Flower Road

Вечерний Сеул, который начинал погружаться в ночь, зажигая огни высоток и затмевая звёзды на небе, как и всегда, заставлял Чонгука задержать дыхание от такого зрелища. Он любил ночь и её огни. — Неужели ресторан был действительно так необходим? — недовольство младшего брата было достаточно громко высказано, чтобы Хосок услышал. — Всего один раз, братец, — в привычной манере бросает Чон-старший и присаживается за стол. — Пусть всё будет как у людей. Настоящий семейный ужин. Мы же семья. С террасы ресторана, в котором Хосок забронировал столик на ужин, чтобы, как подобает, провести семейный вечер, вид открывался захватывающий. Хоть Чон-младший и не любил подобный пафос и предпочитал ресторанам европейской кухни жаренную курицу и колу, а вот таким правильным ужинам — вечер за приставкой с братом, но он не мог отказать Хосоку. Тем более тот настоял, что хоть иногда всё должно быть как полагается. Такой вид затмевал недовольство Чонгука, но он всё равно выбрал бы провести время дома за вредной едой и плейстейшеном. Хосок сделал первый глоток красного-сухого из бокала, который только что опустил перед ним официант, и на непонимающий взгляд младшего брата, который брезгливо покосился на стакан вишнёвого сока перед ним, сказал: — Вообще-то ты несовершеннолетний. — Примерно поэтому я и не люблю рестораны, — не удержался и подколол в ответ Чонгук. — Тем более, что мы оба знаем, кому из нас пить нужно особенно аккуратно, — смеётся, вспоминая, как старшего брата может унести буквально с двух бутылок пива. — Это было всего раз, перестань это припоминать, — Хосок улыбки в ответ сдержать не может и тоже заливается смехом, вспоминая, как его пьяного младший брат укладывал спать. И как Хосок отчаянно сопротивлялся, требуя ехать в клуб танцевать. — Тем более я тебе уже объяснял, что пиво на меня действует как-то странно. — Даже не надейся, я этого никогда не забуду, — не унимался Чонгук. — Ладно, — делает всё-таки глоток сока, в очередной раз убеждаясь, что всё-таки вишнёвый не его любимый. — Расскажи лучше, как ты съездил, как концерты? — Ой, да что рассказывать. Всё как обычно. Выступили отлично, публика прекрасная, менеджер пообещал, что с такими успехами ещё один контракт обеспечен, — говорит и тут же замечает, как Чонгук мрачнеет вмиг. — Я сразу ему ответил, что в ближайшие полгода никаких гастролей не планирую. Хосок никак не комментирует облегчённый вздох младшего брата, прекрасно понимая, что его и так слишком долго не было. Из-за чего Чонгуку снова становилось слишком одиноко. — Если предложат, без проблем, — младший усердно делает вид, что его это никак не беспокоит. — Я всё-таки не маленький уже, не пропаду, — обузой старшему брату, который исполнил свою мечту и расправил крылья, оставаясь при этом ответственным за младшего, быть никак не хотелось. Затянувшуюся неловкую паузу прерывает звук уведомления на телефоне, и Чонгук поспешно тянется к заднему карману чёрных джинсов. ТэТэ: Ещё раз спасибо за прекрасное свидание и подвеску. Тэхён явно решил напомнить о себе, и в этот момент Чонгук понимает, что не написал ему даже за целый день. За это мысленно сам себя бьёт по лбу. Чонгук: Тебе спасибо за то, что согласился выйти. У Чонгука мыслями-вспышками перед глазами снова проносится их прогулка. В груди сердце бьётся учащенно от воспоминания о Тэхёне, его яркой даже ночью улыбке и заразительном смехе. Чон отчётливо чувствует, как узел тугой в животе скручивается от мыслей о поцелуе и ощущения тонкой талии в свои руках, о том, как Тэхён трепетно хватался за его плечи и привставал на носочки, чтобы дотянуться до губ Чонгука, как пальчиками зарывался в его волосы на загривке и тягуче-сладко отвечал ему мягкими губами. Он прикусывает нижнюю губу и принимается быстро набирать следующее сообщение. Чонгук: Давай встретимся завтра. Я понял, что так ничего про тебя и не узнал. ТэТэ: Тогда место для свидания в этот раз выбираю я. Узнаешь, чем я живу. Чонгук: Договорились. Жду с нетерпением. — Это Тэхён? — из мыслей и переписки Чонгука выдёргивает Хосок, от взгляда которого не ускользнуло то, как у младшего глаза загорелись явно не от яркого экрана телефона. — Да, — Чонгук даже взгляда не поднимает, продолжая что-то печатать. Чонгук: Как день прошёл вообще? ТэТэ: Всё отлично. Давай я завтра расскажу, с Чимином что-то случилось, не могу больше говорить. До завтра. Чонгук: До завтра. Чонгук всё ещё витает в облаках, когда его выдёргивает в реальность голос старшего брата. — Так сильно понравился? — с лукавой усмешкой спрашивает Хосок. — Перестань, Хосок, — бурчит Чонгук. — Да я просто интересуюсь, — говорит он, поднимая руки в защитном жесте. — Если действительно так понравился, — продолжает, делая глоток вина, — то последуй моему совету, узнай у него про истинность. Не разбивай мальчику сердце. — Ох, Хосок, — измученно тянет Чонгук, чувствуя себя неловко, обсуждая личную жизнь со старшим братом. — Это же ерунда такая, вся эта истинность. Если он мне правда нравится, как и я ему, она же совершенно не имеет никакого значения. Ну, действительно, какая разница, истинные мы или нет. Он мне всё равно не перестанет нравится при любом раскладе, я это точно знаю. Сердце я ему точно разбивать не собираюсь, — выдыхает облегчённо, заканчивая свою тираду. — И вообще, перестань лезть в мою личную жизнь. — Да кто лезет, — Хосок даже опешил после такого заявления. — Я просто забочусь о тебе, ты же ещё совсем ребёнок и ничего не понимаешь, — на этом моменте он сталкивается с недоумённым взглядом брата. — Я давно вырос, братец, — серьёзным тоном заявляет Чонгук, чем вызывает лишь снисходительную улыбку на лице Хосока. Хосок выбрал для вечера чёрный костюм с атласными лацканами и такого же цвета шёлковую рубашку. Чонгук признался сам себе, что это хорошо выглядит на брате, хоть сам подобную одежду никогда не надел бы. Младший прекрасно знал, что Хосоку нравилась красивая жизнь и красивые вещи, особенно строгие костюмы и дорогие часы с кожаным ремешком, но у Чонгука подобный внешний вид всегда ассоциировался с отцом, ведь именно так одевался тот. Именно таким одиннадцатилетний мальчик запомнил своего отца, который уезжал в свою первую длительную командировку, так ни разу и не перезвонив сыну за целый месяц. — Я делаю это всё для вас, Чонгук, — стальным голосом, не терпящим никаких возражений, говорил отец. — Вырастешь — поймёшь. Чонгук вырос. Но не понял. Он никак не прокомментировал наряд старшего брата. Чонгук отгонял навязчивые мысли о том, что с каждым годом Хосок всё больше и больше напоминал отца. Фразой, «Ты ещё ребёнок», стал вообще как вылитый. «Нет, он совсем не такой», спорил Чонгук с собой, «Он просто заботится обо мне». Официант принёс заказанные блюда, и Хосок даже не удивился, что ему подали стейк с кровью из нежнейшей вырезки, а Чонгуку — гамбургер. Даже в самых дорогих ресторанах его младший брат всегда выбирал это блюдо, аргументируя тем, что весь этот пафос терпеть не может, в том числе дорогую бурду, политую соусом из такой же бурды, которую готовила их повар и которую заставляла есть няня, потому что родителей никогда не было рядом и семейные ужины для него — это Чонгук, Хосок и непонятная роскошная ерунда на тарелке с золотой каёмкой. — Родители, кстати, звонили, — аккуратно начал Чон-старший, пока Чонгук увлечённо ел гамбургер с картошкой. — Отец интересуется, определился ли ты, куда хочешь поступать. Он может устроить тебя здесь либо в США, если захочешь. На экономический, к примеру. С математикой ты дружишь, — Хосок старался говорить ненавязчиво, понимая, какую реакцию может получить в ответ. — Родители? А они у нас есть? — безучастно спросил Чонгук. — Познакомил бы. — Чонгук-и, не начинай, — Хосок уже начинал жалеть, что вообще затронул эту тему. — Они беспокоятся и хотят для нас только лучшего. — Не стоит, у нас и так всё отлично, — Чонгук продолжал поедать гамбургер, всем своим видом показывая, что говорить об этом не желает. — Тогда хотя бы мне скажи, — не сдавался старший. — О будущем всё равно думать надо, ты же понимаешь. Ты же не будешь всю жизнь кататься на скейтборде и подрабатывать в ночную смену в кофейне. — Ты же посвятил жизнь танцам, — прилетает сразу же в ответ Хосоку, и от того, каким тоном это было сказано, он даже поёжился. — Сам прорвался без отцовской помощи и добился того, о чём мечтал всю жизнь. Открыл собственную студию и не пошёл на поводу у отца, который хотел запихнуть тебя в юридический. — Это другое, Чонгук-и, — Хосок понимает прекрасно, куда брат клонит. Он расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки и оттягивает воротник, пытаясь успокоить зарождающееся раздражение, не хочет устраивать сцену прямо в ресторане. — Что другое? — с вызовом спрашивает младший, поднимая голову от уже совсем не вкусной картошки. — Это цель всей моей жизни, — так же резко отвечает Хосок. — А ты просто хернёй занимаешься, вообще ни о чём не думаешь и целей никаких на жизнь не ставишь. Опять скатишься и моргнуть не успеешь, как снова начнёшь бухать, по подвортням шляться и колоться, — всё-таки не сдерживается. — Ты такого будущего для себя хочешь? — Ты обещал не говорить об этом больше, — говорит Чонгук сквозь стиснутые зубы. — Я не наркоман. И никогда им не был. А без целей и мечты тоже жить можно. Тем более, мне всего семнадцать, у меня ещё есть время решить, чем я хочу заниматься. Отец это точно решать не будет. Разговор окончен, — ставит точку Чонгук и демонстративно отодвигает от себя тарелку. — Я наелся, спасибо. Хосок ссориться совсем не хочет и сам себя сжирать начинает, что сорвался и сказал то, чего говорить не стоило. Он ведь и вправду пообещал не говорить об этом больше, но ничего с собой поделать не мог, вспоминая тот ужас, в который сам себя втянул Чонгук от нехватки родительской любви и его внимания. Хосок, правда, за брата переживал, понимал, что решать за него точно никому не даст, особенно отцу, но, видя безучастность к собственному будущему, считал это не такой уж плохой идей. В любом случае, сейчас этот разговор ни к чему не приведёт точно. Если Хосок продолжит давить на брата, то они точно поскандалят. Старший это ясно увидел во взгляде Чонгука. — Хорошо, — говорит Хосок, разрезая воцарившуюся тишину. — Учебный год только недавно начался, ты прав, у тебя ещё есть время, — сдаётся окончательно. — Но не затягивай, это только кажется, что времени всегда много. Реши, чего хочешь, а я тебя в любом случае поддержу, — слабо улыбается Хосок. — Я тебя услышал, — отвечает холодно Чонгук. Чон Хосок ужин с любимым братом, которого несколько месяцев не видел, представлял совсем не так. Решая спасти ситуацию, вышедшую из-под контроля, предлагает: — Чёрт с ним, с этим рестораном. Поехали домой. Закажем пиццу с ананасами и посмотрим твой любимый Марвел. — Ладно, — Чонгук не в силах сдержать благодарный вздох. — И пива по дороге купим, — пить Чонгуку в присутствии Хосока можно, это их негласное правило. — Я согласен только при условии, что мы снова пересмотрим «Гражданскую войну». — Разумеется, Чонгук-и. Хосок очень сильно любит своего младшего брата. Уже дома, просмотрев минимум три фильма о Мстителях, Чонгук засыпает на диване перед телевизором. Алгебру успеет и утром сделать. Хосок укрывает младшего брата пледом, в очередной раз для себя убеждается, что нихрена тот не вырос, всё такой же ребёнок. Разве что научился хорошо притворяться взрослым. Стоя в душе, позволяя теплым струям воды смыть с себя всю усталость, Чон понимает, что что-то не так. Ладонь на правой руке странно саднит, как от пореза глубокого, но никаких признаков гербер мертвенно-серых не появляется. Под ребрами только почему-то сердце словно кто-то кулаком стиснул. Он вдруг почувствовал, как в его груди что-то защемило. Дыхание стало неровным, словно пыталось найти выход из душной душевой кабины. С каждым ударом сердца казалось, что оно все более и более ускоряется, отчаянно бьющееся огромными ударами в попытке выбраться из путаницы сосудов, в которую попало. Ему казалось, что мир вокруг замер, а он остался один на один с этим ощущением, которое словно вторглось в его тело без предупреждения. Он сжал кулаки, пытаясь прогнать это чувство, но оно оставалось там, настойчиво напоминая о своем присутствии. В сознании Хосока мелькнула тень тревоги, и он понял, что это нечто серьезное, нечто, что требует немедленного внимания. — Нужно завтра записаться к врачу, — сам себе говорит, а перед глазами темнота спиралями закручивается. Кое-как дотащив себя до кровати, пытаясь не потерять сознание, Хосок засыпает беспокойным сном.

***

Первое желание, которое возникло у Чимина, стоило ему открыть глаза, — закрыть их обратно. Утро наступило медленно и тяжело, словно тянущаяся чёрная завеса, закрывающая глаза от проникающего света. Голова раскалывалась от каждого звука, будто молотом стучали прямо по черепу. В глаза будто песка насыпали, при чём с горкой. Воздух показался затхлым, наполненным запахом алкоголя и поражающими ароматами изжоги. Все вокруг казалось нереальным, и невозможно было поверить, что вчерашний весёлый вечер превратился в такое мучение утром-днём. Они же всего пару коктейлей с новыми знакомыми по труппе выпили. Теперь Чимину приходится за эти коктейли расплачиваться. Похмелье было как тёмная тень, наложившаяся на утомленную душу. Единственное, чего хотелось, это забыться, снова упасть в объятия сна и избежать всякого контакта с реальностью. Чимин вскользь взглянул на часы на прикроватном столике, те показывали одиннадцать часов дня. Таким образом, до Пака начинало медленно доходить, что утро он успешно проспал пьяным сном. Он приподнялся в кровати на руках ватных, замечая стакан воды и таблетку аспирина рядом с часами, под стаканом записка: Выпей, полегчает, алкашня. Я убежал в универ, ты же знаешь, не могу пропустить перед выставкой. Домой вернусь сразу после пар. На кухне завтрак оставил. И ты мне обязан всё рассказать! Чмок. Тэхён в своём репертуаре. Чимин невольно улыбнулся и тут же об этом пожалел: мозг будто проткнуло сотнями игл. Пак медленно спускает ноги на холодный ламинат, и эта прохлада сейчас оказалась буквально спасительна. Встаёт не с первого раза. Пытается встать на ноги, удержать ватное тело, но падает задницей снова на постель, морщась от головокружения и мушек перед глазами, снова встаёт, опираясь рукой о стену. Ну и пиздец. Эта мысль рваная и красноречивая — всё, на что сейчас Чимин способен. Он всё ещё во вчерашней одежде, футболка полностью висит на одном плече, а прямо на груди расплылось какое-то пятно рыжего цвета. Чимин даже не хочет думать о том, где именно его вчера вырвало. Пить на голодный желудок всё-таки максимально плохая идея. Телефонный звонок в вязкой тишине разрывает барабанные перепонки и набатом бьёт по черепу. — Да, — севшим голосом говорит Чимин, снова падая на кровать. — Как ты там, алкашня? — у Тэхёна голос звенит от радости, тот даже не пытается говорить тихо. — Как самочувствие, звезда? — Говори тише, пожалуйста, у меня голова раскалывается, — тихо и медленно, насколько это возможно, отвечает Чимин и тянется к таблетке и стакану воды на тумбочке. — Почему звезда? Что вообще вчера было? — потирает пальцами переносицу и прикрывает глаза: перед взором снова мушки появились и реальность почему-то закачалась. — О-о-о, — протяжно тянется на той стороне трубки, сразу преследуемое несдержанным смехом друга. — Всё понятно с тобой. Мне посреди ночи позвонил Юнги, разбудил, сказал, что ты в кофейне и ты пьян. Я вызвал такси, приехал тебя забрать, а ты был уже не просто пьян, ты был в дерьмо, — снова смех. — Юнги? А что я делал в кофейне ночью? — у Чимина потихоньку начинали отрывки, смазанные алкогольными парами, всплывать в сознании. От этого начало тошнить ещё больше. — Это ты мне должен рассказать, Юнги отказался что-либо комментировать. Сказал, что ты уже пьяный туда явился. И что ты сам расскажешь если захочешь. Ты же захочешь, да? — снова говорит Тэхён слишком громко, и Чимин морщится. — Я ничего не помню, Тэ, — тянет вымучено и заставляет себя встать и пойти в ванную, чтобы наконец снять смердящую футболку. — Почему у меня футболка грязная? — Сколько ты выпил, звезда? Лепетал мне вчера что-то про пару коктейлей, а ощущение, будто ящик соджу. — Действительно пару коктейлей. Я просто снова на водной. — Ну то что на водной, это я уже понял, — Тэхён даже не пытается сжалиться над Чимином. — Ты хоть закусывал бы. Ладно, — унимает откровенный ржач и принимается снова рассказывать. — Пока мы ехали в машине тебя унесло вообще вкрай, хотя нам ехать было всего минут 10. Стекла запотели настолько, что водителю даже видно дорогу было плохо. Там же тебя, кстати, и вывернуло. Пришлось заплатить раз в пять больше, чем нужно. Так что ты мне должен, звезда, — добивает Чимина Ким. — Да что за «звезда», я не понимаю, — Чимин ставит звонок на громкую и стягивает с себя футболку, сразу определяя её в мусорный пакет, завязывая тот поплотнее, чтобы запах не распространялся по квартире. Каждое движение было для него как мучение, словно тело превратилось в тяжелую глиняную статую, которая с трудом двигалась. Чимин стянул джинсы, заметив, что декоративные дырки на штанинах превратились уже просто в дырки, и закинул их в стиральную машинку. Ополоснув лицо холодной водой из-под крана, он посмотрел в зеркало и ужаснулся. Под глазами круги тёмные и припухлость, лицо отекло так, будто его пчелы ночью покусали, а светлые волосы, за которыми Чимин так усердно ухаживал, выливая по полбанки кондиционера каждый раз, были похожи на солому, к тому же прижатую с одной стороны. — Для начала нужно почистить зубы, — убеждает сам себя, что так будет уже лучше, что так снова сможет почувствовать себя человеком. — Ау, ты здесь?! — Кричит Тэхён, перестав слышать голос друга. — Угу, — как можно громче, учитывая обстоятельства, протянул Чимин с зубной щёткой во рту. — Так вот, по поводу «звезды», — начал объяснять Тэхён. — Ты всю дорогу в такси рассказывал мне и водителю, что ты новая звезда труппы короля танцев Джей-Хоупа. Кстати, поздравляю с удачным прослушиванием. Это ты после него так накидался, звезда? Чимин полощет рот, и в памяти, пропитанной алкоголем вчерашним, проносится яркой вспышкой-искрой картина того, как он, развалившись на коленях Тэхёна с ногами в боковом окне автомобиля, которое опущено полностью, повторяет всё громче и громче с каждым разом: «У меня получилось. Я звезда!». Господи, какой позор. — Твою мать, — выдавливает сиплым голосом Чимин, вытирая лицо полотенцем. Такое поведение совсем на него не похоже. — Оставь мать в покое, — снова заливается смехом Тэхён от собственной шутки. — Я тебя таким счастливым видел только в тот момент, как ты получил письмо о зачислении на хореографическое отделение, — говорит искренне. — Правда, в кофейне, когда я только приехал, ты был почему-то очень грустным. Что там у тебя с Юнги случилось? И тут Чимин начинает вспоминать самую важную часть вчерашнего вечера. Американо-эспрессо, Юнги с ящиками в руках, несвязный бред, который нёс сам же, слова Мина, разбитую чашку и маки на ладонях. Твою мать. Ну и пиздец. Тошнота становится более явной. Хотя, по словам Тэхёна, ему уже давно рвать нечем. — Потом объясню, — ответил он трясущимся голосом. — Ладно, — быстро сдаётся Тэхён. — У меня ещё одна пара. После двух буду. Чмок, — и отключается. Чимин трясущимися руками о раковину опирается и снова изучает собственное отражение. Всё должно было быть не так. Во-первых, он не хотел так быстро Юнги рассказывать, что тот — его истинный. Во-вторых, он, даже если бы решился, должен был бы выглядеть презентабельно, с иголочки, в отличном самочувствии, трезвом сознании и ясной памяти. В-третьих, Юнги не должен был видеть его пьяным и слышать его рассказы о том, какой он неидеальный.

И ты красивый, Пак Чимин. Поверь мне.

Эти слова появляются где-то на периферии шаткого сознания, и реальность снова плывёт перед глазами. Словно заевшая пластинка, хриплый голос продолжает повторять одно и тоже.

Похоже, у меня есть все основания попробовать.

У Чимина испарина на лбу выступает то ли от похмелья слишком жестокого, то ли от переживаний. Может, от всего и сразу. Холодок по спине оголённой пробегает, ладони потеют, и тело дрожь бить начинает. Тошнота достигает своего пика. Чимин, обнимая унитаз, освобождает желудок от стакана воды, выпитого залпом, и таблетки аспирина. Он решает для начала принять душ и выпить снова таблетку от головной боли, прежде чем думать, что со всем этим теперь делать и заниматься самокопанием. После душа ситуация мало меняется. Чимин чувствует себя менее разбитым, чем полчаса назад, но всё же откровенно хреново. Он ставит стирку, открывает окна на проветривание во всей квартире, чтобы тошнотворный запах перегара выветрился, и тащит себя на кухню. Аспирин и крепкий кофе помогают уже спустя пятнадцать минут. Рамён, заботливо оставленный Тэхёном на столе, Чимин игнорирует, потому что он всё-таки на диете и ближайшие семь дней ему есть нельзя. Вообще. Понимая, что Ким обидится и снова начнёт ковырять ему мозг тем, что Чимин якобы над собой издевается, Пак сцеживает бульон в стакан, а лапша и всё содержимое благополучно отправляются в мусорку. Нужно успеть вынести, пока Тэхён не вернулся и не обнаружил улики. В таком бульоне, как правильно помнит Чимин, примерно 60 калорий. Тем более это всё ещё жидкость. Такое Пак может себе позволить. Он часто так делал, ещё когда жил с матерью в Пусане. Выбрасывать еду в мусорку или, того лучше, смывать в унитаз — для него норма. Делать видимость, что он ест за общим столом, тоже нетрудно. Спустя первых полгода диет Чимин приловчился: нужно всего лишь активно поддерживать беседу за столом, как можно больше ковыряться в тарелке, перемешивая всё содержимое, и подносить палочки ко рту с кусочками пищи между ними. Это было нетрудно. Вдыхать аромат свежеприготовленной пищи и терпеть боли в желудке — тоже. Спустя первые три дня, когда Чимин решил попробовать для себя диету «голодовку», он понял, что желудок перестаёт истошно завывать и боль даже можно игнорировать. Мать долго не обнаруживала никаких следов, но стоило один раз всего Чимину быть неаккуратным и не вынести вовремя пакет с остатками еды на мусор, был скандал, потом слёзы. Но это всё мелочи по сравнению с восторгом, который испытывал Чимин, замечая, как быстро уменьшаются цифры на весах. Однажды мать даже пыталась затащить Пака к психиатру, чтобы тот дал направление в лечебницу, заставляла пройти стационар. Чимин долго уговаривал её, что всё в полном порядке и ей незачем беспокоится, даже есть начал нормально. Потом, правда, опустошал желудок насильно, закрываясь на ключ в уборной и увеличивая время тренировок почти в два раза, чтобы тут же сжечь калории. Мать называла его больным на голову анорексиком. Чимин только злился и по итогу вообще решил поступить в другой город, чтобы сбежать из-под её контроля. Чимину никто не верил, что всё в порядке и он контролирует ситуацию. Он почти сразу осознал, что его никто не поймёт, поэтому научился лучше прятаться и вовремя скрывать все улики. Особенно от Тэхёна, который и без этого всего каждый раз ковырял ему мозг чайной ложечкой, объясняя это тем, что переживает за него. За Чимина не нужно переживать. Его нужно понять. Пока Чимин небольшими глотками пил бульон, он медленно погружался в свои раздумья. Каждый раз, когда он взглядывал на миску, наполненную остатками пищи, тот самый голос в его голове начинал громче кричать, напоминая о его неудачах и слабостях. Он мог бы легко съесть всю тарелку, но что толку, если после этого его ждут часы самоуничижения и самообвинений? Он был заключен в этот круг саморазрушительных мыслей, и каждый день становился новым испытанием. Мать всегда беспокоилась о нем, но она никогда не понимала его борьбу. Она видела только поверхностные признаки, но не понимала, как глубоко корни заросли в его душе. Чимин не мог ей это объяснить, а потому предпочитал скрывать свои страдания под маской открытых улыбок и яркого смеха. Ему было проще контролировать все аспекты своей жизни, даже если это означало отказ от пищи. Тэхён был единственным, кто пытался проникнуть сквозь эту защитную стену, но его заботливость и беспокойство иногда только усугубляли проблему. Чимин знал, что его друг делал это из лучших побуждений, но иногда он просто хотел быть понятым, а не спасенным. Допивая бульон, от которого похмелье явно начинало отпускать, а мысли приходили в какой никакой порядок, Чимин потянулся к телефону, чтобы проверить социальные сети. Он обнаруживает видео из такси, услужливо снятое Тэхёном, и пересматривает его несколько раз, чтобы снова и снова бормотать себе под нос девиз сегодняшнего дня: — Твою мать. Ну и пиздец. Он пятернёй причесывает ещё влажные после душа волосы и открывает сообщения, присланные с неизвестного номера. Неизвестный: Как самочувствие? Чимина радует этот вопрос, заданный уже дважды за сегодня. Значит, по нему не видно и не слышно, как он себя чувствует на самом деле. Неизвестный: До сих пор в отключке? Спустя ещё час следующее. Неизвестный: Если не ответишь, я сам зайду проверю. Ещё час. Неизвестный: Буду через полчаса. Неизвестный: Это Юнги, кстати. Чимин давится бульоном и спешит написать, «Не нужно со мной всё в порядке, спасибо», но вовремя замечает, что последнее сообщение было получено двадцать минут назад. Поспешно натягивая на себя домашние тёмно-синие штаны с динозаврами и серую футболку, Чимин в первую очередь бежит к зеркалу, чтобы хоть как-то поправить влажные волосы и снова умыться холодной водой. Лицо всё ещё было опухшее, но уже не настолько сильно, как час назад. Наспех надевая домашние тапочки, он хватает два мусорных пакета с остатками рамёна и грязной футболкой и выбегает из квартиры на лестничную площадку, запихивая те в специальное отверстие на стене, которое сразу же служит шахтой для мусора. Всё это время он продолжает повторять только одно: — Твою мать. Ну и пиздец.

***

Юнги встречает Чимина прямо на лестничной площадке и молча наблюдает за тем, как тот усердно запихивает два небольших мусорных пакета в шахту. Интересное кино. — Увлекаешься динозаврами? — С ухмылкой на лице спрашивает Юнги, замечая забавную расцветку штанов. Чимин подпрыгивает на месте и что-то тихонько бормочет себе под нос, Мин не смог разобрать что именно, и поворачивается в конце концов к нему лицом. — Привет, — эта натянутая улыбка, в которую вроде как все вокруг должны верить, начинает Юнги раздражать. — Со мной всё в порядке, как видишь, спасибо, что проведал, — улыбается ещё сильнее, голос держит, но Мин всё равно слышит, насколько тот севший и сиплый, несмотря на попытки Чимина. — Перестань. Я тебя как открытую книгу вижу, — улыбка тут же с лица спадает, и Юнги видит замученное выражение лица, явно читая недовольство на нём. — Так-то лучше, — говорит спокойно и, не спрашивая разрешения, заходит в квартиру. Юнги слышит, как Чимин, издав истошный вздох на грани со стоном, закрывает за ним двери. — Я бы хотел извиниться за вчерашнее, — доносится тихо где-то из-за спины и Юнги готов поспорить, что у Чимина лицо виноватое, и тот мнёт край серой футболки тонкими пальчиками. — Мне очень стыдно. Юнги проходит внутрь по небольшому коридору в прихожей, осматривая квартиру. Небольшая, но просторная и светлая кухня с квадратным светло-коричневым столом и такого же цвета стульями, телевизор и тёмно-зеленый диван в гостиной. Два больших окна позволяют дневному свету проникать в квартиру. Так же Юнги замечает уже пустой стеклянный кофейник на столе, чашку и стакан рядом. С учётом сцены на лестничной площадке, он почти сразу понимает, что это значит, особенно учитывая до боли знакомый аромат. — Я думал, ты спишь ещё. Ты не отвечал, — Юнги ставит пакет бумажный на стол и принимается выкладывать содержимое. — Как себя чувствуешь спрашивать не буду, вижу, что хреново. Ты всегда так с пару коктейлей напиваешься? — Улыбается уголком губ, на Чимина взгляд не переводит, полностью сосредоточен на продуктах. — Я тут принёс кое-что, — достаёт две бутылки кокосовой воды, пакет с персиками и свёрток из крафтовой бумаги с логотипом Magic Shop. — Я думал ты ещё не пил кофе. Чимин продолжает пальцы на руках заламывать и покусывать нижнюю губу, не понимая, как на это всё реагировать. Извинения его были проигнорированы, а довольно странный набор продуктов, принесённый Юнги, начинал вводить в заблуждение. — Обычно я не пью, — отвечает он, взбираясь с ногами на стул. Его всё ещё покачивает, и долго оставаться на ногах оказывается трудно. Чимин невольно вдыхает запах, который от Юнги исходит. Чувствует что-то морское, наверняка из-за парфюма, и сигареты. — Я так и понял, — безразлично отвечает Мин, доставая чистый стакан из верхнего шкафчика и наливая в тот кокосовую воду. — Пей, полегчает, — протягивает Чимину и только сейчас позволяет себе его рассмотреть. Пак выглядит так, что его хочется уложить в кровать, укрыть одеялом и дать поспать как минимум до следующего утра. Пряди ещё влажных светлых волос падают на лицо, но Юнги всё равно очень хорошо видит припухшие глаза, которые кроме пустоты и усталости сейчас ничего не выражают. Чимин подтягивает коленки к себе и делает небольшой глоток. Как он вообще уместился в такой позе на стуле, Юнги понять не может. Потом замечает слишком острые скулы, которые видно даже сейчас на опухшем лице, и костлявые хрупкие плечи, на которых футболка висит, как на вешалке. На запястьях слишком заметна косточка, когда Чимин держит стакан, снова делая глоток. — Спасибо, — голос как наждачная бумага. — Зачем ты пришёл? И откуда у тебя мой номер? Юнги долго думает над ответом, делая себе кофе. Он сам не понимает, зачем. Мин несколько раз представлял себе встречу со своим истинным, когда напивался с Хосоком достаточно сильно, чтобы сентиментальность перебивала здравый смысл, и представлял это себе совсем не так. Он думал, это будет как в тех романтических комедиях, которые так любил Хосок: она расшагивает уверенно на каблуках по тротуару, не замечая его, который слишком спешит, чтобы увидеть идущую прямо на него девушку, врезается в неё, они оба падают на тротуар, он счёсывает ладонь, и у девушки тут же расцветает тюльпан красный. Они улыбаются друг другу искренне, отменяют все предстоящие дела, которые вдруг совсем неважными оказываются, и знакомятся друг с другом за чашкой кофе. Он провожает её домой, уже по уши влюблённый, и неизменно целует её у подъездной двери. В фильмах это было красиво. Юнги, конечно, допускал, что в реальности так не бывает, но не ожидал, что в жизни всё настолько отличается от киноленты. — Просто решил, что тебе нужны электролиты, витамины и сладкое с похмелья, — отвечает спокойно, пожимая плечами. Не скажет же он Чимину, что принцип в голове, который он сам себе твердил все эти годы, почему-то не сработал. Он всю жизнь считал, что встреча с истинным — это не волшебство из фильмов и детских сказок про прекрасного принца и принцессу, никаких кардинальных изменений в себе не несёт. Юнги был полностью уверен, что после встречи со своим истинным не сразу даже захочет с ним знакомиться, общаться, нарушать стабильное и размеренное движение жизни. Думал даже, что встречи с Хосоком продолжит, потому что знакомое и понятное всегда лучше нового и неизведанного. Но этот тощий парнишка с золотыми волосами перевернул столь устойчивую картину его мира. Чимин сейчас перед ним абсолютно беззащитен, хрупкий, будто хрустальный, и с глазами, в которых утонуть спокойно можно. Юнги невольно задумывается, такие же ли его персиковые пухлые губы мягкие и сладкие на вкус, как выглядят. Или даже лучше? Мин всегда ненавидел ночные смены, потому что считал их безумно скучными: посетители есть, но их до смешного мало, настолько, что в основном ты просто ищешь всю ночь, чем себя занять. В эту ночную смену всё было иначе. Он на повторе прокручивал в голове их короткий разговор, размазанный нетрезвый взгляд Чимина и испуг в глазах, когда они оба увидели маки на его ладонях. Если бы он не был столь ответственным, то в ту же секунду бы закрыл кофейню, не боясь гнева Джина, сгрёб бы в охапку это маленькое худое тельце и отвёз к себе домой, закрыл бы там на замки всевозможные, которые только нашёл бы, и никуда не отпускал бы. Но это называется похищением, значит, так делать нельзя. — Номер ты мне, между прочим, сам вчера дал, — прислоняется к столешнице и с интересом продолжает рассматривать Чимина. — Ты что, ничего не помнишь? — приподнимает уголок губ. — Не всё. — Врунишка, — тянет издевательскую улыбку Юнги и неотрывно, внаглую рассматривает парня. Тот моментально румянцем заливается и прячет лицо за стаканом с кокосовой водой, осушая тот полностью. Мышца под рёбрами колотится быстрее и отбивает чёткий ритм в ушах, ладошки снова потеют, и Чимин вытирает те о ткань пижамных штанов. — Зачем спрашиваешь, если и так знаешь, — тихо бормочет и обижено дует губы. У Юнги от этой картины сердце кульбиты исполняет, он уже практически чувствует вкус персиковый на своих губах и ощущает чужие-свои рёбра под пальцами, которые, он уверен на все сто, отлично прощупываются, судя по тому, что он успел обнаружить в квартире и на лестничной клетке. — Ты ел что-нибудь? — Спрашивает, возвращая внимание к свёртку на столе и персикам. Юнги готов биться об заклад, что они не будут настолько сладкими, насколько этот золотой мальчик. — Да, конечно, — отвечает Чимин, не задумываясь. — Тэхён мне рамён оставлял. Вон там, в раковине тарелка стоит. Я через силу, но всё же съел, — продолжает уверенно врать, даже глазом не моргнув, снова улыбается искусственно. — Я же сказал, прекрати притворяться, — повторяет спокойно уже сказанное сегодня, руки на груди скрещивая. — Если казаться не тем, кто ты есть на самом деле, можно получить не ту работу, не тех друзей, не ту любовь и вообще не свою жизнь, — изрекает и наблюдает, как Чимин вмиг грустнеет. Маска снова разбивается. — Так проще, — всё, что говорит Чимин и больше на Юнги не смотрит. — Ты разве сам не притворяешься никогда? — Я никогда не притворяюсь, — твёрдо говорит. — И всегда максимально искренен в своих действиях и словах. Я ленивый человек, у меня нет сил притворяться. У Чимина такой ответ вызывает лёгкую улыбку на губах. В этот раз ненатянутую. Юнги достаёт тарелку уже из другого шкафчика, раскрывает свёрток и выкладывает уже знакомую Чимину булочку с корицей. На доске режет персики на дольки и кладёт те рядом. С перемотанной ладонью это не так уж и удобно, но для Юнги это сейчас совершенно неважно. — Я же сказал, что поел уже, — Чимин изнутри щёку кусает сильно, чувствуя, как рот слюной наполняется. Понимает прекрасно, что на тарелке сейчас примерно 650 калорий. — Врунишка, — спокойно повторяет Юнги, сталкиваясь с недоумевающим взглядом. — Я не дурак, Чимин. То, что ты выпил бульон из-под рамёна, а остатки выбросил в мусорку, возможно, не заметит Тэхён. Я замечу, — продолжает буравить взглядом Пака. Юнги в этом плане провести тяжело. Он слишком хорошо знает все уловки, все действия, которые были или будут предприняты. Запах рамёна на лестничной площадке он распознал почти сразу, а мутный стакан на столе и намеренно бросающаяся в глаза тарелка грязная в раковине только подтвердили его догадки. Юнги слишком ярко помнит всё это, и ему больно осознавать, что он снова сталкивается с этим, да ещё и так. — Что за бред ты несёшь? — у Чимина смешок вырывается нервный, и глаза испугано бегать начинают. Он же убрал все следы, выбросил улики, даже грязную тарелку в раковине оставил специально, как доказательство. — Сколько дней ты уже на водной диете? — Спрашивает прямо и в лоб, не даёт даже времени на оправдания и попытки исправить ситуацию. — Да с чего ты взял вообще? Слушай, если ты думаешь, что то, что ты мой истинный, даёт тебе право врываться в мою квартиру и качать тут свои права, то ты глубоко заблуждаешься, — Чимин начинает злится на такую неприкрытую наглость. — Сколько. Дней. — Ты меня не слышишь или что. Ты бред полный несёшь сейчас. Юнги отталкивается от столешницы и слишком близко приближается к Чимину. Запах кокосового геля для душа и шампуня сразу попадает в лёгкие. Персиковые губы слишком близко становятся, Юнги руки в кулаки стискивает, чтобы не сорваться и довести начатое до конца. — Сколько. Дней, — повторяет. У Чимина дыхание перехватывает от таких резких движений и голову кружить начинает, то ли от того, насколько маленькое расстояние между ними сейчас, то ли от всё ещё не прошедшего похмелья. — Третий сегодня, — сдаётся он, в конце концов. — Понятно. Сколько в планах? — Десять, — Чимин сглатывает шумно и дыхание задерживает. Морской запах буквально лёгкие обжигает, хочется только уткнуться в чужие-свои ключицы и спрятаться там от всего мира. — Сегодня перерыв. У тебя похмелье, вероятно, ты ещё и простудился вчера. Сегодня ешь свою любимую булочку и персики. Вечером как хочешь, — в глазах напротив непонимание, смешанное с удивлением и зарождающейся злобой. — Не спорь. Я понимаю, что сложно и не хочется прерывать начатое, но так будет лучше. Тебе нужно хоть немного восстановить силы. Заниматься сегодня тоже не надо. Поешь и отдыхай, — Юнги говорит как можно спокойнее, старается, чтобы всё это звучало как просьба и совет, а не как приказ к действию, понимает, насколько рискует сейчас получить язвительные слова от обиды и истерику. Чимин молчит. У него губа нижняя подрагивать начинает и в глазах влага появляется. Он понял. Мин Юнги понял. И от этого он себя ещё более ничтожным чувствует. Но самое обидное то, что Пак отчётливо понимает, что Юнги прав. Чимин лишь слегка головой кивает, выражая согласие, и тут же отворачивается, соскальзывает со стула и убегает в ванную. Юнги понимает всё. В принципе, этого он и ожидал, реакция Чимина вполне естественная, он бы даже сказал, нормальная, как бы иронично это не звучало. Он его не ждёт, не пытается достучаться через дверь, не устраивает сцен. Юнги молча выходит из квартиры и прикрывает за собой двери. Спустя полчаса истерики в туалете Чимин возвращается на кухню и понимает, что Юнги ушёл. Звук уведомления раздаётся слишком громко в повисшей тишине. Юнги: Поешь, золотце. Пожалуйста. Чимин долго глазами тарелку гипнотизирует, взвешивает все за и против, просчитывает шаги наперёд и, решив, что всё-таки этот наглый доминант прав, съедает почти половину булочки и пару долек персика.