Summertime

Поля такие же прекрасные, какими Юнги их помнил. Трава зелёная, густая, и солнце, что светящимся шаром висит над головой, яркое. Вдалеке видятся рисовые поля, мужчины с женщинами, что работают, перекинув мешки через плечи. Чуть ближе дома, какие-то больше, какие-то меньше. Юнги помнит, что дом семьи Тэхёна самый большой по сравнению с остальными, и всё из-за того, что они, можно сказать, старейшины деревни. Так же здесь есть пару запасных домиков для гостей, в которых они останавливались в прошлый раз. Сокджин настаивал на том, чтобы Тэ жил в доме со своими бабушкой и дедушкой, но младший отказался, желая спать в доме со своими друзьями и не оставлять их одних. Юнги чувствует, что, пока он смотрит на всё это, им овладевает желание провести в этом местечке ещё неделю дополнительно. Птички щебечут. Он слышит смех детишек, что, наверное, играют на полях. — Вау, — выдыхает Чонгук. Он оборачивается, глядя на младшего. Лицо Чонгука горит изумлением. Широко распахнутые глаза сияют, когда он оглядывается. Лучи солнца падают на мальчишку, освещая и подчёркивая правильные черты. Он потрясающий. Розовые губки младшего приоткрылись в благоговении. «Божественный,» — думает Юнги и, может, даже говорит это вслух. Он не может знать точно. И никто ему ничего не говорит. Но, если честно, сейчас это совсем не имеет значения. — Так красиво, — шепчет Чонгук. — Очень, — тихо соглашается Юнги, глаз не отрывая от младшего. Наконец, Чонгук поворачивается к нему лицом, и щёки его краснеют, когда он понимает, куда направлен взгляд Юнги. — Деревня очень красива, — бормочет он. — Ты был прав. Юнги не отвечает, лишь протягивает руку, чтобы в следующее мгновение ухватиться за ладошку Чонгука и притянуть его к себе. Младший целует его так сладко, так мягко и нежно, так… По-Чонгуковски. — А ты ещё красивее, — говорит Юнги. Он знает, что на самом деле Чонгук уже привык к его слащавым признаниям, но мальчишка всё ещё продолжает смущаться и прятать лицо, утыкаясь в шею Юнги. — Я люблю тебя, Юнги. — И я тоже тебя люблю, — тихо признаётся он, щипая младшего за щёчку. — Ты мой драгоценный малыш, не так ли? Чонгук кивает, румянец заливает его счастливое личико. — Твой. Юнги внутренне тает, да и внешне тоже, сцепляя их ладони и переплетая пальцы. — Знаешь, насколько прекрасно ты бы выглядел в свете заката? — Не так прекрасно, как… -…В самом деле, ты бы выглядел чертовски великолепно, — поправляет его старший. — Хочу показать тебе одно миленькое местечко перед ужином. — Для фоток? — наивно предполагает Чонгук, на что Юнги усмехается. — Не совсем, вообще-то для этого, — он прижимается к Чонгуковым губам в глубоком поцелуе, быстро отстраняясь. — Ну и, конечно же, для фоток. Чонгук одобрительно мычит, сжимая ладонь старшего. — Держу пари, вот ты будешь выглядеть реально горячо в свете заката. — Да? — То есть… Ты выглядишь сексуально во всём и всегда, так что… Да. Юнги смеётся. — Льстишь мне, да, ребёнок? — Возможно, — Чонгук улыбается, пожимая плечами. — Цени, что имеешь. — Я и так это делаю, куколка. — Ну же, ребят, идём! — довольно грубо прерывает их не кто иной как Пак Чимин. — Вы не можете просто стоять и ворковать друг с другом весь чёртов день, у нас так-то есть ещё хижина, до которой нужно допереть! — Йа, Пак Чимин, я вообще-то твой хё-хмх… — в такой же манере спешит ответить Юнги, пока Чонгук не зажимает ему рот рукой. — Мы в деревне, так что не кричи, — ругается младший, и Юнги успокаивается, извиняясь поцелуем. — Мы уже идём, хён! — отвечает он, хватая своего парня за руку. — Пошли, Юнги-ним. — Юнги-ним? — повторяет Юнги, слегка сбитый с толку. — Что это за чёрт и что он значит? — Это микс «Юнги» и «хённима». Я только что придумал, — объясняет Чонгук, едва ли не светясь от гордости. — Умно, правда? — Нет. — Ох, заткнись, — ворчит младший, таща его за собой вперёд. — Давай быстрее перебирай ножками, хённим. — Зачем? Это… — Все нас уже заждались, так что не мог бы ты, пожалуйста… -…Тогда скажи им, чтоб не ждали, и всё. Ты же знаешь, как медленно я… -…Юнги! Юнги в поражении вздыхает и набирает темп, на что Чонгук что-то невнятно бормочет, топая рядом с ним. — Это случилось! Наконец-то они решили присоединиться к нам, — дразнит их Хосок, когда они подходят к ребятам. — Я думал, что мы успеем дойти до дома ещё до того, как вы сделаете хоть шаг. — Я был занят, — невозмутимо отвечает Юнги. — И чем же? — Восхищением красотой, конечно же, — Мин умудряется держать каменное лицо, глядя вперёд. — Красотой деревни? — Неа. В тот же момент лицо Чонгука вспыхивает ярко-красным. — Юнги, заткнись. — Эй, я ничего не говорил, — усмехается старший. — Пока что. Чонгук жалобно скулит, зарываясь лицом в шею Юнги и прижимаясь к нему, пытаясь спрятаться от остальных ребят. — Это не работает, мы всё ещё видим вас, — фыркает ЧжонГю. — Тогда вы все можете просто пойти в задницу. Спасибо. Юнги с нежностью оглаживает щеку младшего. — Даже я? — Особенно ты, — отвечает Чонгук без капельки злобы в голосе. Это особо чувствуется, когда он мягко чмокает Юнги в пальчик. Юнги смеётся. — Ты мой маленький милун. — У меня намного больше мускулов, чем у тебя. — Я люблю тебя, зайка. Чонгук на это хмурится. — И я тебя, даже если ты немножко туповат и хромаешь. Все остальные взрываются (по мнению Юнги, слишком уж преувеличенно-наигранным) смехом. Юнги играюче обижается, показывая грустную моську, но он вновь чувствует, как сердце его тает, растекаясь по внутренностям жижей, когда младший улыбается ему ангельской улыбкой. Мальчишка вновь прижимается в поцелуе к руке Юнги. — Ты самый лучший, — тихо хихикает он. И, честно говоря, Юнги не может жить без этого.

* * *

— Куколка, ты идёшь? — Прекращай со своими грязными словечками, Мин Юнги, — шипит Чонгук, бросая грязную одежду в маленькую плетённую корзинку для белья. Завтра на рассвете им нужно будет проснуться рано-рано, чтобы постирать её и повесить сушиться. Также, завтра им нужно будет идти с несколькими местными к ближайшему колодцу, чтобы набрать воды перед завтраком. — А я и не занимаюсь чем-то таким, — усмехается Юнги. — Ты ведь мой малыш, не так ли? И ты также кукла. — Кукла, обладающая достаточной силой, чтобы поднять тебя и бросить в коровьи какашки, — парирует Чонгук, но видно, как уголки его губ дёргаются в улыбке. — Йа, следи за языком, не уважающий старших говнюк. — Твой не уважающий старших говнюк, — говорит Чонгук, глядя на него своими огромными и безумно милыми глазами и вытирая волосы полотенцем. На нём чёрные спортивные штаны и обычно-типичная для него белая футболка. От него тянет привычным запахом геля, что он использует дома — должно быть, Чонгук налил их в маленькие бутылочки, специально созданные для поездок и подобных путешествий. Младший всегда был чрезмерно чувствительным к запахам. Внюхиваясь, Юнги может учуять запах фруктов, солнца и цветов — мальчишка пахнет весной. И Юнги влюблён в это. — Не используй это как оправдание, — вместо того, чтобы озвучить мысли, говорит он с игривым предупреждением. — А я и не занимаюсь чем-то таким, — весело отвечает Чонгук. — Всего лишь говорю правду. Или ты не хочешь, чтобы я был твоим говнюком? Потому что, я уверен, Тэтэ-хён… — Тогда ты можешь сразу свалить отсюда к нему, — говорит Юнги, но, вопреки словам, обнимает младшего за талию, крепко прижимая к себе. Он знает, что они просто шутят сейчас, но Чонгук — его малыш, и ему совсем не хочется думать, что всё могло или может быть по-другому. Никогда. — Раз уж ты думаешь, что Тэхён будет любить тебя больше, чем я. Взгляд Чонгука смягчается. — Я так не думаю. И, в любом случае, это как-то фу-фу-фу. Тэ мне как брат, — бурчит он, чмокая Юнги в щёку. — И я люблю тебя, очень-очень, сильно-сильно. Юнги невольно улыбается словам младшего. — Я знаю, зайка. И я тебя очень сильно люблю. Так ты будешь милашкой и пойдёшь со мной? — Куда? — Чонгук в недоумении наклоняет голову, напоминая щенка. Неописуемо очаровательно. — Местечко, о котором я тебе уже рассказывал, туда, откуда закат выглядит очень красиво. — Ох! — лицо Гука озаряется пониманием. — Уже совсем скоро заход солнца, не так ли? Аджума сказала, что он будет в шесть. — Ага. Хватай свою камеру. Мы же закончили всю работу на сегодня, не так ли? — спрашивает старший. Чонгук кивает. — Бабушка с дедушкой Тэ сказали, что нас будут занимать работой с самого рассвета и до трёх часов дня. Так же у нас есть час на обед и за полчаса до конца время чая. — Тогда почему ты закончил всё пару минут назад? — Я не работал… Меня тоже освободили в три, — объясняет Чонгук. — Просто играл с детишками. Тэ познакомил меня с ними. Они такие милашки. И я научил их кидать тарелку для фрисби так, чтобы она поворачивалась и возвращалась к ним, совсем как бумеранг, — он наклоняется вперёд и говорит заговорщицким тоном, будто рассказывая большой секрет. — Только не говори Чимин-хёну, что я их этому научил. — Почему нет? — Потому что именно он научил нас с Джихённи этому трюку, когда нам было где-то по пять или шесть лет. Если я когда-то копирую его, даже если это происходит случайно и бессознательно, ты знаешь, что он говорит? — Что? — Чонгук, Юнги искал… Ох, — Хосок замирает у входа, глядя на парочку, что устроилась в уголке. — Что вы здесь вдвоём делаете? — Ничего. Вообще я хотел показать Гуки кое-что, — быстро отвечает Юнги. — Мы же прямо сейчас свободны, верно? Им же не понадобимся мы для работы или чего-нибудь такого? — Ты им точно не понадобишься, — фыркает Чон-старший. — Вдруг ты возьмёшь что-нибудь в руки, и лишний вес сломает их, а ветер сдует к чертям. Вообще, странно, что ты шире Чонгука. — Да-да, — с умным видом кивает Чонгук. — Но, нет, — ухмыляется Хосок. — Сейчас мы свободны. Каждый день после трёх часов дня, помнишь? — он поворачивается к младшему. — Кстати, что ты думаешь об этом, Чонгуки? Знаю, прошёл только день, но это уже новый опыт, верно? Чонгук с энтузиазмом кивает. — Здесь здорово! Утомительно, конечно, но в хорошем смысле. Как, например, после танцевальной практики или чего-то подобного. — Да-да, усталость, полная удовлетворения, ты о ней? — Ага. И тут очень красиво. И люди действительно хорошие. — Знаю. Когда Тэ сказал нам, что в деревне нужно будет работать, помогая людям, мы были уверены, что скорее всего всё всем испортим, — с ностальгией говорит Юнги. — Ибо мы не были приспособлены к такому образу жизни. Но нас быстро многому научили. — Это даже не работа, а… награждение? — соглашается Хосок. — Показывает всё с другой стороны, не так ли? — Да, — отвечает Чонгук. — Я рад, что приехал сюда. — Как и я, — с улыбкой говорит Хосок. — А сейчас, Юнги-хён, если ты всё-таки хочешь показать ему закат со своего «местечка», то тебе лучше пойти прямо сейчас. До туда добираться где-то пять-десять минут. — Ох, верно, — спохватившись, говорит Юнги, после с благодарностью глядя на Хосока. — Спасибо, Хоби. Идём, куколка. На лице Чон-старшего расцветает широкая дразнящая улыбка. — Куколка? — Чёрт подери, заткнись и свали с моего пути, — ворчит Юнги, и Хосок прыскает в кулак, когда Чонгук пихает старшего локтём за грубость. — Ох, и Гуки! — вдруг вспоминает Хосок. — Чиминни искал тебя. Спроси, что ему нужно было, прежде чем уйти. Он на улице, играет в фрисби с детишками. Чонгук жалобно стонет, слабо поднимая руку и показывает Хосоку большой палец. — Что случилось, малыш? — с явным беспокойством спрашивает Юнги. Младший хихикает. — Ничего такого. Просто… Он понял, что это я научил детей трюку с фрисби. — И что в этом такого? — спрашивает Юнги, прежде чем вспоминает, что именно об этом они говорили до этого, пока их не прервал Хосок. — Ох, да, что там Чиминни говорит, когда ты делаешь что-то похожее на то, что делает он? — Ах, точно, я ведь об этом тебе рассказывал. Окей, итак, когда я делаю что-то, отдалённо напоминающее то, что делает он — абсолютно случайно, хённим, — он говорит… — Йа, Чон Чонгук! Они резко оборачиваются, чтобы наткнуться на раздражённого Чимина, идущего за ними. — Ты научил их играть в фрисби! Чонгук хмурится. — Да, научил. И что? — «И что?» Ты не можешь просто брать и делать вот так вот! — Что… Почему нет? Эта игра не принадлежит тебе! — Но это я научил тебя этому чёртовому способу! — И что? — И что? И что? Экскьюз ми, но, Чонгук, ты не должен копировать меня во всём! Чонгук ужасается. — Фу, нет! Я не копирую всё, что ты делаешь! Я действительно хочу жить, спасибо, хён. — Ты маленькое… — Чимин в шоке открывает рот, хлопая губами, словно рыбка. — Говоришь такие вещи, а потом используешь формальности? — А разве ты не этого от меня добиваешься? Юнги с некой забавой наблюдает за их пререканиями. Раньше он никогда не видел эту сторону их дружбы. Обычно Чимин просто обожает Чонгука, балуя и нянчась с ним, словно старший брат. Наблюдает за ним, ухаживает и присматривает почти 24/7. Чонгук же возвращает всю любовь в двойном размере, дразня, шутя и игриво кусая за плечи, отчего Чимин мягко смеётся, с нежностью глядя на младшего. В конце концов, когда приходит время расставаться, Чимин захватывает голову Чонгука в плен, натирая макушку, а тот лишь пищит, будто ему больно, прежде чем промурчать «саранхэ, Чимин-хён». Именно в такие моменты, как этот, когда Чимин ругает Чонгука и когда Чонгук яро спорит в ответ, Юнги вспоминает, что они всё же выросли вместе, совсем как настоящие братья, и поэтому, конечно, они часто воюют между собой и спорят, как это делают друзья. Ну и братья, да. — Окей, во-первых, на тебе чёрные спортивные штаны, — выводит из задумчивости Чиминов голос. Его губы слегка подрагивают в улыбке, да и Чимин выглядит более соперничающим, нежели действительно раздражённым, как и Чонгук. — И что, если так? — парирует Чонгук. — На тебе чёрные спортивные штаны, как и на мне. А это значит, что ты скопи… — Нет! — шипит младший. — Мои намного темнее твоих, видишь, твои более тусклы… -…Тебе что реально настолько нравится твой хён? — Нет, — обрывает Чонгук. Юнги уже не может сдерживать смех, так как младший так легко и просто говорит абсолютную ложь. Чонгук обожает Чимина каждым дюймом своего существа, и все об этом знают. — Послушай сюда, ты можешь копировать меня столько, сколько хочешь, но тебе никогда не победить меня, — усмехается Чимин. — Потому что, что бы ни произошло, я всегда буду впереди тебя. А знаешь, почему? Чонгук закрывает уши руками, пыхтя: — Нет, нееет, только не говори эт… — Потому что я первым родился в Пусане! Наступает тишина. Юнги слышит, как между этими двумя посвистывает ветер. И он уверен, что в этот момент открыл рот, выглядя совершенно глупо. Но его это не волнует, ага. Чонгук выглядит так, будто его физически и морально избили. — Почему ты всегда это говоришь, совсем как старик, и это такой отстой… -…Потому что это правда, — напоминает Чимин. — Ну, а сейчас я пойду и покажу детишкам другие крутые трюки, о которых ты не знаешь. А знаешь, почему ты о них ничего не знаешь? — Не… — пытается вставить Юнги, но Чимин игнорирует его, добивая: — Потому что я родился в Пусане первым, — он улыбается и машет им ладошкой. — А теперь иди и насладись свиданием с хёном! С каждым разом он становится всё более и более романтичным, и это… странно. Позвать тебя смотреть на закат вместе? Странно-романтичное дерьмо. Чонгук в ответ молчит, пялясь на старшего. Чимин хохочет. — Люблю тебя, Чонгуки. Увидимся за ужином. Чонгук испускает глубокий и полный страдания вздох. — Да-да, хён. И я люблю тебя. Пока Чимин с радостным видом топает к детям, Чонгук медленно поворачивается, возвращая всё внимание Юнги. Тот пфыкает. — Я родился в Пусане первым? — И это «я родился в Пусане первым» звучит так отстойно от него, — Чонгук вяло пожимает плечами. — Это стало как. Чем-то. Что он говорит всегда. — Ага, это… — но Юнги больше нечего сказать, поэтому он повторяет. — Ага. — Ага, — передразнивает его Чонгук, слегка фыркая от смеха. — Но только не говори, что я смеялся над ним, пожалуйста. Это действительно становится забавным, как только ты переживаешь первоначальные, хмхм… — Шок? — подсказывает Юнги, и Чонгук ухмыляется. — Называй как хочешь, — он берёт старшего за руку. — А теперь, где это особое местечко? — Точно… Идём, нам нужно поспешить. Юнги рвётся вперёд, утягивая за собой Чонгука — а это достаточно редкое явление, ибо обычно именно Чонгук идёт впереди него, — поэтому Чонгук спешит за ним, топая по мягкому зелёному пушку трав прямо к закату.

* * *

— Здесь очень красиво, — довольно говорит Чонгук, плюхаясь на траву. — Солнце совсем скоро зайдёт, да? — Должно, — отвечает Юнги, усаживаясь рядом. — Оно спустится и исчезнет прямо вот за теми горами. — Круть, — выдыхает младший, укладывая голову на плечо Юнги. — Так живописно, не правда ли? Деревня, зелёная от рисовых полей, реки и горы вокруг… Кто бы мог подумать, что всё это Тэгу? — Верно, — признаёт Юнги. — Тэгу вовсе не славится роскошной горной местностью. — Это да. Это как… Как увидеть горы в Пусане. — Говорят, Пусанские пляжи действительно нечто фантастическое, — говорит старший. — Сам я никогда там не был. — Там великолепно, — говорит Чонгук с лёгкой ностальгией в голосе. — Я люблю те пляжи. Когда я вырасту, хочу вернуться туда хоть разочек. Раньше… Раньше я ходил туда каждый день с Джихённи, мы просто становились на камушки, наслаждаясь волнами, что касались ног. — Да? — Мм-хмм. Время от времени к нам присоединялись Чонхён с Чимином, но я не думаю, что пляж — именно то место, что приходило им на ум при мыслях о Пусане. — О чём же они тогда думали, как думаешь? — Ох, это было что-то по типу… Запасного местечка? Вообще, если ты прогуляешься оттуда где-то пять, может, десять минут, то увидишь небольшой водопад. Он выходит из горячих источников или чего-то такого. Они ходили туда всё время, — вспоминает Чонгук. — Но для меня таким местом всегда был пляж. И я скучаю по нему. Пляж… Запах оттуда один из самых моих любимых. Запах океана, понимаешь? — Звучит классно. — Да… Там мы с Джихёном говорили о разных безумностях, — младший вздыхает. — Он хотел стать кем-то значимым в технологической компании. Хотел, чтобы вся Корея знала его за нечто удивительное, что он сделал бы в этой области. А я… Я был одиночкой в своих желаниях. Хотел петь и танцевать. Он был единственным, кто знал, что я хочу учиться в музыкальной сфере, хоть я и ни разу не решился спеть для него. Юнги зарывается ладошкой ему в волосы. — Но он поддерживал тебя в твоих мечтах, верно? — Да, даже при том, что он никогда не слышал моего пения. А я ведь действительно мог быть в этом полным дерьмом, кто знает, — тихо смеётся Чонгук. — Самое ужасное, что случилось тогда, это их переезд в Сеул. Я чувствовал, будто теряю всё и всех, а ведь это были всего два человека, — он вздыхает. — Ужасно, что я не поддерживал с Чиминни-хёном такую же связь, как с Джихёном. Ты ведь помнишь, что я едва помнил, в какой университет хён поступил? Но всё это время я скучал по нему. Просто… Он с Чонхёном были друг к другу ближе, чем я с ним, совсем как мы с Джихёном. И если я хотел что-то сказать тому после переезда, то просто просил Чонхёна передать. — Ах, — старший вдруг кивает. — Но потом твой брат уехал в армию. — Да, и из-за этого я совсем потерял контакт с Чиминни-хёном, — подтверждает его слова Чонгук. — Я действительно рад, что снова встретил его здесь. Чувствую, сейчас мы намного ближе, чем были, и чувствуем друг друга не как старший с младшим братом, а как… друзья. — Джихён ещё не поступил в университет? Вы же одногодки. — Он взял годовой перерыв, чтобы сдать какие-то очень сложные экзамены, — объясняет Чонгук. — Это то, что он хотел сделать. Я говорил с ним об этом, когда встретил тебя, — он смеётся с явным смущением. — И я говорил ему о тебе, говорил, что встретил «красивого и классного хёна», что посоветовал мне попробовать себя в музыке. И Джихён согласился с тобой. — Ты когда-нибудь рассказывал ему о том, что мы с тобой встретились вновь? — спрашивает Юнги. — Ага, я рассказывал и рассказываю ему обо всём, — отвечает младший. — Именно ему пришлось слушать моё нытьё и рассуждения о том, насколько же сильно ты мне нравишься, прежде чем ты наконец осмелился пригласить меня на свидание. Юнги чувствует, как его сердце сжимается. — После того, как семья Пак уехала, я ходил на пляж один, — тихо продолжает Чонгук. — Только я и я. Я думал о многом — значимом, о котором, вероятно, в моём возрасте не принято думать. Я мечтал, мечтал и мечтал, всегда, хён. О музыке, понимаешь… Мне всегда было интересно, хватит ли у меня смелости на это, достаточно ли я хорош. Я просто… Просто хотел заниматься чем-то, что делало бы меня счастливым, — вздыхает. — Я часами сидел на пляже, каждый день. На протяжении двух лет. Я говорил с волнами, рассказывал им свои тайны и секреты, потому что именно они могли сохранить их. Потому что не мог больше говорить с Джихённи. Ведь он был слишком далеко. Юнги нечего сказать на это, он может только смотреть на Чонгука, с нежностью сжимая его ладошку в своей. «Я люблю тебя,» — думает он. — «И я очень горжусь тобой, малыш.» — Так что я говорил с волнами. Знаю, это звучит довольно глупо, но иногда мне казалось, что кто-то… что-то… не знаю, слушал меня. Я приходил туда, кричал, рассуждал вслух — никто не приходил в ту часть пляжа в то время, когда приходил туда я. То место… Оно скалистое, так что туда редко наведывались туристы. И я был один, и волны хранили мои тайны. Чёрт, вслух это звучит так странно. Но на самом деле это не так, честно. Просто… Пляж напоминает мне разные чувства. Иногда это была беспомощность, иногда надежда… Тишина. Медленно, но небесная синева начинает разбавляться розовыми красками. Скоро, ещё чуть-чуть, и солнце сядет, открывая глазам великолепный момент своего исчезновения. Птицы взлетят с насиженных веток, чтобы успеть добраться до дома до темноты. Юнги уже представляет, каким удивлённым и восхищённым будет выражение лица младшего. — Я пообещал себе, — бормочет Чонгук. — В тот день, когда я ушёл из дома, я пообещал себе, что однажды, когда я достигну, чего хотел… чего-то, что будет делать меня счастливым… чего-то, что сможет изменить мнение родителей, показать, что я чего-то стою… что именно тогда я вернусь в Пусан. И пойду на пляж. И буду, стоя на камнях, разговаривать с волнами, — Чонгук поворачивается к Юнги, в его глазах крупными бусинами стоят слёзы. — И я смогу сказать им, что я сделал это. Что-то стоящее. И что я счастлив. Молчание натягивается, словно нить, всего на секунду, обрываясь, когда по щеке Чонгука скатывается слезинка. Юнги тянется, чтобы убрать её. — Мой ангел, — шепчет он, большим пальцем оглаживая щеку мальчишки. — Ты через столько прошёл, не так ли? Тебе было так трудно, ты столько пережил и так хорошо постарался… Кажется, Чонгук ломается от его слов, и вот тогда Юнги задаётся вопросом, а говорил ли ему кто-нибудь, что ему было трудно? Что он хорошо постарался? — У тебя хорошо получается, — выдыхает Юнги, снова и снова. — Посмотри на себя, малыш, ты так хорошо справляешься с… со всем. Я так тобой горжусь. Чонгук утыкается в плечо старшего, и некоторое время они просто сидят так: Чонгук прижимается к Юнги, а старший прижимается к нему ещё сильней. Солнце ещё не зашло, но оно уже совсем близко к линии горизонта. — В тот день, — едва слышно говорит Юнги. — Когда почувствуешь, что сможешь вернуться туда… Я поеду с тобой. Если… Если ты позволишь. Чонгук смотрит на него, не веря происходящему. — Правда? — Конечно, — он мягко сжимает ладонь младшего в своей. — Я хочу быть с тобой рядом. Всегда. Улыбка Чонгука дрожит от сдерживаемых слёз, но поцелуй получается сладким. Младший шмыгает носом. — Ты делаешь меня таким счастливым, хённим. — Ты заслуживаешь счастья. Чонгук всхлипывает, пряча лицо в шее старшего. — Я люблю тебя, — выдыхает он. Юнги обнимает мальчишку, прижимая к себе и оставляя быстрые поцелуи повсюду, пытаясь избавиться от кома в горле. — И я люблю тебя, малыш. Ты для меня — всё.

* * *

— Прекрасно, — в благоговении шепчет Чонгук. В конце концов младший успокоился, вытер слёзки, и они ещё десять минут тихо сидели, обнимаясь и наслаждаясь присутствием друг друга. Небо окрасилось в розовый, на котором, словно неизвестный художник, желая оставить свой след, разукрасил небесное полотно красными, жёлтыми, оранжевыми, всеми цветами сразу. Солнце сияет меж очертаниями гор, и птицы взлетают с насиженных мест, улетая прочь, домой, вероятно, совсем как, Юнги помнит, год назад. Издалека слышатся крики и смех со стороны деревьев, и чувствуется, как ветер мягко скользит по коже. Юнги как можно тише, стараясь не разрушить атмосферу, делает снимок, но по правде ни одна камера не способна запечатлеть всю красоту. А потом он поворачивается к Чонгуку, и его сердце одновременно хочет и остановиться, и пуститься в пляс. Он не должен влюбляться ещё больше, но влюбляется. Ещё. И ещё. Больше. — Чёрт, — шепчет он, грубо, да, но зато в полной мере описывает эмоции. Он рывком утягивает Чонгука к себе, усаживая на бёдра и захватывая лицо в ладони, и целует всё, что попадается под губы. — Великолепен, — хрипит, оттягивая нижнюю губу младшего. — И ты хорошо… Хорошо справляешься со всем тем дерьмом, что на тебя навалилось. Посмотри на себя, посмотри вокруг, на всё это. Ты заслуживаешь счастья, малыш. Ты заслуживаешь любви. Глаза младшего вновь наполняются слезами, и Юнги останавливает поцелуи, чтобы вытереть скатывающиеся по щекам слёзы. — На этот раз они от счастья, — успокаивает его Чонгук, всхлипывая. Юнги смеётся, тихо и нежно, даря мальчишке эскимосский поцелуй. — Разве не удивительно? Чонгук отрывается, оглядываясь, и кивает. — Я… Я даже не могу описать это. Это кажется… Особенным. — Так и есть, — Юнги приближается к нему, сталкиваясь лбом о лоб младшего. — Я счастлив, хён, здесь и сейчас… Я счастлив. С тобой. — И я счастлив с тобой. Ты делаешь меня намного лучше, чем я есть, Гуки. — Вот только не надо меня сейчас злить подобными фразочками, — ворчливо икает Чонгук. — Моё эмоциональное состояние не выдержит. — Тогда ещё раз, — Юнги улыбается и продолжает. — Я хочу быть вместе с тобой вечность, потом ещё одну, и ещё. С тобой мы ещё и года вместе не провели, но… Это действительно то, чего я по-настоящему хочу. И… Я просто подумал об этом… Как до безумия сильно переживаю за тебя… и что тебе следует знать об этом. Всё в порядке? Чонгук кивает, задушено смеясь. — В порядке, хён. Мои чувства к тебе тоже до безумия сильны. И я хочу провести с тобой вечность. — Хорошо, — Юнги не хочет плакать, совсем нет, потому что… Ну потому что он не плачет. И ещё он не признаётся в своих чувствах на закате, не плачет от переполняющих эмоций. …но вообще-то именно этим он сейчас и занимается. И обнаруживает, что, насколько бы «по-дорамному» (чёртов Ким Тэхён) это не было, он не возражает. Как он вообще может возражать, когда у него на коленках сидит великолепный мальчик, что сделал столько всего, что заслуживает благодарности? — Это место… Действительно показывает всё с другого угла, — вслух говорит он. Юнги привык, что обычно люди смотрят на него с кучей вопросительных знаков в глазах, совершенно не понимая, о чём он говорит. Всё время либо они не понимают, когда он резко начинает что-то рассказывать, либо их брови взлетают высоко-высоко, когда слова несут в себе слишком глубокий смысл, когда они слишком проницательны. Но Чонгук кивает. Кивает, будто он понимает. Кивает, будто знает, что Юнги чувствует и о чём он думает. Он кивает, потому что, вероятнее всего, он думает так же. И Юнги прижимает его к себе, близко-близко, не желая когда-либо отпускать.