Flower Road

Скейтборд с громким звуком падает на деревянный пол галереи. А за этим звуком следуют чужие крепкие руки на талии Тэхёна. Чонгук притягивает его к себе и жадно впивается в мягкие губы. Парень на секунду замирает, недоумевая, что происходит, а затем отвечает на поцелуй. Он привстаёт на носочки и обхватывает Чонгука руками за шею, целует сладко-тягуче, позволяет утянуть себя в сладостную пучину из сотни взрывающихся вспышек в груди. От того, как Чонгук посасывает то верхнюю, то нижнюю губу, внизу живота начинает закручиваться тугой узел, и Тэхён поддаётся этим ощущениям. Он слегка прикусывает Чонгука за нижнюю губу, зарывается в чужие тёмные волосы и чувствует, как тот улыбается в поцелуй и прижимает Тэхёна к себе ещё крепче. Чонгук целуется до безумия хорошо, до покалывающих ощущений на кончиках пальцев и искр под веками. Его всего будто током пробивает, когда Чонгук языком по чужой губе верхней проводит и сильнее талию тонкую сжимает. Он его этими касаниями клеймит будто, даёт понять, что никому не отдаст и никуда не отпустит. У Тэхёна сознание отключаться начинает. Он поддаётся чужим ласкам, чувствует, как чужая рука с талии перемещается ниже и скользит вдоль позвоночника прямо к поясу брюк. Ощущение чужой ладони обжигает, это чувствуется даже через тонкую ткань атласной рубашки. Тэхён даже забывает, что они сейчас вообще-то находятся посреди галереи, на его собственной выставке, где он должен вести себя прилично и подобающе. Тэхён уж точно не должен сейчас позволять Чонгуку исследовать его рот и сжимать бока или ягодицы. Он это ощущение неправильности, которое следует за каждым движением губ Чонгука, заталкивает в самый дальний угол сознания, чтобы то не мешало наслаждению растекаться под кожей и заполнять собой всё его естество, которое вдруг сузилось до ощущения чужих горячих губ на своих собственных. Когда Чонгук языком проходится по нёбу и снова прикусывает пухлую губу, Тэхён может думать лишь о том, что даже не догадывался, что в семнадцать лет можно целоваться настолько хорошо. — Я бы тебя взял прямо здесь, — шепчет прямо в поцелуй, сжимая одну из округлых ягодиц через ткань брюк. — Посреди этого грёбанного музея, — Тэхёна от этих слов кроет ещё больше. И плевать, что Чонгук снова художественную галерею называет музеем. Ему можно. Особенно если он будет так же влажно и горячо целовать его вечность. — Прямо рядом с этой картиной, — одна ладонь продолжает сжимать упругие ягодицы, а вторую Чонгук снова возвращает на талию, впиваясь в чужие бока, сквозь тонкую ткань оставляя следы на теле. — Чтобы ты смотрел на меня так же, как на всю эту художественную мазню, — ладонь с талии перемещает на грудную клетку, скользит выше и обхватывает горло, продолжая исследовать рот Тэхёна. У того сердце кульбиты выделывает, и дыхание сбивается напрочь от ощущения тяжелой ладони на шее. Если они сейчас не остановятся, то случится непоправимое. Чонгук ему сейчас намекает на секс, и Тэхёну это нравится, отрицать это бессмысленно. Но не сейчас. И не здесь, это уж точно. Он ладошками упирается в чужую крепкую грудь и слегка отталкивает от себя, практически скулит, когда Чонгук отстраняется всё-таки и тяжело дышит. Он собственное возбуждение отчётливо ощущает: в брюках вдруг слишком тесно становится. Нужно перевести дыхание и успокоиться. Чонгук напротив него стоит точно такой же, с раскрасневшимися и блестящими от поцелуев губами, дышит так же тяжело, а глаза будто темнее стали на несколько оттенков. Тэхён пальцы на ногах поджимает от приятного ощущения внизу живота, что обжигающим теплом разливается по всему телу. Сегодня он открылся с новой стороны Чонгуку, показав часть своего мира. Тот тоже показал другую свою сторону. И от стороны этой Тэхён будет ещё несколько ночей просыпаться из-за влажных снов. Такой контраст заставляет его сердце биться в учащённом ритме. Чонгук, то стеснительный абсолютно, Тэхён бы даже сказал, тихий и нерешительный, то прямо ему говорит о том, что хочет его прямо здесь и прямо сейчас. У парня от такой разницы голова кругом. Он до сих пор отчётливо чувствует чужие ладони на собственной заднице, и от этого Тэхён невольно румянцем заливается. — Ты смутился, — констатирует факт Чонгук и ухмыляется уголком губ. Изучает парня напротив взглядом тёмных глаз, в которых желание отчётливо читается. Тэхён не знает, что ответить, потому что действительно смущён, а сознание словно всё ещё в тумане. Он нервно кусает губы и оглядывается по сторонам. А вдруг кто-то их видел? А вдруг профессор Ли уже пришёл и застал его здесь, так бессовестно целующимся в одном из залов? Тэхён одёргивает одежду и поправляет взлохмаченные волосы, снова перебирает подвеску между пальцами, чтобы хоть как-то успокоится и привести себя в чувство. — Никто не видел, не переживай, — говорит Чонгук. Он слегка наклоняет голову, изучает Тэхёна пристальным взглядом, словно что-то новое заметил, чего ранее не мог увидеть. — Тебе же понравилось, признай, — Тэхёну теперь кажется, что он с ног до головы покраснел. — Это было- — Ахуенно это было, — прерывает его Чонгук и, засунув руки в карманы, опирается одной ногой на скейт. — Или тебе не понравилось? — Понравилось, — бормочет под нос, не узнавая собственного голоса, который отчего-то стал слишком хриплым. — Просто, — запинается, не уверенный в том, стоит ли это говорить в слух, — не здесь же. Я, вроде как, работаю, — перебирает собственные пальцы и не знает, куда взгляд спрятать. — Знаю, — так же спокойно продолжает отвечать Чонгук, будто ничего и не произошло вовсе. — Поэтому и понравилось. Ты просто не видел себя со стороны, — говорит Чонгук и нежно берёт его за подбородок. — Ты такой красивый, Ким Тэхён. Особенно, когда работаешь, — смотрит пристально, а Тэхён связь с реальностью теряет. У него от этого тяжёлого, всё ещё замутнённого взгляда, земля из-под ног уходит. — Жаль, ты не можешь себя увидеть моими глазами, — шепчет Чон. Тэхён взглядом по лицу чужому бегает, замечает сразу так много деталей: на скуле шрам небольшой, практически незаметный, на самом кончике носа родинка, которую он раньше тоже не замечал, а глаза не просто тёмные вблизи, они буквально чёрные, как смоль. На дне желание плещется, заставляет в свои чёрные воды глубокие нырнуть с головой, утонуть и остаться там навек. — Я не сдержался. Прости, — Чонгук моргает, и вся темнота, всё желание и страсть тут же исчезают, улетучиваются, и перед Тэхёном теперь снова тот самый скромный бариста, который похитил его сердце. От таких резких перемен Тэхён теряется. Никогда бы не мог подумать, что этот нерешительный семнадцатилетний парень может быть таким страстным. — Всё в порядке, — шепотом отвечает Тэхён. — Это просто было очень неожиданно. И очень приятно, — низ живота снова сводит. — Ты классно целуешься, — смущённо улыбается. Чонгук снова приближается к чужим губам и оставляет на них поцелуй практически невесомый. — Знаю, — шепчет на ухо, опаляя дыханием, затем отстраняется и улыбается такой по-детски счастливой улыбкой, что Тэхён снова в непонимании. Как Чонгуку удаётся в себе детскую наивность и страсть совмещать, осознать не может. Но ему нравится. Отрицать это также бессмысленно. — Ким Тэхён! Вот Вы где! Я Вас ищу по всей галерее, — профессор Ли появляется неожиданно, за что Тэхён его мысленно благодарит, ведь тот сейчас буквально спасает его от неловкости. — Здравствуйте, профессор, — поворачивается к нему лицом и цепляет ту самую широкую улыбку, которая в таких ситуациях спасает всегда. — А я вот здесь, экскурсию провожу. — Вы же не экскурсовод, а искусствовед, — с упрёком отвечает профессор Ли, но сразу же смягчается. — Пойдёмте. Посмотрим, что Вы подготовили на сегодня, — кивком головы указывает на первый зал. — Личную экскурсию потом закончите, — и Тэхён понимает, что совсем забыл представить Чонгука. — Кстати, познакомьтесь, — жестом руки показывает. — Это Чонгук. Мой д- — Его парень, — Чонгук подходит к профессору быстрым уверенным шагом, а Тэхён воздухом давится. Произнесённое вслух слово резало слух, ведь Тэхён ещё вообще-то не давал своего согласия на начало отношений, а Чонгук не спрашивал. — Чон Чонгук, — протягивает руку профессору. Тэхён видит, как старший оценивающим взглядом осматривает его парня, и судя по выражению лица профессора, ему тоже кажется такая одежда неуместной. Особенно скейтборд, который теперь Чонгук снова держит в руке. — Приятно познакомиться, — профессор поджимает губы, но руку в ответ всё же протягивает, — Ли Джунсок. Чонгук возвращается к Тэхёну и клюёт того в щеку, не стесняясь преподавателя. — Мне пора на работу. Потом созвонимся. Удачи, солнце, — и поспешным шагом идёт к выходу из галереи, попрощавшись с профессором. Тэхён молчит, не зная, как реагировать на такое стремительное развитие событий, и, кажется, готов сейчас от неловкости сгореть перед Ли Джунсоком. Тот смотрит вопросительно, вздёрнув брови, а Тэхён только губы поджимает. Вся уверенность резко куда-то улетучилась. — Мы можем наконец начать? — интересуется преподаватель, и Тэхён снова благодарит его в мыслях, что тот не стал задавать лишних вопросов. — Да, разумеется, — отзывается Тэхён тут же и следует в первый зал. До конца защиты практической работы его никак не покидают мысли о том, что Чонгук сам решил, что Тэхён — его парень. Он к такому относился не то чтобы плохо, но всё же предпочитал, чтобы его спрашивали о подобном. Да, они уже целовались несколько раз и на свидания ходили, но всё же, если бы Чонгук напрямую спросил его, хочет ли Тэхён быть его парнем, было бы гораздо лучше. Казалось бы, такие мелочи, но Тэхён до всех подобных мелочей был дотошным. Ему было важно услышать это предложение от Чонгука. Плевать, что ответ был бы без сомнений положительным. Сам факт того, что Чонгук решил за него, отчасти злил, отчасти радовал. К чему склоняться больше, Тэхён пока решить не может. Но на все сто уверен сейчас в том, что поговорить об этом стоит. И только тогда Тэхён ответит чёткое и твёрдое «да».

***

Хосок сидит в машине под домом Юнги вот уже добрых двадцать минут и всё никак не может выйти. Он в голове уже несколько раз прокрутил то, что собирается сказать, но всё время что-то не то и что-то не так. Смелости у Хосока не хватает в этом плане, это однозначно. Он постукивает по рулю кожаному и снова закуривает. От Юнги ещё полчаса назад пришла СМС с текстом «Ну что ты там?», но Хосок так и не ответил на сообщение. Даже не прочитал. Всё равно Мин телефон в руки берёт раз в вечность, наверняка даже не заметил. То, что Юнги сам ему позвонил, уже было странно. Но Хосоку просто хочется думать, что Юнги соскучился за ним так же сильно, как и он сам. Он делает глубокий вздох, выбрасывает уже давно дотлевшую сигарету и выходит из Ягуара. Хосок, наверное, даже с закрытыми глазами нашёл бы путь в квартиру Юнги, потому что именно там они обычно проводили вечера, которые иногда даже перетекали в утро. Когда Чонгук повзрослел, оставлять его одного на ночь стало не так страшно, но Хосок всё равно постоянно переживал, что младший брат снова возьмётся за старое, поэтому не всегда оставался у Юнги на ночь. Но когда всё-таки мог угомонить свои переживания за Чонгука и ночевал у любимого человека, ценил эти моменты больше всего. У Хосока тяжесть на сердце только увеличивается с каждым следующим шагом. Уж слишком много плохих новостей ему придётся рассказать в ближайшее время. Хосок очень хорошо помнит, что делали с гонцами, которые приносили плохие вести, поэтому момент озвучивания обеих хотелось бы оттянуть. Но с одной из них нужно покончить уже сегодня. Юнги открывает двери не сразу. Хосока встречает в простой белой футболке и спортивных чёрных штанах. Чону нравился такой домашний Юнги. Особенно его сонное выражение лица по утрам, бурчание под нос и взлохмаченные высветленные волосы. Именно такого Юнги он полюбил много лет назад и с каждым годом продолжал взращивать эти сильные чувства к лучшему другу ещё больше. — Где тебя носит? — Юнги не здоровается, как и всегда. — Так сильно соскучился, сладкий? — Хосок тянет в привычной манере, но получается неискренне от слова совсем. В ответ он лишь получает фырканье. Юнги удаляется обратно внутрь квартиры, и Хосок следует за ним. Они видятся не в спальне и даже не на кухне, как принято у большинства. Чон уверенно проходит по небольшому светлому коридору мимо комнаты Юнги и поворачивает направо. Мин снимал двухкомнатную, и вторая комната служила ему вместо студии. В отличие от спальни, тут было гораздо больше мебели и отсутствовали коробки от переезда, которые Юнги не мог разобрать вот уже два года. Хосок первое время постоянно напоминал ему об этом, но затем перестал. Теперь он эту квартиру без коробок даже представить не может. Окна в студии, как и всегда, завешаны плотными чёрными шторами, что не пропускают ни каплю света внутрь. Единственный источник освещения — небольшая лампа на стеллаже с дисками и книгами и экраны мониторов, которые горели практически постоянно. Стены тёмно-серого цвета и темно-коричневый ламинат встречает своим уютом. Хосок очень любит обстановку в студии Юнги, считает это своим укромным местом, где можно от всего мира спрятаться и хотя бы одну ночь побыть собой, разрешить себе чувствовать всё то, что нельзя, разрешать себя трогать там, где другим не позволено. Юнги падает обратно в своё кожаное кресло с ортопедической спинкой и ждёт, пока Хосок, как и обычно, займёт небольшой диван. — Так что там в клинике? — спрашивает попутно ставя на небольшой кофейный столик две бутылки соджу. — Это я для себя, — объясняет, видя недоумённый взгляд друга. — Я помню, что ты сегодня не пьёшь. А я пью. — Что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает Хосок. Юнги пил соджу только в крайних случаях. Он наконец замечает небольшую книжечку в ярко-розовой обложке на столике рядом. — Ты снова его читал? — Да, — отвечает Юнги и хмурит брови, попутно открывая бутылку соджу и делая первый глоток. — Давай, ты первый. Что сказали в клинике? Что с тобой? — Хосок выглядит так будто привидение увидел, потому что знает, что это за ярко-розовая книжка и что она в себе несёт. — Да так, ничего серьёзного, — отмахивается Хосок. Ему сейчас гораздо важнее узнать, почему его любимый человек снова читал личный дневник своей старшей сестры, Чеён. — Рассказывай, ты первый. Моё не к спеху, — ему действительно было важнее узнать, что такого случилось, что Юнги снова решил разбередить старую рану. Тот долго крутит уже полупустую бутылку из-под соджу в руках и молчит. Хосок не давит и терпеливо ждёт, знает, насколько эта тема для Мина болезненная. — Помнишь Пак Чимина? — наконец подаёт голос Юнги, не отрывая взгляда от бутылки. Хосок хмурит брови, не понимая вообще при чём здесь стажёр, которого он недавно принял в труппу. — Ну да, это тот парнишка, который тебе понравился на просмотре. Тощий ещё такой, — говорит Хосок и внимательно наблюдает за реакцией Мина. Та отсутствует напрочь. — Угу, — бурчит Юнги и снова делает большой глоток соджу, — Он такой же, как Чеён, — наконец взгляд на Хосока поднимает и от такого Мина у Чона мурашки по спине пробегают. Взгляд уже нетрезвый, такой же надломленный, как и три года назад. — На пол пути к этому. — И что? — нетерпеливо спрашивает Хосок. Он не может никак понять, каким образом Юнги это всё выяснил. Да, Хосок прекрасно знает, что Мин Чеён страдала от анорексии, и помнит, насколько эта тема болезненна для Юнги. Но почему того так задевает тот факт, что его новый стажёр находится на начальной стадии того же психического расстройства, осознать не может. — Пак Чимин мой истинный, Хосок, — выдавливает из себя Юнги и смотрит всё так же безжизненно. — Он мой сабмиссив. У Хосока внутри что-то ломается с характерным звуком. Да так громко, что он последнюю фразу слышит будто на повторе. Словно Юнги продолжает говорить эти три слова снова и снова. Хорошо, что он не начал первым. Тот самый гонец сейчас Мин Юнги. И головы в данную секунду лишается не он, а тот, кому эту весть вынести необходимо, выдержать достойно, не рассыпавшись при этом. Хосок не знает, от чего ему сейчас больнее: от того, что Юнги встретил своего сабмиссива и сказал об этом раньше, чем Чон успел признаться в своих чувствах, или от того, что истинный любимого страдает тем же расстройством, что и его умершая сестра. Чон молчит так же долго, как и Юнги. У него под ребрами будто лопнуло что-то, будто бомба замедленного действия взорвалась. При чём радиус урона такой, что хочется сказать всем «Отойдите подальше, а то запачкаетесь». У него перед глазами проносятся все моменты их общие. Хосок их будто пытается на плёнку подсознания записать, чтобы ни в коем случае никогда не забыть, чтобы в особо одинокие вечера вспоминать, самого себя убивать. Ему будто на рану открытую соли насыпали с горкой, и саднит настолько сильно, что аж дыхание перехватывает. Он не сразу понимает, что действительно дышать перестал на каком-то моменте и делает глубокий вдох, который обжигает горло и лёгкие. А внутри лава из боли растекается всё больше, в каждый уголок тела затечь стремиться. Начала свой путь в груди и медленно разливается по всему телу, выжигая там всё под собой, оставляя Хосоку лишь обугленные куски собственного сердца. Он тянется за второй бутылкой соджу, личный дневник Чеён всё так же лежит рядом. Эта ярко-розовая обложка обжигает взгляд, делает эту встречу ещё более невыносимой. Хосоку больно, действительно, но ему гораздо больнее от осознания того, насколько хреново сейчас Юнги. — Ты же сказал, что тебе нельзя сегодня пить, — тихо говорит друг, наблюдая краем глаза, как Хосок, открутив крышку, делает первый глоток. — Забей, Дорк, — отвечает ему Чон. Они смотрят друг на друга долго. Тишина, воцарившаяся в студии, кажется настолько тяжёлой и липкой, что еще чуть-чуть и они утонут в ней полностью. — Ты уверен, что он твой истинный? — на последнем слове у Хосока голос всё же ломается. — Его цветы распустились рядом со мной, — так же тихо бормочет Юнги, допивая из бутылки последние капли. — Прямо на его костлявых ладошках. И тут у Хосока пазлы в голове складываться начинают. Первый раз, когда у него сердце закололо, когда ладонь болью прошибло, будто от пореза, гербера пепельная тогда так и не появилась. До него начинает доходить всё, что случилось за последние сутки и осознание это на вкус, как стекло битое. В тот момент он потерял свою связь. Хосок вертит в руке бутылку соджу и, не долго думая, осушает ту наполовину. — Мало взял, — говорит и переводит взгляд на Юнги, который сидит сейчас с таким же выражением лица, как и Хосок. Он ничего не отвечает, лишь встаёт с кресла и открывает дверцу небольшого холодильника, который поставил сюда для того, чтобы не отвлекаться от музыки на походы на кухню. Холодильник забит такими же бутылками соджу. — Надеюсь, хватит, — выдавливает Мин из себя. Хосок с ним согласен. Остаётся только надеяться, что этого хватит. Потому что напиться вдруг хочется до смерти. Они выпивают по две бутылки каждый. За это время никто не проронил ни слова. Хосок тщательно игнорирует саднящее чувство в груди, сердце снова колет. Он завтра с этим разберётся. Завтра в аптеку поедет и начнёт выполнять все предписания Хан Соми. Сегодня у него поминки. Потому что сегодня он должен, просто обязан похоронить все свои чувства к Юнги. Закатать те в асфальт, залить цементом, сверху памятник поставить, увековечить свою любовь, о которой никто так и не узнал. И никогда не узнает. Рассказывать Юнги он точно теперь ничего не будет, ибо любимым больно не делают. Хосок уверен, что Мина бы сейчас это только добило. На нём и так лица нет. Он осушает бутылку за бутылкой и всё так же молчит. Наносить второй удар Хосок не намерен. Юнги и так вину чувствует за Чеён, а добавлять Мину ещё больше повода себя ненавидеть Чон точно не собирается. После того, как Хосок услышал о том, что у Чимина такое же расстройство, как у Чеён, он даже не сомневался, что Юнги выберет не Хосока. Об этом даже речи быть не могло, потому что Чон прекрасно видел, как друг смотрел на парнишку, когда тот танцевал. А после того, как Юнги согласился написать композицию специально для него, понял, что друг заинтересовался парнем. Такое случалось уже не первый раз. Хосок давно Юнги не ревновал, потому как понимал прекрасно, что ему никто и ничего не обещал, клятву верности не приносил. Но то, что Чимин — истинный Юнги, меняло ситуацию кардинально. Хосок отчётливо понимает в этот момент, что ничего более, чем просто дружба, с Мином его больше связывать не может. Потому что у Юнги синдром спасателя, он Чимина теперь не оставит никогда. А учитывая то, что тот ему и так понравился, Хосоку надеяться даже не на что. — Ты мне расскажешь сегодня, что в клинике сказали, или нет? — спрашивает Юнги, отставляя пустую бутылку на пол. Его голос в гробовой тишине студии казался Хосоку неестественно громким. — Я же говорю, ерунда. Мотор шалит немного, — уголком губ улыбается Хосок и указательным пальцем на грудную клетку показывает. — Говорят от усталости и нервов. Юнги смотрит пристально, словно душу из Хосока вытащить хочет, не подозревает даже, что уже это сделал давным-давно. — Точно? — Точно, — отвечает Хосок, вкладывая в это слово как можно больше правды. — Есть у тебя что новенькое послушать? — переводит тему в другое русло, чтобы Юнги на нём внимания не заострял. Юнги отодвигается от рабочего стола и подъезжает к синтезатору. Хосок любит слушать, как тот играет. Запись — это не то. То, как любимый человек растворяется в мелодии, когда играет вживую, невозможно передать словами. Хосоку кажется в такие моменты, что Юнги из реальности выпадает напрочь, перестаёт существовать в принципе. Юнги в такие моменты со стороны выглядит так, словно сам весь музыкой становится. Словно мелодия, которую он исполняет, даёт ему жизненную силу, дышать заставляет, по венам у Мина течёт, заменяя кровь. Хосок верит в Юнги, знает наверняка, что тот успеха добьётся, и даже не обижается на него, что тот его помощь не принимает. Понимает, что тот всего хочет сам добиться. Чон это в друге уважает очень, потому что сам такой же. Когда Юнги играл, ему становилось лучше. Хосок хорошо помнит, как он неделями напролёт сидел за стареньким фортепиано, когда умерла Чеён. Юнги почти не вставал тогда из-за инструмента, а если и поднимался, то только для того, чтобы покурить или затолкать в себя пищу, которую всегда так настойчиво предлагал Хосок. Поэтому он даже не удивился, что именно предложение сыграть что-то отвлекло Юнги, и он без слов сел за синтезатор. Первая нота разбивается о тишину, воцарившуюся в студии, и у Хосока снова ноет под ребрами. Юнги играет мелодию, которую тот ещё не слышал, действительно, новая композиция. Хосок наблюдает за тем, как друг, прикрыв глаза, касается клавиш, а у самого будто мир внутри рушится, то ли от мелодии, то ли от собственных переживаний. Музыка льётся, словно ручей, наполняет собой каждый миллиметр студии, заменяет воздух. Хосок не может оторваться от своего любимого человека, которого любить теперь нельзя, и позволяет звукам себя наполнить, вытеснить всё то, что скопилось там за годы молчания, прожить вместе с Юнги, который играет и играет, и играет. Сердце Хосока колотится, будто в такт, зажимает в тиски так же, как сегодня утром, перед взором темнеет, но он не может себе позволить отключиться или сделать лишнее движение. Ему нужно продержаться ещё хоть немного, насладиться последними минутами в обществе Юнги, запечатлеть в памяти эту композицию. Звук, тиски, звук, тиски, звук, тиски. Когда Юнги останавливается, в студии снова повисает тишина. Хосок не решается сказать что-то, ибо композиция была какой-то особенной, уж слишком чувственной. У него всё тело до сих пор мурашками покрыто, а отголоски мелодии продолжают звучать на периферии сознания. — Что скажешь? — нарушает тишину Юнги, всё ещё сидя за синтезатором и гипнотизируя черно-белые клавиши. Хосоку нужно время, чтобы перевести дыхание и собрать себя в одно целое. Дышать нечем, а реальность предательски ускользает из сознания. Ещё немного продержаться. Пожалуйста. — Одна из лучших твоих композиций из тех, что я слышал, — честно отвечает Хосок, а у самого мушки перед глазами бегают, он собственный голос еле слышит, будто через толстое стекло. — Я выйду покурить, — скорее утверждает, чем спрашивает Хосок, и, поднявшись на ватных ногах, идёт на балкон, к спасительному воздуху. Хосок удивляется, как ещё сознание не потерял, как смог себя донести до балкона. Первый глоток свежего воздуха отрезвляет, позволяет тискам немного ослабить хватку, прочищает сознание. Так нельзя больше. Ему нужно уйти отсюда. Уйти от Юнги. Хоть и знает, что не сможет полностью оборвать общение и приходить будет всё равно, но гораздо реже, не так часто. Хосок парень неглупый совсем и всё понимает. Чужого ему не нужно. — Ты сигареты не взял, — раздаётся за спиной хриплый голос, и Хосок вытягивает сигарету из протянутой пачки. — Что с тобой происходит, друг? — спрашивает Юнги. Хосок ничего ему не отвечает, только обнимает крепко, заключая в стальные объятия, наслаждается запахом моря и табака, уже привыкать начинает к колющему ощущению внутри. Юнги так же обнимает Хосока, и тому от этого становится чуть лучше. Чужие-почти-родные объятия согревают. — Всё нормально, — бормочет он куда-то в плечо другу. — Просто мелодия очень красивая. И он сейчас не врёт. Действительно красивая. — Я назвал её «First Love», — тихо говорит Юнги. — Это для Чимина. Хосок рад, что Юнги сейчас не видит его лица, потому что тогда он бы точно всё понял. Он сам себе говорит, что переболит и пройдёт, забудется и исчезнет из памяти, но после слов Юнги понимает, что нет. Иронично то, что для Юнги и Чимина эта — первая, так же, как и для Хосока. Первая и последняя. Самая настоящая, которую только можно себе представить. Он обязательно даст парнишке выступить соло под эту мелодию. Потому что теперь это важно не только для его друга. Но и для Хосока тоже. Для себя он эту песню прощальной назовёт, потому что именно она играла на поминках его самой чистой, самой сильной, самой болезненной... Она в его голове будет играть вечно.