Под кожей.

«Скажи, а чайки тоже плачут, Когда их море предаёт? Чайки разбиваются о скалы, Когда их море предаёт».

Рассвет только-только начинает окрашивать небо в ярко-розовый цвет: на улицах шумного города сейчас тихо, только чайки без умолку плачут, пролетая над Невой. В сонном городе пять утра. Игорь стоит рядом с окном в тёмной кухне и пьет горячий кофе — с некоторого времени он, сам того не подозревая, влюбился в этот напиток. Возможно, это случилось в тот момент, когда Дзюба решил самостоятельно приготовить Игорю кофе. Он загорелся этой идеей холодным вечером, когда кофеина в его крови было непозволительно мало, а эмоций и возбуждения — непозволительно много. Не то, чтобы Игорь запрещал ему пить кофе, просто… Ладно. Но если только немного. И то, только потому что кофеин вредит здоровью, Артем. Положи на место эту гадость и не зли меня. Но у Артема были такие детские, восторженные глаза, что Игорь просто не смог ему отказать. Он вообще никогда не может ему отказать, когда Артём смотрит на него своими невозможными, голубыми глазами. Он не смог ему отказать, когда Артем потащил его на колесо обозрения. Веселый, как ребенок, он тогда радовался Питеру на ладони, наверное, не меньше, чем приезду самого Игоря. У Акинфеева на губах играла настоящая, яркая улыбка — он до невозможности любил своего мужчину с детской душой. У него сердце — тахикардит, каждый чертов раз. Но Игорю не страшно влюбляться в него еще сильнее. Каждый раз. Изо дня в день. Тонуть, тонуть, тонуть. Они тогда около двух часов пробегали по магазинам в поисках заветной, подходящей для Артёма турки. Сначала ему не понравился цвет, потом форма, потом: — Ну Игорь, она неудобно лежит в моей руке. Или простое: — Игорь, блять, она мне не нравится, прими это, пойдем в следующий, там точно найдем. Турку они все-таки купили — это случилось в тот момент, когда у Игоря начал дёргаться левый глаз; и это был уже сотый по счету магазин, не то, чтобы Игорь считал. Ему до сих пор кажется, что Артём просто схватил первую попавшуюся, если на то пошло, чтобы не вывести его из себя окончательно и не получить пиздюлей. На которые напрашивался с упорством ребенка. Вернувшись домой под вечер, Игорь еще около получаса ждал гадкий кофе, хотя ему, уставшему и в край заебанному, хотелось просто прижаться к Дзюбе, положив голову тому на грудь, вслушиваясь в сердцебиение, и посмотреть какой-нибудь фильм непонятного содержания. Но он покорно ждал. Ну потому что… Это же Артём. Его личное, персональное, украденное солнце. Кофе кстати тогда ему не понравился совершенно (и это не из-за того, что, когда он пришел за объятиями, его нагло прогнали с кухни), но он кивнул на детский вопрос Артёма со всей той нежностью, на которую был способен. Потому что за счастье в голубых глазах он готов отдать всё. И даже выпить противный кофе. Но более вероятно, это случилось в тот момент, когда Артём, пропахший недавно выпитым с головы до ног, поцеловал его, крепко прижимая к себе. Игоря окутал запах, словно одеяло, на вкус губы тоже горькие, кофейные, но родные и желанные настолько, что он не смог тогда отстраниться. Да и не хотел, если честно. А, может просто из-за того, что от Артема всегда, чего уж там мелочиться, пахло кофе, и Игорь впитал в себя этот запах, сам того не подозревая, ощущал его подкоркой сознания. Иногда — едва ощутимо, еле заметно, иногда — выражено и ярко, но всегда, смешиваясь с Артемовым собственным запахом, создавал такую яркую и вкусную комбинацию, что Игорь млел каждый раз, когда дышал рядом с ним. Он любил целовать Артёма. Вставать на носочки, тянуть на себя, играть с его языком и гладить по спине. Любил, когда его прижимают к стене, наваливаясь всем телом. Любил утыкаться в его шею после долгого дня, когда они оставались вдвоем, любил языком проходиться по длинной ключице, кусая выступающие косточки. Он вообще Артема всего л ю б и л. Да и сейчас до невозможности любит. Так сильно, что сердце замирает на пару секунд, а потом в бешеном ритме пытается пробить грудную клетку. Вылететь убитой птицей прямо к ногам и ждать в ответ ласки. Хотя для чего убитой птице любовь. Она ведь нужна живым людям. А птицам нужна лишь свобода. Бескрайний океан, просторы морей и соленый, напоминающий слезы, ветер. Птицам не нужна любовь. Определенно, не нужна. Он помнит все их моменты так отчетливо, будто и не прошло того огромного количества времени. Помнит, кажется, каждую мелочь: сонную улыбку с утра и поцелуй в уголок губ, теплые руки, обнимающие за талию, яркие поцелуи в шею, теплый шёпот на ухо, комментирующий фильмы, пальцы, скользящие по гладкой коже, и сбитое к чертям дыхание. Но каждая история имеет свой конец. И, может быть, сейчас их история подходит к концу. К логическому завершению скользящих по спине рук. К логическому концу боли в грудной клетке. Не такому красивому, как в книгах, а такому суровому, как в жизни. Игорь давно не верит в легенды, не читает сказки и не проводит параллели. И сейчас он смотрит на пролетающих мимо чаек и думает. Думает, думает, думает. Забивает свою голову мыслями до отказа. Потому что не может не думать. Потому что, возможно, совершил сейчас ошибку. А может… Поступил правильно. — Уходишь, значит? — голос раздается сзади хриплый, надломленный. Больной. Игорь вздрагивает и, если честно, боится повернуться к нему. Потому что знает, что увидит в светлых глазах напротив: невысказанный монолог боли. Напряженная поза, скрещенные на груди руки, сжимающие телефон длинные пальцы. Ему даже не нужно поворачиваться — он все прекрасно помнит и знает. Перед глазами четкая картина, и от нее уже сердце разрывается от боли. А еще он знает, что Дзюба будет молчать. Не скажет ничего. Они перенимают привычки друг друга, и самая поганая, одна на двоих: хранить всю боль у себя под ребрами. Не подпуская никого близко. Особенно, когда эту боль они нечаянно причиняют друг другу. — Я ухожу всего лишь из сборной, Тем, не от тебя же, — выходит все это отчего-то хрипло и звучит погано. Игорь ненавидит врать, потому что Артем давно научился распознавать его ложь. — Ты думал об этом. — Не спрашивает — утверждает. Дышит рвано, надрывно. Он и так все давно знает. Отправной точкой послужило всё. Не было ничего определенного. — Я люблю тебя, — шепчет Игорь, отставляя кружку в сторону, — люблю, и ты знаешь это. Артём молчит. Секунду, вторую. Пытается совладать с голосом. — Тогда почему? Почему позволял, почему именно сейчас хочешь уйти. Вопросы, на которые он никогда не получит внятного ответа. У Артема ничего. Пустота. Черная ебаная дыра. Взгляд в напряженную спину. Взгляд на чаек, летящих за окном на свободу. Мертвой птице нужна лишь свобода. А ему нужны чужие руки по плечам, поцелуи и объятия. Ему нужно спокойствие. Он хотел предложить ему уехать. Бросить все и уехать. Билеты на рейс греют холодную руку. Он не успел совсем немного. Чуть-чуть. Возможно, сейчас все бы было по-другому. Игорь боится повернуться еще и потому, что обязательно плюнет на все это дерьмо и утонет в объятиях Дзюбы, шепча в шею всякую ерунду, извиняясь. Они молчат. Игорь все также смотрит в окно, чувствуя прожигающий взгляд голубых глаз на спине. — Тогда уходи. Я не буду тебя держать. И Артем уходит, оставляя Игоря одного. Уходит в другую комнату, сжигая за собой все пути к отступлению. Игорю пиздец как больно. Игорю просто неимоверно тяжело. Но дома его ждет жена и двое детей. Игоря в Москве ждет рутина. Хватает собранную с вечера сумку, одевается дёргано, чтобы не передумать, хотя сердце рвется от боли на тысячи мелких частей. Игорь знает: Артему сейчас в разы хуже. Но и у них будет время, чтобы к этому привыкнуть. Они справятся. Должны справиться. Вы знаете поверье? Чайка однажды была влюблена в океан. Она любила его просторы, его волны, ласкающие ее бока. Но однажды чайка увидела, как океан целует утес. Так, как никогда не целовал ее. И тогда, гонимая необъяснимой болью, зародившейся в сердце, она со всей скорости влетела в скалистый утес… и разбилась. Утонув всё равно в своём океане. Вот только, кто из них — чайка, а кто — океан? А, может быть, один из них просто утес, в который безнадёжно влюблен океан. Но они никогда не смогут быть вместе. Потому что волны всегда разбиваются о скалы, как чайка разбивается об утес. — Игорь… Я тоже тебя люблю, — бросает надломленно в спину. Игорь уходит, громко хлопнув дверью, оставляя после себя лишь оглушительную тишину. В Дзюбе что-то с оглушительным треском ломается.