По ту сторону мира

Темнота окутывала его со всех сторон. Он не понимал, что происходит, попытался вырваться – безрезультатно. Он не понял даже, шевельнулся ли он хоть на йоту, или нет. Он поморгал, но темно было как с закрытыми глазами, так и с открытыми. Он ослеп? Что происходит? Куда он попал? Почему он открывает рот, но не может издать ни звука, только полузадушенный хрип, и тот слышится, как сквозь подушку? Хотелось возвратиться в привычную реальность. Покинуть это… место? Он не знал, как это назвать. Вроде и реальность, но такого не могло быть. Ведь не могло же?.. Не хотелось верить в то, что все, произошедшее с ним, случилось взаправду. Это невозможно. Он снова попытался закричать, но все без толку. Такие же хрипы, сквозь которые слышно… что?! - Яков Петрович! – услышал он далекое и какое-то очень знакомое и родное. – Яков Петрович. Значит, он еще может выбраться. Нужно только понять, как. Кто это кричит? Он не помнил. Кто-то, кто ему очень дорог. Таких людей ничтожно мало… он прислушался. Точно не матушка, и не отец, а значит… появился в его жизни совсем недавно, но он успел так привязаться к нему, это, это… - Коленька, - выдохнул Гуро и распахнул глаза. В них тотчас же после такой беспросветной темноты ударил свет, но следователь боялся зажмуриться, только часто-часто заморгал, привыкая к освещению, оказавшемуся на поверку тусклыми бликами нескольких свечей. За окном было темно, и непонятно было, продолжалась ли ночь, или уже наступила следующая. Воспоминания произошедшего потихоньку возвращались, как и то, как он только что назвал писаря, сидевшего у изголовья кровати и смотревшего на него во все широко раскрытые красные от слез глаза. - Николай Васильевич, - прокашлялся Гуро. – Что с вами? И что было со мной? Сколько времени прошло? Гоголь, казалось, потерял дар речи, но спустя несколько секунд очнулся, подскочил на стуле и, налив из стоявшего тут рядом графина с водой половину стакана, протянул его следователю: - Вот, выпейте воды. Вы бились с Всадником в каком-то сарае, который горел… вас ранили, вы надышались дымом, чудом вышли на улицу, и потеряли сознание. Вы пролежали так сутки. Гуро отпил немного воды. Затем сделал небольшую передышку, и осушил весь стакан. Значит, уже наступила следующая ночь. - А Всадник? - Александр Христофорович и Тесак нашли обугленный скелет, когда сарай догорел. - Хорошо, - Гуро кивнул головой, и тут же пожалел об этом – в виски словно молотком ударило. Гоголь глубоко вздохнул, и на его бледных щеках появились влажные дорожки. - Я думал, вы умрете, - ломающимся голосом произнес он и опустил голову. Яков изумленно воззрился на писаря, как будто увидел его в первый раз. Неужели эти его чувства действительно серьезны? - Николай… - начал он, но Гоголь его перебил. - Яков Петрович, - писарь поднял глаза и взял холодную ладонь Гуро в свои, - обещайте, что останетесь живы, во что бы то ни стало. Следователь потрясенно молчал, и, наконец, ответил: - Ну, я просто… - Просто обещайте, - помотал головой Гоголь, сжимая пальцы Якова Петровича. - Обещаю. Уголки губ Николая немного приподнялись в слабой улыбке: - Так-то лучше. А потом он вдруг наклонился к старшему следователю и поцеловал. Робко, неумело, смазано, но совершенно искренне. В голове Гуро не осталось ни одной мысли – он застыл, позволяя Гоголю делать то, что он хочет. Непослушные волосы писаря щекотали его щеки, и усики над губой оказались жестче, чем он представлял, – ну кого он хотел обмануть, конечно, представлял, – но это было по-настоящему. Яков ведь думал до этого момента, что Николай ведет такую игру… невозможно было так следить, пристально разглядывать, а потом краснеть и смущаться, на самом деле. Каким же он был дураком, раз ничего не понял сразу. Гоголь, наконец, оторвался от Гуро. Следователь взглянул на него, на его раскрасневшееся лицо с все еще не высохшими слезами, приоткрытым ртом и покрасневшими щеками, и подумал, как же он прекрасен. - Яков Петрович… - начал он. - Молчите, Коленька, - с нажимом произнес Гуро, привставая на руках – теперь телодвижения было совершать гораздо легче, силы с невероятной быстротой восстанавливались. Голова уже совсем не была такой тяжелой, и тело, казалось, было еще здоровее и сильнее, чем до схватки с Всадником. Следователь потянулся, стаскивая Гоголя на кровать, даже не скрипнувшую под двойным весом. Писарь попытался было дернуться: - Вы же только начали восстанавливаться… - Со мной все в порядке, - отмахнулся Гуро, уже сам целуя Николая. С ним действительно уже все было в порядке, но это он обдумает позже. Расстегнуть рубаху Гоголя не составило труда, свою он в нетерпении сорвал через голову. Он уже целовал писаря куда придется, в губы, в шею, плечо, нос… останавливаться не хотелось, но когда он дошел до штанов, пришлось немного повозиться, прежде чем избавиться от них. Николай лежал распластанный под ним, и лишь только тихо охнул и застонал, когда Гуро вошел. - Тише, а то услышат, - Яков прижал палец к его губам и толкнулся. Гоголь выгнулся под ним, и, словно в бреду, повторял «еще, еще, пожалуйста». И Гуро с удовольствием внял его мольбам, цепко ухватив за бедра и давая это еще. Хотелось большего. - Какой же ты, - ритмично вбиваясь в писаря, прошептал Яков Петрович, сам не замечая, как перешел на «ты», - горячий. - Как и вы, - прерывисто ответил Гоголь и закатил глаза от удовольствия, когда Гуро немного поменял угол проникновения. – Яков Петрович, я скоро… Следователь наклонился к нему, не останавливая ставшего более размашистым движения, и поцеловал глубоко и совершенно собственнически. Николай под ним забился, и спустя несколько мгновений к разрядке пришел и Гуро, соприкасаясь влажным от пота лбом с писарем. Слишком хорошо. … Они лежали на кровати, голова Гоголя покоилась на груди старшего следователя. - Яков Петрович, - сонным голосом позвал Николай. – Я вас люблю. - А я-то как тебя люблю, - улыбнулся Гуро, невесомо целуя писаря в макушку. – Старый дурак…