По ту сторону мира

Луна блекло стелила свет на пустынные дороги Диканьки. В воздухе стояла влажная тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад и шумом леса под порывами осеннего ветра. По земле пополз липкий туман. Время медленно и неумолимо приближалось к полуночи. Николай сидел на корточках за баней на участке с помеченным Всадником домом рядом с Гуро и Бинхом. Его еле заметно потряхивало, и он то и дело сжимал в потеющих холодных ладонях револьвер. Он даже не знал, почему ему было так страшно – рядом были надежные люди, которые могли в случае чего защитить не только его, но и всю деревню, собственно, поэтому они и находились сейчас здесь. Но раз Всадник был из того, темного мира… значило ли это, что один Гоголь мог с ним справиться? В конце концов, они узнают о приближении душегуба – Бинх разработал план, в котором на все въезды в деревню расставлялась засада, и те, кто увидят Всадника, должны были подать сигнал о том, что он появился – крик зяблика. Заслышав этот крик, Гуро, Гоголь и Бинх должны были встать на изготовку, а когда душегуб выйдет на открытое пространство, пристрелить. Предельно просто. Вот только у Николая что-то испуганно трепетало в душе. «Я должен научиться управлять своим даром. Иначе нам не победить его» Они сидели так уже с полчаса, и за это время не изменилось ровным счетом ничего. Бинх расположился ближе всех к открытому пространству, на которое по их предположениям должен был выехать Всадник, Гуро, наоборот, дальше, а Николай между ними. Писарь все время неотрывно вглядывался в темноту, как будто Всадник вот-вот появится. Он не вертел головой по сторонам – ему было вполне достаточно тепла, исходившего от Якова Петровича, и тем самым доказательства, что он здесь и с ним все нормально. За старшего следователя Гоголь волновался даже больше, чем за себя. Казалось, время давно остановилось, и не течет больше. Они не разговаривали между собой, и если бы не цепкое напряжение, не желавшее отпускать их, Николай давно заснул бы прямо так, привалившись к деревянной стене. Тишина давила и душила, нагоняла панический страх, и хотелось уже услышать хоть что-то, даже чертов крик зяблика или тяжелые шаги лошади, увязающей в грязи… Вдруг что-то изменилось. Неуловимо, незаметно, но Николай почувствовал это изменение в долю секунды. Воздух стал другим, атмосфера переменилась. Как будто в реальность вошло что-то инородное, чужое. Вошло… нет, не может быть. - Он здесь, - одними губами прошелестел Гоголь. - Что? – так же тихо переспросил Бинх. – Исключено, мы же не слышали крик… - Доверьтесь мне, - перебил Николай. – Он здесь. Он умолк так же внезапно, как понял, что не чувствует больше тепла рядом. Писарь медленно повернул голову, не решаясь увидеть то, чего так боялся, и застыл – Яков Петрович исчез. А вместе с этим они с Александром Христофоровичем услышали отдаленные, но явственные звуки борьбы. *** Яков Петрович не понял, как оказался на дороге. Такое впечатление, что ноги сами понесли его прочь от Гоголя и Бинха, и он даже моргнуть не успел, как оказался посреди разбитой колеи диканьковской центральной улицы. И если бы просто так оказался, было бы всяко лучше, чем его положение сейчас – он стоял прямо в нескольких метрах напротив Всадника. Как это было возможно? Они же не слышали условного крика, а все въезды, они же и выезды, строго под наблюдением. Неужели душегуб убил всех прежде, чем они сделали свою работу? Или он не въезжал, а просто… появился посреди деревни. Стратегически отступать было некуда, бежать тоже было бесполезно. Оставалось одно – принять бой. Гуро, не тратя ни секунды более, выхватил шпагу из ножен, замаскированных под трость, и выставил ее впереди себя, защищаясь. Всадник медленно вытащил меч и спрыгнул с лошади. Казалось, идти по грязи для него вообще не представляло никакой сложности, и он, постепенно ускоряясь, уже подлетел к Якову Петровичу как черный вихрь. Тяжело лязгнул металл, брызнули даже искры. Гуро был отменным фехтовальщиком, но нужно было признать – в бою с таким противником, как Всадник, было очень нелегко, и если начинал он браво, нападая первым, то через некоторое время уже блокировал удары, лишь изредка делая выпады сам. Срочно нужно было придумать тактику отступления, иначе он выдохнется окончательно. А Всадник, казалось, и не устал совсем. Гуро краем глаза осмотрел местность рядом – вот справа на участке есть рядом с хатой темный сарай. Он-то и подходил для осуществления его плана отступления. В темноте можно было хоть ненадолго укрыться от Всадника, тем самым выиграв немного времени на отдых. План, конечно, был не ахти какой и держался пока что на одном честном слове Гуро, но другого в разгар ожесточенной схватки придумать было нечего. Яков Петрович начал потихоньку отступать, пятясь по направлению к сараю. Удивительно, но он добился желаемого эффекта – Всадник начал давить его вперед, и вскоре Гуро уже ввалился в дверь, слава тебе, Господи, открывающуюся внутрь сарая, и молниеносно закрыл ее на засов. Он отполз за какой-то стол рядом со стеной и привалился к нему, вытирая лоб рукой и осознавая, что она саднит. Яков отнял ее от лица и перевернул – так и есть, на тыльной стороне ладони краснел глубокий порез. Следователь даже не заметил в пылу схватки, что его ранили, а теперь рука болела. Гуро зашипел и попытался вытеснить боль из головы. Это ему удалось, особенно после того, как Всадник, толкнувшись раз в закрытую дверь, просто снес ее с петель. И бой продолжился. Гуро не знал, сколько они бились. Он не видел лица Всадника, и превратился сейчас в нечто механическое – машинально, как заведенный, блокировал и отбивал удары, крутился на месте, отпрыгивал или шагал вперед, но мыслей при этом в голове не было. Было неожиданно пусто. Поэтому он и не заметил, как все вокруг начало гореть. Опомнился он только тогда, когда пламя лизнуло его через брюки сзади, и он, охнув, чуть не насадился грудью на меч Всадника, подавшись вперед. Он был истощен. Он не знал, сколько еще сможет выдержать этой безумной дуэли. Жар опалял лицо и руки, а едкий дым лез в глаза и нос. Огня становилось все больше, и Гуро подумалось, что он задохнется быстрее, чем кто-то из них кого-то убьет. Впрочем, он даже начал сомневаться в том, что Всадника действительно можно убить. - Яков Петрович! Нет! – вдруг услышал он сквозь треск огня и звон их мечей дикий крик. До боли знакомый голос… «Гоголь» Он обернулся всего на мгновение, пытаясь разглядеть писаря, но этого было достаточно, чтобы Всадник воспользовался его промедлением и подсек так, что следователь упал на пол. Душегуб явно хотел быстрее расправиться с надоевшим уже Яковом. Он небрежно шагнул вперед, занося меч… и застыл, пораженный быстрым и точным ударом в сердце. Гуро отчаянно закашлялся, обеими руками держась за ручку шпаги и вкручивая ее еще дальше в чужую плоть. Проклятый дым застилал глаза, мешая нормально видеть, но он должен был узнать, кто скрывался под капюшоном. Из последних сил он откинул ткань, и его взору предстал почти что голый череп с висящими на нем лоскутами кожи и глазными яблоками. Даже если бы это был кто-то из деревни, определить невозможно. Всадник открыл рот и издал хрип, оседая на пол. Яков упал вместе с ним, понимая, что душегуб наконец мертв. Он уже хотел было закрыть глаза и провалиться в спасительное забытье, как вдруг увидел сквозь пелену дыма и набежавших из-за него слез, что от плоти Всадника отделяется какой-то черный сгусток. Не геометрическая фигура, как можно было бы себе представить, а клякса. Черная клякса, которая слетает с кончика пера и неприятно шлепается на бумагу, превращая чистый лист с записями или без, в испорченный. Клякса на мгновение зависла над лежащим на полу Гуро, а затем вдруг шлепнулась на грудь следователя, будто пытаясь въесться в него. Легкие обожгло, и Яков впервые за много лет закричал от боли. Казалось, что его сейчас прожжет насквозь. Черная клякса все продолжала и продолжала всасываться в его тело, и Гуро кричал. Он катался по полу, пытаясь содрать это с себя, но все тщетно. По его лицу текли слезы, смешиваясь с кровью от разбитой губы, и Яков чувствовал, что еще немного – и он не выдержит. Все закончилось так же внезапно, как и началось. Боль утихла, вместе с ней начал потихоньку пропадать пожар. Гуро с трудом поднял голову и увидел, что возле двери огонь расступился настолько, что можно было выйти. Шатаясь, как пьяный, он поднялся, и, выставив руки вперед, медленно пошел к выходу. Было холодно. Очень. Он вывалился из почти полностью сгоревшего сарая на свежий воздух, и сразу же упал в мокрую траву. Голова кружилась, и поднять ее было невозможно, как и пошевелить другими частями тела. - Яков Петрович! Яков Петрович… Над ним склонились темные пятна, в которых Гуро с трудом опознал Гоголя и Бинха, и еще каких-то людей. - Не умирайте, - голос Николая был ближе всех, и следователь почувствовал, как его голову подняли на руки и положили на что-то мягкое. Сверху что-то капнуло на его лицо, а потом еще и еще. – Пожалуйста, Яков Петрович…