По ту сторону мира

Настоящее время.

Гуро как будто очнулся после сна. Зачем он снова вспомнил все это? Нет, на самом деле, он никогда и не забывал. Все эти шесть лет, неизменно, каждый день вспоминал и бесконечно винил себя в том, что все получилось вот так. Он мог это все изменить. Мог? Всегда можно что-нибудь сделать, всегда есть выход! Но он его упустил. Убийства в Диканьке прекратились сразу же. Горгония и ее брат насытились и покинули эти места – как покинула чета Данишевских свое поместье, и как сам Гуро уехал из деревни в Петербург, забрав с собой то, во что превратился его Николай, и никому ничего не рассказав. Через год Яков для виду женился на девушке Марии, обосновался в доме, но его молодая жена умерла в родах, оставив Гуро дочку. Старшего следователя смерть жены почти не тронула, но дочь он полюбил. Чья бы она не была, это был его ребенок. И вот теперь она увидела Николая. Конечно, она ни за что даже не предположит, что это живой – Гуро верил, что писарь жив и слышит его – человек, но расспрашивать будет долго и упорно, пока Яков все ей не выложит. Наверное, дочь решит, что он спятил. Хотя, может, и поверит в плохую сказку о злых монстрах, она же еще ребенок. Пусть и не по годам сообразительный и проворный, но ребенок. - Коленька… - прошептал Гуро, сжимая холодный мрамор вытянутой ладони писаря. – Прости меня, любимый, мой хороший, мой родной, прости меня за то, что все сделал не так… я все слышал и чувствовал тогда, но не мог прорваться к тебе и защитить, прости. Я не могу так больше… По щекам следователя покатились слезы. Он сломался. От бесконечной тоски, вины на своих плечах, он устал от того, что его писарь так близко, но так далеко… да, может, он и жив, но пора было взглянуть правде в глаза – он не здесь сейчас, а где-то там, в темном мире. От невозможности прикоснуться к теплой живой коже, заглянуть в эти глубокие синие глаза и услышать, как эти губы произносят тихо «Яков Петрович…» сердце разрывалось в клочья. Они медленно оседали в душе Гуро, и он чувствовал каждый клочок как осколок, проходящий через плоть. - Если бы я только мог все изменить… - бормотал он, поминутно коротко всхлипывая. В нормальном состоянии он никогда бы не позволил себе так плакать, но последние шесть лет его состояние было слишком далеко от нормального. – Я никогда не прощу себе этого… я должен был остановить и Всадника, управляющего мной, и Горгонию, но я сам развернул тебя навстречу смерти. Я пытался вырваться из-под контроля демона, но оставался недвижимым, и даже не мог подать тебе хоть какой-нибудь знак, что это на самом деле не я… Коленька, прости. Николай смотрел в потолок, как всегда, испуганно, с широко открытыми глазами. Рот слегка приоткрыт, и на губах словно застыли слова «мне что-то нехорошо». Гуро казалось, что он знает каждый миллиметр этого лица. Столько лет он смотрит на него по нескольку часов, столько лет видит один и тот же сон по ночам. Он готов видеть лицо Николая каждый день, каждый час. Только бы он был живым… Яков привстал, наклонился и поцеловал холодные губы. Он делал это очень и очень редко, только когда ему становилось невыносимо плохо – раза два до этого момента. Казалось, что мрамор сегодня холоднее, и Гуро прижался своим лбом ко лбу Николая и переплел свои пальцы с пальцами вытянутой руки. - Прости меня… Николь не могла слышать это. Севший дрожащий голос отца, он никогда таким не был. Яков Петрович всегда был сдержанно-ироничным с окружающими, и ласковым, но иногда чуть суровым с дочерью. Неужели все то, что он говорил только что, действительно произошло на самом деле? Отец не стал бы так переживать из-за того, чего не было. - Папенька, - почти неслышно произнесла девочка, осторожно заходя в комнату и обнимая Якова. – Папенька, не плачь. Гуро вздрогнул было, и хотел оттолкнуть дочь, но осознал, что она просто не хочет, чтобы ему было плохо. - Иди спать, милая, - через силу спокойно произнес он, гладя Николь по голове. – Со мной все будет в порядке. - Не могу, - кажется, девочка сама была готова расплакаться. – Ты так грустишь… я никуда не пойду, пока ты не улыбнешься, - твердо произнесла она, глядя на отца снизу вверх. – Расскажи, что случилось с Николаем? Ты же ни в чем не виноват, папа, правда? Гуро прикрыл глаза. - Виноват, Николь. Я очень сильно виноват… *** На этот раз он опять очутился в лесу. Что это, снова? Снова та бесконечная погоня, от которой легкие горят огнем, не получая воздуха, ноги подкашиваются и перестают даже двигаться, а в голове набатом стучит кровь? Он не выдержит. Не сможет больше. Он затравленно оглянулся, но преследования не было. Луна освещала пространство между деревьями, и там было пусто. Значит, он в этом лесу один. Он медленно брел по траве и корням, огибая сосны, не чувствуя времени. Луна не уходила с той точки на небе, где появилась впервые, и ему начало казаться, что время не идет совсем. Наконец, он вышел на опушку и увидел реку. Ту самую реку, тот самый обрыв, ту высокую траву. Я не хочу быть здесь. Он снова попал в кошмар? С той лишь разницей, что было пусто. Но воспоминания из памяти не стираются, и он, словно ведомый кем-то, прошел вперед и встал на то же самое место, на котором стоял, когда умер. Кажется, трава была примята вокруг, но это было неважно. - Ну, здравствуй, - послышался сзади знакомый голос, от которого стало вдвойне мерзко. Он медленно повернулся, встречаясь взглядом с Лизой. Теперь она не способна причинить ему вред. - Чего еще тебе от меня нужно? – бесцветно спросил он. - Да, в общем-то, ничего, - пожала плечами Горгония и переступила копытами с места на место. – Повидать захотелось. Братец себе новое тело подыскивает, вот, думаем, может, посетить Якова еще раз? Он сжал кулаки до побелевших костяшек. - Не смей, тварь, - прошипел он, делая шаг к девушке. Она насмешливо смотрела на него. - Что, забыл уже, как он называл тебя, а потом развернул ко мне? По-моему, тебе стоит перестать уже думать о нем. - Действительно, что это я. Яков Петрович никогда меня не любил, а только использовал. Но ведь ты сама убиваешь не только грешников, зачем нужно было давать мне вступать с ним в… отношения? – спросил он. Горгония хищно улыбнулась. - Столько времени думал, и вот теперь дошло. Я просто хотела сделать тебе больно, так, как ты сделал мне. Я ведь действительно испытывала к тебе чувства, - она усмехнулась. – Ты особенный Темный, как магнит для нас. И мавка та по уши была в тебя влюблена, только ты не видел этого. И я, попутал меня кто. Может, дело в твоем даре? Хотя, - протянула девушка, - он тебе не поможет. Ни сейчас, ни потом. Если бы по-обычному умер, мог бы выбраться обратно в мир живых, а теперь навечно тут останешься. Он готов был ударить ее. Не один раз, но сдержался. - Ты получила, что хотела? – только и произнес он. Змеи на голове Горгонии агрессивно зашипели. - Вполне, - ответила она и отступила на шаг. – Прощай, Николай Васильевич. Проведи тут свою вечность. Кентавриха растворилась в тумане, как будто и не было ее тут только что. Он обессиленно упал на колени на мокрую траву. Сколько времени прошло, как он находится в этом мире? Он не знал. Пытался считать, но ничего не получалось. «Тебе стоит перестать уже думать о нем». Нет, он не перестанет. Потому что последнее, что он помнит перед тем, как умер – слезы на безразличном лице демона. *** - Что ты сказала, милая? – переспросил Гуро, во все глаза глядя на дочь. - Я сказала, - повторила девочка, - что тебе стоит поехать в Диканьку, отыскать эту Горгонию и заставить ее превратить Николая обратно в живого человека. Она спрыгнула с коленей отца и невесомо провела рукой по холодному мрамору волос Гоголя. - Ты его очень любишь, - тихо добавила она. – И ты ни в чем не виноват, но если все же считаешь, что сделал не все, то поезжай туда, найди эту девушку, и верни Николая к жизни. Спокойной ночи, папенька. Николь кивнула застывшему в шоке отцу, и вышла из комнаты.