Flower Road

Если человек, будучи сабмиссивом, полюбил по-настоящему того, кто не является его истинным, если он решил пойти наперекор судьбе, он навсегда потеряет возможность найти своего соулмейта. Но никто не отменял того факта, что его или её возлюбленный доминант — нет. Проявление связи не будет работать. По крайней мере, корректно. Ходили слухи, что у таких сабов вместо привычных кроваво-красных цветов появлялись серые, оттенка пепла и могильной земли, по сути, мёртвые растения. Пробивались через кожу ровно так же, как и привычные всем. Разница была лишь в том, что они не просто свидетельствовали о ранах или травмах доминанта. Эти увядшие бутоны были напоминанием, что истинный как таковой утерян. Но если любовь существует между двумя людьми, которые выбрали друг друга самостоятельно, это же не имеет значения, верно? Верно. Ровно до тех пор, пока доминант в этой паре не встретит своего истинного сабмиссива. В таком случае решение остаётся лишь за домом. Так же, как и сабмиссив, который был в праве выбрать: строить отношения с неистинным или нет. Так же и доминанту предстоит принять решение: оставить всё как есть или построить отношения со своим предназначенным. Когда саб принимает подобное решение, это его выбор. А выбор, тот ли иной, как известно, всегда имеет последствия. Запрещённая любовь либо пройдёт проверку на то, чтобы называться настоящей, и люди поклянутся друг другу в верности до конца своих дней, либо кто-то останется с разбитым вдребезги сердцем и бутонами пепельного цвета, которые всё так же появляться будут, всё так же напоминанием служить. И после этого сабмиссиву нужно будет принять тот факт, что он никогда более не сможет испытать чувство настоящей любви, которое было уготовано ему судьбой. Риски — пятьдесят на пятьдесят. Тэхён еще не успел осознать, что пошёл в ва-банк. Хосок в своё время — тоже. Он даже толком понять не успел, когда именно влюбился в своего лучшего друга по уши. С Мин Юнги они были знакомы ещё с младшей школы. Их лёгкая и ненавязчивая дружба завязалась почти сразу. Кличку «Дорк Юнги» Хосок дал ему тоже почти сразу. Когда они оба были гораздо младше, Мин был той ещё задирой. Постоянно сыпал колкостями и сарказмом, когда надо и не надо. Благодаря этому, разумеется, находил проблемы на свою тогда ещё некрашеную голову. Хулиганов в их частной школе хватало. Хосок туда поступил на платную основу благодаря родителям, которые были в состоянии оплачивать достойное образование, Юнги — на грант исключительно благодаря своим мозгам. Спустя время свой саркастичный пыл и колкости Мин научился сдерживаться. Но пока до этого дошло, ему пришлось выдержать многое. В их школе тех, кто на гранте, не любили. Бедных нигде не любили. Умных и бедных, которые ещё и высказываний своих в чужую сторону не стеснялись — тем более. Хосок всегда был борцом за справедливость. Защитником несчастных и обездоленных. Он всегда встревал в чужие разборки, всегда стремился защитить тех, кто слабее. Уж так его жизнь воспитала. Хосок не мог пройти мимо несправедливости. Особенно когда вспоминал о младшем брате. Особенно, когда понимал, что однажды с его маленьким Гуки может случится такое же. За это он тоже получал достаточное количество ненужного внимания. И побоев. Мин Юнги и Чон Хосок в какой-то момент начали защищать друг друга и в драках, и в словесных нападках. Ещё через какой-то промежуток времени стали опорой друг для друга. У Хосока до этого настоящих друзей никогда не было. Лучших так и подавно. Мин Юнги стал первым. И последним. У Чона никогда не хватало времени на общение с людьми, на вечеринки, походы в бары или клубы. У Мина тоже. Может, это и было тем основным, что их связало надолго. То, благодаря чему школьная дружба переросла в ту, которая нитью через всю жизнь проходит. Хосок всегда был поглощён танцами, вечность мог на тренировках пропадать, выкладываясь, как в последний раз, оттачивая каждый элемент до совершенства. У Юнги такая же история была с музыкой. Если Мин начинал писать новый трек, никто ничего о нём не слышал как минимум несколько суток. Хосок понимал это, видел в нём самого себя, поэтому никогда не отвлекал, лишь рядом находился, чтобы поесть принести вовремя. Потому что если Юнги писал новую композицию, он мог забыть обо всём, тем более о еде. У Хосока всё было точно так же. Так они и дружили, пока год за годом пролетал. Вместе росли, вместе взрослели, вместе переносили все удары судьбы. Как так получилось, что Хосок влюбился в Юнги? Непонятно. Когда им было по шестнадцать, им вдруг стало очень интересно, а какого это целоваться с кем-то, ведь в скором времени у них, по всем законам и правилам, должна была проявится связь, что дало бы полное понимание им обоим, что они выросли. И оба считали, что перед встречей со своим истинным нужно быть готовым, нужно уметь целоваться, чтобы не опозориться. Им обоим было интересно, это правда приятно, как во всех фильмах показывают, или противно, как все в школе рассказывали. Хосок не знает, какого было Юнги, но ему это точно было приятно. Даже более чем. Когда им было по восемнадцать, такой же интерес у них появился и к сексу. Между ними никогда ничего серьёзного не было, оба это знали и понимали с самого начала. Из серьёзного у них была только дружба. А, как известно, хорошую дружбу сексом не испортишь, правда ведь? Отчасти. В их отношениях ничего от этого не изменилось за все эти годы. Они просто время от времени спали друг с другом, и то очень редко. Мин в него точно не влюбился. А вот Хосок — почти сразу. Особенно когда Юнги, пьяный в стельку, рассказывал Чону, что он — его идеал, и как славно было бы, будь Хосок его истинным. А после этого покрывал его тело влажными поцелуями. Но они истинными не были. И это было наверняка. Хосок это понял ровно в тот момент, когда впервые на предплечье кроваво-красные герберы распустились. Юнги в тот момент находился рядом. И обе руки у него были целыми. Юнги со всей ответственностью принял эту правду, поэтому не позволял себе что-то чувствовать к другу большее, чем дружба и секс, когда обоим это нужно было. Хосок тоже где-то глубоко в душе заставил себя это принять. Но так искусно управлять своими чувствами не научился. Чон научился их только подавлять и скрывать от своего лучшего друга. Чтобы самому легче было, чтобы в их волнах не утонуть, чтобы в цепкой хватке не задохнуться. Он постоянно обещал себе, что ничего серьёзного из их отношений выносить не будет. Так, лёгкая взаимная симпатия, но всё вышло из-под контроля, и Чон навсегда и бесповоротно влюбился в Мин Юнги. Он буквально отдал ему своё сердце. А как вернуть обратно — не имел ни малейшего представления. В двадцать Чон Хосок со всей честностью к себе признал, что он любит своего лучшего друга. Любит так, как в тех самых фильмах про приятные поцелуи. Искренне и по-настоящему. Жаль только, что жизнь ничуть на те фильмы не похожа. Догадываться, какие последствия это может за собой повлечь, и знать наверняка — всё-таки разные вещи. Наверняка Хосок узнал, когда на его ладони прорезались всё те же герберы. Вот только не красные уже. А совершенно точно серые, пепельные, мертвые. На нежной коже проступили очертания лепестков. Они лезли всё дальше, вспарывали кожу, прорывались на волю. Хосок смотрел на них с ужасом. Он знал в теории, что это такое и от чего появляется. Но узнать на практике, увидеть своими глазами на своём же теле, почувствовать, что с того момента уже всё будет иначе было сложно. Хосок никогда не догадывался, что цветы могут быть такими. Такими серыми, блёклыми, практически безжизненными. Они выглядели замученными, вялыми, убитыми. Чон понял в тот момент всё. Он понял, кто стал причиной всего этого. Его губы тронула измученная усмешка, а глаза застелила пелена. Хосок долго ещё руку на свету рассматривал. Он знал, когда шёл их непонятные отношения. Знал, когда подарил Мин Юнги свой первый поцелуй. Знал, когда подарил впервые кому-то своё тело. Чон знал, что будет, если его чувства окажутся сильнее, чем должны были бы быть по отношению к неистинному. Он сам сотворил это с собой. Цветок выглядел поразительно прекрасным. Кровь красиво выделялась на его сером фоне. Как эффект чёрно-белого с сохранением красного. Ему было больно. Но не от пореза, который наверняка получил его истинный, а от осознания того, что он его теперь никогда не встретит, не сможет ничего с ним построить. От осознания того, что его связь разрушилась, сломалась. Как карточный домик. Хосоку было больно от осознания того, что он сломал этот домик сам. Потому что это был его выбор, заведомо неправильный. А выбор любой всегда имел последствия. Чон Хосок даже не смел надеяться, что, встретив своего истинного саба, Юнги выберет его. Они столько лет знали друг друга и душевно, и телами, что если бы Мин решил его выбрать, то давно сказал бы этом. А даже если бы не сказал, Хосок бы сам это понял. Он всегда умел читать людей. Главное, что Мин Юнги его не прогонял, чтобы разрешил рядом быть, быть хотя бы другом. Чувства к Юнги он испытывать не перестал. Спать с ним — тоже. Но он твёрдо решил никогда Мину не рассказывать о том, что повлекли за собой их свободные, ничем никого не обязывающие отношения. Он сам себе пообещал, что Юнги никогда об этом не узнает. Даже когда его возлюбленный лучший друг встретит своего истинного, Хосок не будет претендовать, лезть или пытаться помешать. Пусть его цветы будут цвести посреди чужой любви — Чону было уже всё равно. Обещания Хосок привык держать.

***

Как только самолёт приземлился в международном аэропорту Инчхон, Чон Хосоку показалось, что ему даже дышать легче стало. Он любил командировки в Америку, любил путешествовать и выступать на большой сцене, любил танцевать и искренне считал это своим призванием, ощущал чувство гордости за самого себя, что смог пробиться, что все тяжелые тренировки не напрасными были. Но Хосок так и не смог познать лучшего чувства, чем возвращение домой. Чон прилетел на несколько дней раньше, чем планировал. Раньше, чем обещал младшему брату и Юнги. Последний концерт группы, которая заключила контракт с танцевальной труппой Хосока, был отменён. О причинах Чону не сообщали, а ему собственно не очень то и интересно было, особенно после того, как неустойку выплатили вместе с обещанным гонораром. Так что Хосок с радостью возвращался домой, чтобы снова развивать свою танцевальную школу, составлять новые хореографии, быть хорошим другом и, разумеется, заботиться о Чонгуке. Эта обязанность лежала именно на его плечах, после того, как отец приобрёл очередную компанию в Японии и возглавил совет директоров, что подразумевало постоянное его нахождение в другой стране. Мать, разумеется, уехала вместе с ним, оставив Хосока за главного и возложив практически всю ответственность за брата на него. Звонили родители всё реже в силу постоянной занятости. Появляться и того перестали. Вот уже как год оба брата не видели их. Мать периодически всё же звонила, говорила, как сильно скучает и насколько виноватой себя чувствует, что не может приехать. Сразу после разговора с ней Хосок и Чонгук получали денежные переводы на свои счета. Хоть старший брат всегда и отказывался, говорил, что не нуждается и зарабатывает более чем достойно, маму было не переубедить. Чонгук же всегда возвращал деньги обратным переводом. С матерью отказывался разговаривать в принципе. Хосок понимал брата прекрасно, но ссориться из-за этого они всё равно не переставали. В какой-то момент они перестали поднимать эту тему. Хосоку было тяжело и безумно сложно следить за Чонгуком поначалу. Особенно учитывая то, что младший всё больше и больше закрывался в себе с каждым не отвеченным звонком, за которым следовали речи старшего брата, в которых тот подыскивал всё новые и новые оправдания родителям. Оправдания, почему они не приехали на день рождения, почему не появились на Рождество, почему не ответили сообщением на фотографию со списком отличных оценок за седьмой, восьмой, девятый класс, почему не поинтересовались куда Чонгук поступать собирается, чем заниматься в будущем будет, чем занимается сейчас. Почему их нет рядом. Хосок не так тяжело переживал отсутствие родителей, даже когда те только начали уезжать в свои первые длительные командировки девять лет назад. Чонгук — нет. Младшему брату было всего одиннадцать, когда родители впервые уехали на долгих два месяца и были слишком заняты, чтобы позвонить или хотя бы взять трубку. Через несколько лет Чон-младший перестал звонить. Ещё через несколько — отвечать. Хосоку только исполнилось восемнадцать на момент первого отъезда. Мать с отцом посчитали его достаточно взрослым, чтобы он мог присмотреть за младшим братом. Когда Чонгуку исполнилось пятнадцать, Чон-старший понял, как же сильно они ошибались. Разрываясь между танцевальной академией и тренировками, Хосок не успевал дать то количество внимания, которое требовалось Чонгуку. Поэтому младшему Чону пришлось искать его где-то в другом месте. В тринадцать Чонгук начал сбегать из дома, чем заставлял Хосока бросать всё и отправляться на поиски по его школьным друзьям и общим знакомым. В четырнадцать — курить сигареты, из-за чего скандалов в доме становилось всё больше. В пятнадцать у Чонгука появилась привычка минимум раз в неделю ночевать вне дома, точнее, оставаться на неопределённый промежуток времени у ребят, с которыми он ходил на бесконечные вечеринки. Разумеется, там уже началось увлечение и алкоголем, и травой. Когда Хосок впервые нашёл брата в нетрезвом состоянии во всех смыслах, гнев не знал своих границ. Сменившее ярость отчаяние тоже. Тогда он впервые ударил своего младшего брата. Братья скандалили долго. А говорили и выясняли, почему всё так вышло, ещё дольше. Разговоры должны были помочь. По крайней мере, Хосок на это надеялся. Это то, что посоветовали родители, когда Чон всё-таки дозвонился до них. Ему отец с матерью хотя бы перезванивали. Мама чувствовала себя особенно виноватой за то, что происходило с её младшим сыном. Когда Чонгуку было шестнадцать, Хосок впервые устроил обыск в его комнате, потому что вечеринки не прекратились. Разговоры не помогли. В тот раз они скандалили ещё больше. Чон-старший понял, что навсегда утратил полное доверие брата, который обвинял его во вторжении в личную жизнь. Чон-младший понял это тоже, когда Хосок с красным от злости лицом пытался узнать, кто продаёт его младшему брату траву. Но когда старший брат впервые увидел слёзы младшего, когда впервые понял, насколько одиноким и брошенным тот себя чувствовал, Хосок их вдвоём записал к психологу. Чонгук честно отходил все сеансы, и вроде бы это даже пошло на пользу. Хосоку тоже. Он пообещал никогда больше не обыскивать комнату младшего и не рыться в его вещах. А ещё он пообещал больше проводить с ним времени, пообещал познакомить со своими друзьями, которые точно не будут давать курить траву несовершеннолетним. И которые точно присмотрят за ним, если Хосоку вдруг предложат хороший контракт за границей. Все обещания Чон-старший сдержал. Отношения между братьями наладились, хоть и идеальными не стали. Чон-младший перестал общаться со своими приятелями, бросил пить и курить траву. Сигареты в тайне от старшего брата иногда покупал. Хосок и Чонгук никогда больше не обсуждали эту часть их жизни. Пока Чон-старший был в Соединённых Штатах, он звонил брату так часто, как только мог. Отправлял ему огромное количество фотографий и видео, обещал как-нибудь свозить его тоже. Хосок даже договорился со своим лучшим другом Мин Юнги, чтобы тот устроил его на работу к себе в Magic Shop. Даже смирился с тем, чтобы Чонгук катался на скейте. Даже если иногда он себе что-то ломал. Всё же это лучше, чем трава и алкоголь. Младшему это нравилось. Он повзрослел. Таких глупых поступков, как побег из дому или наркотические вещества, больше не совершал. Детские обиды на родителей, к сожалению, отпустить не смог. Хосок полностью доверять своему брату не научился тоже. Почти всё время, что Чон был в Америке, он боялся, что однажды Чонгук не возьмёт трубку. Или просто не перезвонит. Что за время его отсутствия младший брат снова расклеится, снова вернётся к старому. И пока Хосок был в другой стране, он ничего не мог сделать. Может, именно поэтому он сейчас не мог сдержать своих эмоций, когда, вернувшись домой в воскресенье рано утром, не обнаружил Чонгука дома. Хосок набирал брата уже раз десятый, но абонент был всё так же недоступен. Чон уже думал звонить Юнги и бить тревогу. Он пытался вспомнить всех бывших приятелей младшего брата, у которых тот мог быть. Хосок уже собирался выходить из квартиры, всё ещё уставший и разбитый после длительного перелёта, но тем не менее готовым на всё ради брата. Кто-то повернул ручку двери с той стороны. — Чонгук! — облегчённо выкрикнул он. — Где ты был всю ночь?! Младший всё ещё стоял в дверях, шокировано смотря на Хосока. — Хосок, — удивлённо произнёс Чонгук, — ты уже вернулся? — закрыл после себя двери и начал разуваться. — Я думал, ты приедешь только в пятницу, — младший всё ещё был в шоке, но в приятном, ведь он так соскучился, хоть и никогда не скажет об этом. Улыбка сама по себе появилась на его лице. — А тебе идёт новый цвет! — Чонгук сразу заметил изменения в старшем брате: тот похудел, загорел и покрасил волосы в красный. — Гуки-и, — цедя сквозь зубы, начал Хосок, — я повторяю, — он пытался сдержать эмоции, чувствуя, что вот-вот взорвётся, если не услышит ответ. — Где. Ты. Был. — И я очень рад тебя видеть, старший братец, — Чонгуку нравилось дразнить его. Он даже почти признал это. — Там, где я был, — бомбер нарочито медленно в шкаф повешал, не скрывая издевательского тона, — меня уже нет, — и довольный выражением лица Хосока, которое уже потихоньку становилось красным, демонстративно прошёл на кухню. — Как долетел? Устал сильно? — набирая воду в чайник и подготавливая две чашки, начал спрашивать. — Ты же будешь кофе, да? — делал вид, будто не замечает, как старший злится на него. Чонгуку казалось, что он злится на него всегда. — Ты ответишь на вопрос или нет? — терпеливо, насколько это возможно, не сдавался Хосок. — Господи, да расслабься ты, — смех младшего луной разошёлся по кухне. Было слишком тихо, как и должно быть ранним утром. — Я был на свидании, если тебе это так интересно, — признался в конце концов. — И оно прошло прекрасно, если тебе всё ещё интересно, — игриво посмеивался Чонгук. — Телефон сел, извини. — Не ври мне, — низким голосом выдавил из себя Хосок. — Ты снова был на какой-то вечеринке? Снова пил? — У старшего тревога уже где-то на дне начала пускать свои корни, превращаясь в тошноту. Со стороны это выглядело так, будто он готовится к тому, чтобы разнести всю кухню. Чон-старший никогда не отличался спокойствием. — С каких пор ты ходишь на свидания ночью?! — голос почти перешёл на крик. — Хосок, — Чонгук сменил тон издевательский на обычный, — я не вру. — Я не хочу волновать родителей лишний раз, им сейчас не до этого, — Хосоку было легче поверить, что его брат снова встал на путь наркомана, чем в то, что его малыш Гуки был на свидании. — Скажи это ещё раз, глядя в глаза. Чонгука передёрнуло. Прекрасное настроение было практически окончательно и безвозвратно испорчено. — Я был на свидании, — голос стал твёрдым, а взгляд прожигал Хосока. Младший шумно выдохнул. — И мне очень обидно, что ты мне не доверяешь. Старшему Чону было обидно за это тоже. Особенно за тот взгляд, которым одарил его Чонгук. — Прости, — уже гораздо спокойнее ответил Хосок. — Прости меня, — повторил, прижимая брата к себе. Хосок заметил, что малыш Гуки вдруг стал такого же роста, как он. — Я соскучился, — обнял ещё крепче и ощутил такую же крепкую хватку в ответ. Малыш, похоже, вырос. — Забудем об этом. Садись. Чайник закипел, Чонгук делал кофе для двоих, пока брат почти засыпал, подложив руки под голову. Стук чашки о белую деревянную поверхность заставил его подняться. — Спасибо, — младший слышал, насколько уставший голос был у брата, и пожалел, что заставил его нервничать. — Хочешь есть? В холодильнике ещё что-то осталось, — предложил он. Хосок в ответ лишь покачал головой. Крепкий кофе — это всё, что ему нужно было сейчас. Младший тоже сел за стол, делая первый глоток. Спать хотелось убийственно. Если бы не внезапный приезд брата, он бы уже давно сопел, обнимая подушку. — Я думал, Юнги всё-таки лучше научит тебя, — старший не смог не отпустить колкость, посмеиваясь над Чонгуком. — Ну уж как есть, — посмеялся в ответ тот. У Чонгука в голове продолжала эхом звучать фраза, брошенная Хосоком: «Я не хочу волновать родителей лишний раз. Им сейчас не до этого». Чон уже давным-давно понял, что им всегда и не до этого, и не до того. В детстве ему казалось, что вся его жизнь — одно большое, собранное на быструю руку «это». Иначе и быть не могло, когда ты по факту один на один сам с собой круглые сутки. Родителей не видно было особо с ранних лет, примерно с того времени, как они всей семьёй перебрались в Сеул из-за их новой работы. На ней мама с папой пропадали днями и ночами. Когда у родителей начались долгие и далёкие командировки, стало ещё паршивей. Они даже оставались ночевать в гостинице неподалёку от офиса, когда возвращались в Сеул (ради работы, конечно), чтобы не тратить редкие и драгоценные часы сна на дорогу домой. Им ведь незачем было туда спешить. Старший сын и сам справится. Не маленький уже. А младший… А за ним старший присмотрит. Комбинация была проста до невозможности, вот только своей простотой Чонгуку она уже чертовски надоела. Одни и те же слагаемые, которые как не поставь, сумма не изменится. Парень с детства привык: всегда сам себе сиделка, сам себе собеседник, сам себе поддержка. Хосок, конечно, рядом и был рядом всегда, но он настолько всегда был погружён в бытовые проблемы и свои собственные, что казалось, будто он невообразимо далеко, даже дальше, чем Солнце. Особенно, когда ему начали предлагать контракты за границей. Но Чонгук начал понимать, когда подрос, что пьянки и трава никак не помогут заглушить чувство одиночества внутри. Поэтому он просто смирился. Просто принял факты такими, какими они являются. Заставил себя повзрослеть. Ему не хотелось, будучи в этих детских обидах, лишиться ещё и брата. — И как её зовут? — Голос Хосока вырвал младшего Чона из собственных мыслей. — Ну или его, если речь о том «друге», — изобразил кавычки в воздухе, — о котором ты говорил мне по телефону, — усмехнулся лишь уголком губ. — И почему у вас свидания ночью проходят? — Спросил Хосок, по-братски пиная брата в плечо. Чонгук подкатил глаза. О чём, о чём, а вот о личной жизни с братом говорить ему точно не хотелось. Но, судя по всему, придётся. Иначе, Хосок снова начнёт лезть в его личную жизнь так, как младшему этого не хочется. — Его зовут Тэхён, — Чон ответил кратко и очень тихо, парень себя даже смущённым почувствовал. — И у нас только одно свидание было ночью, — он буквально ощутил, как его щёки залило красной краской от того, как у Хосока в глазах бесенята заблестели. — У нас ничего не было, — поспешно выпалил он, — пока, — бесенята загорелись пуще прежнего, а Чонгук покраснел ещё больше. — Мы просто гуляли по ночному городу, — мечтательно произнёс парень, отводя глаза. — Он твой истинный? — Неподдельный интерес не ускользнул от внимания Чона-младшего. — Я пока не знаю, — тяжело вздохнул, делая очередной глоток кофе. Хосок нахмурил брови, улыбка и бесенята тут же исчезли. — Сколько вы знакомы? — Чуть серьёзнее, чем хотелось бы, спросил он. — Почти четыре месяца, — Чонгук не понимал изменение в тоне брата. — А что? — Связь должна была хоть раз проявиться, — задумчиво произнёс старший. — Ты же всё ещё катаешься на скейте, да? — спросил и, получив утвердительный кивок брата, продолжил размышления. — Ну, если катаешься, значит падаешь. Если падаешь, значит бывают незначительные травмы, так? — кивок. — И Тэхён ничего никогда тебе не говорил об этом? — Чонгук только из стороны в сторону головой помахал. — Странно, — изрёк вывод Хосок, потирая подбородок. «Действительно, немного странно», — думает Чонгук, но в слух говорит совсем другое: — Ну и ничего страшного, — отмахнулся рукой от дурацких мыслей брата и сделал ещё один глоток кофе. — Не так уж это и важно, в конце концов. Самое главное, что он мне действительно нравится, — снова слегка покраснел. — Я ему, судя по всему, тоже. Хосоку не хотелось ломать розовые мечты брата, но кто-то должен был это сделать: — Ну, вообще-то это страшно, — голос полон серьёзности. — Ты рискуешь его связью, ты же понимаешь это? — старший пытливо всмотрелся в лицо брата, вздёрнув брови. — Вы оба, — Хосок точно понимал, о чём говорит, ведь он это испытал на собственной шкуре. Брату об этом знать пока необязательно. — Да, я это понимаю, хён, — так же серьёзно ответил Чонгук. — Но так сильно мне никто и никогда ещё не нравился, поверь я знаю о чём говорю, — он теперь и сам задумался, почему ни разу связь не проявилась, а если проявилась, то почему Тэхён ему об этом не сказал. В кухне снова повисла гробовая тишина. — Вдруг ТэТэ всё-таки мой истинный, — высказал предположение Чонгук. — Мне правда кажется, что так и есть. Просто он мне почему-то не сказал о том, что проявилась связь. Или не понял, что это связано со мной, — Чону это казалось более вероятным. — Вполне возможно, — согласился Хосок, сомнения уже начинали грызть его. Но ругаться сейчас, вот так сразу после приезда, учитывая то, как же долго его не было рядом, не хотелось. — Тебе лучше спросить своего парня об этом напрямую, — предложил Чон-старший, задумчиво продолжая хмурить брови. Он решил отогнать от себя ненужные сомнения, скорее всего брат прав, беспокоится не о чем. Пока. Хосок ещё раз мысленно повторил слова Чонгука и улыбнулся. Глаза снова загорелись. — «ТэТэ» значит? — громкий смех озарил комнату. Чонгук покраснел пуще прежнего. — Да ну тебя, — пихнул брата в плечо так же, как тот сделал это ранее. Хосок засмеялся ещё громче. Чонгук тоже, не сдержавшись, залился смехом. Он так скучал по брату. За этими разговорами на кухне, за его смехом, за глупой привычкой старшего щекотать его, когда он был ещё совсем ребёнком, за крепкими объятиями. «Как же хорошо, что брат вернулся», — подумал Чонгук. Как всегда, вслух он этого не скажет. Хосок только по лицу брата прочитал это. Давно привык к тому, что младший никогда то, что чувствует, не произнесёт. И его грело то, что он видел. Чон-старший был рад до кончиков пальцев, что они пережили тот сложный период вместе. Что смогли из него выбраться. Тоже вместе. Хосок смотрел на счастливую улыбку брата и в очередной раз сам себе обещал, что никогда больше не позволит, чтобы их отношения испортились. Обещал, что будет оберегать его от всех невзгод, что будет защищать. Даже от него самого. «Как же хорошо вернуться», — промелькнуло в сознании.