Flower Road

Чимин отбрасывает очередную толстовку на кровать после примерки, снова остается недовольным цветом и, честно говоря, фасоном тоже. Серая к такому случаю явно не подходит. Как и чёрная. Как и белая. Как и красная. Он стоит перед грудой вываленных вещей из шкафа в одних чёрных скинни-джинсах и устало убирает светлые пряди с лица. Давно не было такого, чтобы он подбирал одежду больше часа, чтобы просто сходить в парк. Ещё и в парк аттракционов. Последний раз он там был в детстве с матерью, которая каждую свободную минуту драгоценного времени тратила, чтобы провести время с сыном, компенсируя этим отсутствие отца. Аттракционы Чимин не то чтобы сильно любил, но это навевало приятные воспоминания со вкусом сахарной ваты, которая всегда заканчивалась слишком быстро. Юнги предложил встретиться именно в парке аттракционов. Чимин переспрашивать и спорить не стал. Всё таки это их первое адекватное свидание, когда оба из них трезвые и без похмелья. Они не виделись неделю. Юнги больше не приходил, не писал и не звонил. Чимин тоже. Он не уверен в причинах такого поведения своего истинного, но по поводу себя понимает точно: ему нужно было время, чтобы осознать всё случившееся. Утром, пока Чимин усердно пытался сосредоточиться на всех танцевальных па, которые так необходимо выучить и идеально сдать на экзаменах, ему пришло уведомление с текстом: «Если свободен сегодня вечером, предлагаю увидеться.». Почему именно парк аттракционов, он не знал, спрашивать тоже было неловко. Пусть так. Главное, что он снова сможет увидеть Юнги. Чимина отчасти радовало, что Мин не спешил со свиданиями и всем прочим, как только узнал про их связь. Он не понимал, когда сразу после проявления истинности люди начинают строить серьёзные отношения или, того более, съезжаться и заводить семью. Для него это было дико. С другой стороны, его такая неспешность Юнги заставляла снова задуматься над тем, что тот совершенно не рад, что Чимин оказался именно его истинным. Это не могло не удручать. Чимин даже допускал вариант того, что Юнги может в данный момент даже находиться в отношениях с кем-либо, потому как у волшебного бариста уж слишком много поклонников, а подписчиков в Инстаграме и «лайков-сердечек» на всех фото и того больше. Особенно на фото с Джей-Хоупом. Да, Юнги ему сказал, что они лишь друзья, но Чимин прекрасно такую дружбу знает и медленно зарождающуюся ревность под кожей подавить никак не может. Она пускает свои корни где-то в районе солнечного сплетения и разносится разрядами под ложечкой, от чего начинает тошнить. Ему такие ощущения кажутся дикими, новыми и, что самое главное, неприятными. Чимину такое новое чувство, как ревность, непонятно и мерзко. Но он ничего с собой поделать не может. И лучший выход, который находит в данной ситуации — показать себя с лучшей стороны, отнестись к встрече ответственно, чтобы Юнги понял, насколько он для него важен. Чтобы, наконец, произвести нормальное впечатление, а не как получалось последние несколько раз. Именно поэтому выбор образа на сегодняшний вечер порядком затянулся. А время уже поджимает. Он как можно скорее добрался домой после тренировки в студии, будучи стажёром, посещал «DayDream» без пропусков и выкладывался на все сто. Домой даже решено было не пешком идти, а вызвать такси, отчасти, чтобы дать себе несколько минут передышки и сэкономить время. Приняв душ и вымыв голову, он уже второй час подбирал одежду, примеряя образы на себя и постоянно их меняя. Был бы Тэхён сейчас рядом, помог бы точно, но в последнее время он либо полностью погружён в учёбу, либо постоянно пропадает где-то с Чонгуком. Поэтому Чимин вынужден готовиться сам. С чёрными скинни, которые выгодно подчёркивали фигуру, было сразу всё понятно. С белыми высокими конверсами — тоже. Но вот верх заставлял Чимина активно думать, чтобы подобрать что-то интересное, удобное и при этом не слишком лёгкое, вечерами всё-таки прохладно. Он выкладывает базовую белую футболку на постель, сметая в сторону все остальные вещи, которые до этого туда сбрасывал, и прикладывает к ней одну из своих любимых рубашек в клетку —медово-чёрную. Чего-то явно не хватает. Хочется необычного. Хочется многослойности. Чимин решает поверх не слишком плотной рубашки накинуть ещё и косуху чёрного цвета. Да, такой вариант его полностью сейчас устраивает. Проверяет время. На часах половина седьмого. А ему ещё укладку сделать, чтобы измученные от постоянного осветления волосы не пушились, и желательно синеву под глазами консилером хотя бы замазать. Добраться до места встречи минимум полчаса, и то, если на такси. Встретиться они договорились в восемь. Чимин ничего не успевает. Заправив футболку в джинсы, он принимается за волосы перед зеркалом в ванной, там же маскирует все признаки усталости. Он настолько нервничает в преддверии встречи, что даже сводящий от голода желудок отходит на второй план. Ему пришлось заново начинать водную диету, заново проходить всё с первого дня. По сути, сам виноват, потому почти не злится по этому поводу. Примерив на себя полный образ и оставшись довольным результатом, Чимин добавляет свои два неизменных браслета на правое запястье. Долго думая, нужно ли что-то ещё, надевает не вычурные серьги, которые лишь дополняют образ, не особо бросаясь в глаза. Практически идеально. В данном случае практически его также устраивает. Добираться всё-таки удобнее на такси, так как времени в обрез. А опаздывать Чимину хочется меньше всего. Всю дорогу в машине он перебирает один из браслетов на запястье и постоянно проверяет рубашку и футболку на наличие складок. Ничего, что на такси гораздо дороже. Зато он успел выгладить одежду. В парке уже горят фонари и лампочки на вывесках и аттракционах. Чимин улыбается уголком губ от нахлынувшего чувства ностальгии. Как же он боялся в детстве кататься на американских горках. Этот парк, разумеется, размерами не сравнится с тем, что в Пусане, но страх перед горками всё тот же. Но самый большой — перед колесом обозрения. Чимин в принципе фанатом адреналина не был. Ему лучше прогуляться просто, кофе выпить чёрного без сахара и просто насладиться тишиной и спокойствием. Но один раз можно потерпеть. Вроде как есть ради кого. Он несколько раз репетирует приветливую улыбку, а ещё кокетливую и смущённую. Нужно себя показать во всей красе. Хоть той, по мнению Чимина, не так уж и много. Юнги он замечает сразу. Тот стоит, засунув руки в карманы светлых джинсов с дырками на коленях, прямо у входа в парк. Чимин понимает, что его ещё заметит парень не успел, в очередной раз осматривает бегло свой внешний вид, поправляет волосы и, натянув самую приветливую улыбку из всех возможных, подходит к Юнги. — Привет, — говорит он голосом слишком высоким, не замечая даже, как Юнги неосознанно кривится от этого. — Вот и я. Тот не отвечает. Юнги покупает им два входных билета. Изначально Чимин рвётся оплатить свой билет самостоятельно, но Мин на это лишь подкатывает глаза слегка и фыркает. — Даже не начинай, — говорит хрипло и протягивает Чимину ладонь, сам не хватает. Пак с уважением относится к такому соблюдению личных границ и берёт Юнги за руку, тот сразу же переплетает их пальцы, от чего Чимина слегка током пробивает. Приятно. — Ты хорошо выглядишь, — Юнги бросает короткий взгляд на парня, и Чимин снова тянет улыбку из своего заготовленного арсенала, на этот раз смущённую. Он не зря готовился. — Спасибо. Ты тоже. В парке уже не так многолюдно, к вечеру туристов и местных остаётся очень мало. Из колонок, которые закреплены на фонарных столбах играет ненавязчивая музыка, которая помогает окунуться в атмосферу. Пахнет чем-то приторно-сладким, карамельным поп-корном, догадывается Чимин. Он бы хотел больше погрузиться в вечернюю атмосферу и поностальгировать, но сконцентрироваться толком ни на чём не может, кроме чужой-родной большой тёплой ладони, которая так крепко держит его собственную. По сравнению с рукой Юнги, собственная кажется до ужаса крошечной, от чего сердце биться начинает учащённо. Чимину нравилось чувствовать себя меньше рядом с кем-то. — Как день прошёл? — не знает, с чего начать разговор, ведь его спутник молчит, тишину не нарушает. — Отработал смену, всё как обычно, — отвечает не особо заинтересовано. — А твой? — Чимину начинает казаться, что Юнги интересуется лишь из вежливости и на самом деле ему плевать, как прошёл его день. Неприятно. — Тоже ничего интересного, — рассказывать что-то пропадает желание. Хочется спросить в чём дело и что не так, но Чимин лишь очередную улыбку из арсенала подбирает, чтобы не выдавать истинных эмоций. — Что делать будем? Юнги молчит, но руку чужую-родную не выпускает, только сильнее стискивает и ведёт за собой дальше, вглубь парка, ближе к самым интересным, читать опасным, аттракционам. — Проводить терапию, — всё-таки отвечает на вопрос и подводит Чимина к первому выбранному развлечению. — Начнём с американских горок, — у Пака холодок по спине пробегает, когда он слышит крики тех, кто сейчас наслаждается «развлечением». — Я вообще не особый фанат такого, — говорит неуверенно, о том, что боится до поджилок трясущихся не признаётся. — Я тоже. — Тогда зачем мы здесь? — А где ещё я с тебя эту тупую маску, которую ты снова надел, сорву? — задаёт риторический вопрос и впервые с момента встречи смотрит прямо в глаза. Чимин уверен, что в его собственных страх с недоумением плещутся, прежде чем он снова, будто по заданному в голове алгоритму, поднимает уголок губ вверх. — О чём ты? — он так до сих пор понять не может, почему Юнги каждый раз говорит о какой-то маске. — Не включай дурачка, — звучит слишком грубо и презрительно. Юнги явно не в настроении. Чимина это начинает раздражать. Он выдёргивает руку из цепкой хватки Юнги. Поджимает губы и хмурит брови. Неприятно. — Если ты не рад меня видеть, зачем позвал тогда вообще? — говорит прежде, чем думает, и слова звучат слишком резко. Мин лишь поворачивается к нему всем корпусом, смотрит на то, как Чимин ладошку к груди прижимает так, будто её обожгли только что и улыбается одним уголком губ. — Уже гораздо лучше, — голос даже иначе звучит, более тёплый становится, изменения не заметить невозможно. — Привет, золотце. Рад с тобой встретиться. Теперь Чимин вообще ничего не понимает, но чувствует, как колкость, брошенная в его сторону, задевает. Пак так готовился к этой встрече, не мог ни на чём сосредоточиться целый день, ждал с нетерпением, чтобы его сейчас, как нашкодившего котёнка, чему-то поучали? Ему хотелось бы сейчас высказать это недовольство, но он снова слова проглатывает и молчит. От того, как в чужих-родных глазах искорки загораются, ещё обиднее становится. Юнги нравится его задевать, цеплять, издеваться. За что, Чимин искренне не понимает. Он же так старался, так хотел произвести хорошее впечатление, а пока что ситуация выглядит так, будто его пригласили просто чтобы непонятные претензии бросать в его сторону. Чимин никак не отвечает на реплику Юнги, только руки на груди недовольно складывает и видит, как от этого жеста парень лишь сильнее улыбается, оголяя дёсны. Если ему нравится просто бесить Чимина, то такое не для него. Подходит их очередь. Юнги снова протягивает руку в приглашающем жесте, но Чимин на этот раз его порыв игнорирует, проходит мимо него вперёд, занимая место в одной из вагонеток. Он демонстративно отворачивается от Юнги, руки так и держит на груди. А внутрь вихрь эмоций просыпается, который сдерживать всё сложнее и сложнее. Если этот наглый доминант именно этого и добивается, то у него на удивление хорошо получается. Вот только зачем —непонятно. У него даже обычно возникающий страх от подобных аттракционов прячется где-то далеко, уступая место раздражению. — Пояс безопасности хоть надень, золотце, — снисходительно говорит Юнги и сам фиксирует крепление со стороны Чимина, проверяя, чтобы то было до конца защёлкнуто. От того, как близко наклонился Юнги для этого, Чимин сглатывает нервно и чувствует, как сердце совершает кульбит. Это они ещё даже не тронулись. Когда колёса вагонетки издают первый характерный звук, обозначающий начало движения, Чимин подсознательно хватается за собственное крепление, впиваясь ногтями в материал. — Страшно? — он снова бесшумно сглатывает и переводит испуганный взгляд на парня рядом. Ответ Юнги, видимо, не нужен, он и так отлично всё видит. Снова предлагает руку и на этот раз Чимин уже не ёрничает, хватает так крепко, как только может. — Не переживай. Я тебя в любом случае спасу, — смотрит прямо в чужие расширенные от страха глаза, они набирают скорость. Чимин про себя надеется, что это лишь игра слов и Юнги спасать его не придётся. Чёртовы американские горки. Как он их ненавидит. Пока они поднимаются, у Чимина начинает сосать под ложечкой, и тошнота в желудке тугим узлом скручивается, он чувствует, как ладошки предательски потеют. От того, насколько медленно поднимаются, страха ещё больше. Он дышит громко и рвано, панику унять пытается. — Меня сейчас стошнит, — лепечет, облизывает вдруг сухие губы и ещё крепче в чужую-родную ладонь впивается, чувствует, как ногтями за кожу цепляется. Юнги и бровью не ведёт, не ощущает будто ничего. — Ел сегодня? — Чимин мелко головой трясёт и задерживает дыхание. Пиздец, как страшно. — Значит рвать нечем, всё, как я и рассчитывал, — Чимину возмутиться хочется, но у него сейчас сознание забито только нарастающей паникой, что липкой субстанцией разливается вдоль позвоночника. Ему кажется, он сейчас отчётливо чувствует, как бледнеет. Пиздец. Первый подъем нескончаемым кажется, Чимин про себя молится, чтобы эта пытка быстрее закончилась. Он чувствует, как вагонетка тянется вверх, словно тяжелый груз. Чимин с такой силой глаза зажмуривает, что перед взором появляются белые мушки, чтобы не видеть, как высоко они поднимаются, но каждый щелчок колес на рельсах напоминает о его близком падении. Когда они достигают вершины и начинают падение, Чимин чувствует, как его живот переворачивается, и кричит от страха. Нутро будто вниз падает прямо на толпу, которая с разинутым ртом наблюдает за происходящим. И откуда только столько зрителей. Вся его жизнь кажется под угрозой, когда вагонетка с грохотом входит в первый поворот. Он держится за чужую-родную ладонь, словно это его единственная опора в этом мире, словно единственная связь с реальностью, напоминание о том, что он ещё жив, что душу Богу не отдал. Повороты следуют один за другим, и его тело бросается из стороны в сторону. Он чувствует, как гравитация тянет его вниз, и его крики сливаются с криками других посетителей аттракциона. Чимину в какой-то момент кажется, что кричит вообще только он, на Юнги не смотрит, любое движение головы вызывает рвотные позывы. Каждый раз, когда вагонетка снова поднимается вверх, он молится, чтобы это был последний подъем, но каждый раз она снова роняет его вниз, словно тело в хрустальном лабиринте. Когда аттракцион, наконец, завершается, Чимин не сразу может из вагонетки выйти, всё ещё не понимает, жив ли он вообще. Юнги сам отстёгивает его, и морской запах, уже привычный, возвращает в реальность, от него будто даже тошнить меньше перестаёт. Его ноги дрожат, а сердце все еще бьется быстрее, чем обычно. Он чувствует облегчение, что это закончилось, и проклинает Юнги мысленно, как только может, за то, что заставил пережить такой ужас. Шикарное свидание. Пиздец. — Мне нужно присесть, — шепчет одними губами, но Юнги его слышит. Ни слова в ответ не говорит, только крепче под руку держит и ведёт к ближайшей скамейке. У Чимина всё ещё голова кружится, словно он всё ещё на чёртовом аттракционе, каждый поворот отчётливо чувствует. — Я пиздец как боюсь аттракционов. — Знаю, — слышит хриплый чужой-родной голос и поднимает замученный взгляд. — Зачем тогда? — Теперь ты снова настоящий. Взгляд тёмных глаз напротив мягче становится, оттаивает будто. Чимин только дышит часто, пытается угомонить своё надрывно бьющееся сердце. — Ты будто издеваешься надо мной, — говорит уже спокойнее через несколько минут тишины, которую разрезают только крики следующих жертв американских горок. — Это жестоко. — Прости, золотце, — Юнги брови заламывает, и Чимин действительно сожаление где-то на дне чужих-родных глаз находит. Верит. Но понять не может. — Это было действительно жестоко, прости меня за это. Но только так я смог стряхнуть с тебя всё это, — о чём конкретно тот говорит Чимин даже думать не хочет. Не сразу даже замечает, что они до сих пор крепко за руки держатся. Он забирает ладонь, расслабляя свою собственную мёртвую хватку, и видит отчётливые следы в форме полумесяцев. Наверное, это было больно. Ему становится легче ещё через десять минут, дыхание успокаивается, сердцебиение приходит в норму, шум в ушах тоже пропадает. На смену страху приходят другие эмоции, которые он уже не в силах сдерживать. — Я просто хочу тебе понравиться, — звучит от чего-то слишком жалко, и Чимин губу нижнюю прикусывает. — Знаю, — не может упустить из виду, как Юнги на губы засматривается. — Ты слишком сильно стараешься. Не нужно. Это только отталкивает. Не надо пытаться, золотце, — такого ласкового тона от Юнги он ещё не слышал. — Я видел тебя настоящего. Мельком, но всё же видел. И ты совсем не такой, каким хочешь казаться. Ты разбитый и покалеченный, все переживания и эмоции в себе держишь, подавляешь. Бьюсь об заклад, ты даже Тэхёну себя настоящего показать боишься, — у Чимина в уголках глаз слёзы обиды накапливаются. Снова задевает. Если его задевают чужие-родные слова, значит, из него что-то торчит. Отчётливо это сейчас осознаёт. — Ты думаешь, что тебя все отталкивать будут, и ты никому не понравишься, если себя настоящего покажешь. Переживаешь слишком сильно о том, что о тебе подумают. Зачем? — теперь очередь Юнги этот вопрос задавать. — Настоящий я никому не нужен, — говорит разбито. Юнги выдыхает шумно и притягивает его за плечи к себе, в объятия крепкие заключает, в золотистые локоны носом упирается, затем целует в макушку. Чимин за этот вечер такой спектр эмоций пережил, что эти действия будто землю из под-ног выбивают, снова тянет что-то болезненно там внутри, от жалости к себе вперемешку с ненавистью. Он сам себе противен. — Я видел тебя настоящего. Вижу сейчас, — повторяет слова, сказанные ранее. — И этот вариант мне нравится намного больше, — шепчет хрипло, но Чимин всё слышит отчётливо. — Ты живой в такие моменты. А пытаешься пластиковым казаться, идеальным, — от последнего слова Чимин всхлипывает, губы остервенело кусает. — Тебе не нужно притворяться. Ты прекрасен таким, какой ты есть, золотце. Не притворяйся ни перед кем. Не передо мной, — звучит почти бесшумно. — Мне нравишься ты настоящий, а не та пустышка, которой ты так отчаянно хочешь казаться. Чимин из чужих-родных объятий выбирается, смотрит на Юнги так, будто тот ему пощёчину дал. Слезы со злостью смешанные скрывать даже не собирается. Хочет искренности? Хочет его настоящего? Пусть наслаждается. — Тебе нравлюсь я только тогда, когда чувствую себя разбитым, когда я на самом дне? — звучит надломлено, — Когда я ненавижу себя?! — голос неосознанно повышает, — Когда плачу над собственным отражением в зеркале?! — ему плевать, что сейчас на его крик оборачиваются. — Потому что именно такой я настоящий! Ты хочешь этого?! Ну так смотри! — у него губа нижняя подрагивает, и он утирает ладонью слёзы с глаз, выше подбородок вздёргивает, заставляет прямо в глаза смотреть. В жёлтом свете фонаря видит, как чужое-родное лицо искажается, как жалость на дне глаз зарождается, как глядит пристально, будто каждую эмоцию считать стремиться. Юнги несмело рукой тянется к его лицу, подбородка легко касается, словно сломать боится, словно Чимин и вправду фарфоровый, того и гляди на мелкие осколки распадётся. — Мне нравится, когда ты живой, — говорит твёрдо, но тон максимально нежный и мягкий. — Когда ты настоящий. Это самое главное, — мягко линию челюсти острую оглаживает, большим пальцем по скуле мажет, взгляда не отрывает. — А счастливым я тебя сделаю. Обещаю, — Чимин видит, как взгляд чужой-родной на губы перемещается и обратно к глазам. У него будто мигом обида пропадет и злость скопившаяся. Он Юнги верит. Видит, что тот говорит искренне. От этого бабочки в животе просыпаются, изнутри будто разорвать его хотят. У Чимина ощущение, словно у них крылья из металла сделаны, вспарывают его, на ошмётки рвут, ничего не оставляют. Он от такого обилия чувств и эмоций, которые сдерживал долгое время, и наконец, выпустить решился, задыхается буквально. Сердце удар пропускает, когда Юнги ближе к нему тянется несмело, будто разрешения спрашивает. Чимин молча ему его даёт, когда сам резко парня к себе притягивает, хватая за шею. Чимин себе их поцелуй представлял ещё с момента встречи в Magic Shop, всё хотел узнать, какие у Юнги губы на вкус. Те оказались восхитительными. Он чувствует вкус сигарет и кофе, а ещё чего-то сладкого, от чего пальцы на ногах поджимаются. От того, как Юнги поцелуй углубляет, истома сладкая по телу растекается, когда он Чимина за талию к себе притягивает и заставляет обхватить шею двумя руками, звёздочки под веками играют. Таких поцелуев у него ещё никогда не было. Когда кусают просто от того, что сдерживаться сложно, когда языком в рот врываются, чтобы обозначить, что он чей-то, когда оторваться не дают, чтобы ни в коем случае не прерываться, чтобы продолжать. Чимин в руках Юнги обмякает весь, напряжение словно в поцелуй уходит всё, парень будто выпивает его до дна, всю боль забрать хочет. Чимин отдаёт. Всхлипа сдержать не может от того, насколько сильно хотел, чтобы кто-то эти эмоции разделил с ним, чтобы не отвернулся и не сбежал, чтобы понял. Чимин сам смелеет, ладонями в волосы зарывается, оттягивает те несильно, заставляет ещё ближе быть, ещё глубже целовать. Юнги не отказывает, лишь крепче за спину хватает, в себя вжимает. Чимин лицо первым уводит, потому что дышать нечем, потому что в лёгких только запах морского бриза. Они оба дышат сбивчиво, но никто не отстраняется, хватку не смягчает, из рук не выпускает. Они всё так же близко. Чимин чувствует, как чужое-родное дыхание скулу опаляет, как грудная клетка собственная вздымается и с такой же напротив соприкасается. Всё будто теряет смысл и значение, перестаёт существовать. Чимин притворяться не будет больше, не сможет просто. Он доверится Юнги, отдаст всего себя без остатка. Знает, что тот больно не сделает. В тишине ночной слышен жужжащий звук ламп фонарей. Они сидят так слишком долго, общаются только взглядами, слово никто проронить не рискует. Парк уже закрывается, кроме них никого больше не остается. Чимин слышит урчание где-то снизу и опускает голову, думает это его желудок подаёт сигналы, но потом понимает, что не его. — Ты голодный? — шепчет губы в губы. — Терпеть не могу аттракционы. Не хотел, чтоб стошнило, — отвечает. — Боюсь их до усрачки, — улыбается, пока поцелуй срывает с полных персиковых губ. В ответ чувствует улыбку точно такую же. В этот раз не из арсенала заготовленных. Настоящую.

***

Как в студии у Юнги оказывается, Чимин толком не понимает. По пути было решено взять крылышки для Мина и салат для Пака. На пепси сошлись сразу. Чимин до последнего сопротивлялся, настаивал, что есть не хочет, аргументировал тем, что ему в форме себя держать нужно, он же танцует, как никак, а ещё, что на ночь есть вредно и вообще ему до сих пор после горок плохо. Но Юнги не сдавался, сказал, что один есть не может и не будет. Чимину выбора никто не оставил. Он делает очередной глоток любимой, такой вредной газировки и активно жуёт салат. Уже осознаёт, что скрывать голод бессмысленно. Юнги свои два двойных чизбургера уплетает за милую душу, крылышки подсовывает Чимину, тот после недолгой внутренней борьбы всё же сдаётся и съедает аж одно. Больше не лезет. Больше Юнги и не настаивает, понимает всё. Чимин половину салата съедает и целое крылышко. Для него и так много. Он сидит в своём кресле с ортопедической спинкой, Чимин на диване. Квартира Юнги ему нравится с первого же взгляда, она вся его истинным пропитана, даже коробки в коридоре и те, особенными кажутся. — Сейчас кое-что тебе включу, — Юнги возвращается из уборной, вымыв руки и усаживается за рабочий стол. Чимин встаёт несмело, подходит ближе, наклоняется со спины, в мониторы заглядывает. — Что это? Ты пишешь музыку? — в его голосе восхищение неподдельное. Юнги лишь мычит в ответ, слишком сосредоточен на работе. Из колонок начинает играть незнакомая мелодия, и Чимин сразу понимает, что та — особенная, слишком эмоциональная. Он пропускает её через себя, глаза прикрывает, вслушивается. Чимин уже движения под неё представляет мягкие, но в то же время твёрдые. В композиции скользила нежность и сила, грусть и тоска, смешанная с надеждой. Чимин таких мелодий ещё не слышал, чтобы таких, которые до самого сердца достают впервые. — Это для тебя. Хосоку уже запись передал, — говорит Юнги, наблюдая за парнем, который не может скрыть лёгкие движения кистями. Чимин смотрит недоумённо, одним взглядом объяснить просит. — Я видел твоё прослушивание, — теперь он понимает. — В тот же момент решил, что обязан написать что-то для тебя, — у Чимина мурашки по коже бегут. Видел. Для него. Юнги. — Почему ты молчал? — выдыхает рвано. Этот доминант заставляет его за этот вечер испытать больше эмоций, чем за всю жизнь. Юнги лишь плечами пожимает и улыбается лукаво. Объяснения своим поступкам найти не может. Просто вот так. Потому что. — Ты великолепно танцуешь, — говорит серьезно и чувствует вспышки-искры от того, как Чимин краснеет от комплимента. Чимин слишком смущён, чтобы что-то отвечать. Губу закусывает, пытаясь скрыть рвущуюся на волю улыбку. Приятно. Он сразу ищет, чем себя занять, куда тему перевести. Наедине с Юнги находиться в слишком крохотной студии, как ему начинает казаться, сложно. У него узел в низу живота закручивается от такого Мина. Здесь нет никаких лишних шумов, никаких отвлекающих деталей. Только они вдвоём. Его взгляд сразу цепляется за нечто слишком яркое для этой тёмно-серой обстановки, и он тянется к книжной полке, выхватывая оттуда розовую книжицу. Дневник, как позже понимает Чимин. Он только хочет его открыть, как Юнги тут же подрывается с места и выхватывает книжку в кожаной обложке из чужих-родных хрупких ладошек. Чимин удивлённо вскидывает брови вверх, понимает, что позволил себе слишком много, сразу же одёргивает себя, думает, что лучше бы «Портрет Дориана Грея» взял полистать, стоящий рядом. — Извини, — говорит поспешно. — Это твой дневник, я не должен был. — Не мой, — так же быстро отвечает Юнги, книжицу крепко в руках держит. — Чеён. Сестры. Юнги этот дневник прочитал от корки до корки уже немыслимое количество раз, каждую строчку наизусть помнит, забыть никогда не сможет. Каждая запись особенная, каждая уникально, сильно бьёт под дых. Чимин вопросов не задаёт, считает, что это не его дело абсолютно и жалеет в очередной раз о необдуманном порыве. Вот зачем полез. Он видит, как Юнги лицо хмурит, взглядом в обложку впиваясь, будто читает дневник, прямо через обложку сканирует. — Я его тебе дам почитать обязательно, — говорит, наконец, голос снова слишком низким становится. — Нужно дать его тебе. Но, боюсь, ты ещё не готов. — Зачем? — Чимин искренне не понимает, на кой ему читать личный дневник сестры Мин Юнги. — Чеён умерла три года назад, — коротко говорит Юнги. — От последствий, — запинается за слово следующее и взгляд извиняющийся на Чимина поднимает, — анорексии, — выдыхает рвано. Чимин сглатывает шумно. У него челюсть напрягается, и такое хорошее ещё мгновение назад настроение мигом улетучивается. Лучше бы он действительно взял в руки «Дориана». Чимин зубы стискивает и вдруг отчётливо ощущает съеденный салат и то самое крылышко, что теперь будто поперёк горла стало. Он вдыхает глубоко и поджимает губы. Вопросы задавать больше не хочется. К этому разговору он действительно сейчас не готов. Никогда, наверное, не будет. — Она записывала каждый день, — снова спотыкается о слово, — успеха. С цифрами и деталями. Со всеми уловками, которыми гордилась. Теперь Чимин начинает понимать, как Юнги его тогда в два счёта раскусил. Он знает, как это работает. Знает всё изнутри, практически сам прожил. Чимин мысленно Юнги молит не читать ему лекции, не пытаться наставить на путь истинный и вправить мозги. Не пытаться спасти. Просит глазами одними не портить вечер. Жизнь. Они только-только к чему-то общему пришли, компромисс нашли, узнали друг друга получше. К чему-то подобному Чимин не готов. Не хочет быть готов. Всем нутром надеется, что этот разговор они никогда подымать не будут. — У меня всё под контролем, — сквозь стиснутые зубы выдавливает. — Я не болен. Я не анорексик, — кулаки сжимает. — Я знаю, — тут же отвечает Юнги. — Знаю, золотце. Никогда бы так не сказал, — Чимин видит, что действительно не сказал бы. Но подумал. Уже. — Я не хочу об этом говорить, — это его личная боль, его личная борьба, таким он уж точно ни с кем делиться не собирается. Даже со своим истинным. Уверен, что даже Юнги его не поймёт. Вдруг ему очень сильно хочется сунуть два пальца в рот, чтоб вывернуло наизнанку, чтоб снова пустоту и лёгкость в желудке почувствовать. Он вдыхает глубоко и забирает свою кожанку с дивана. — Мне пора, — говорит резко, на Юнги даже не смотрит, боится такого взгляда не выдержать, боится, что тут же осыплется ему под ноги, ещё более жалким будет, чем несколькими часами ранее. Юнги его останавливать даже не собирается. Лишь молча наблюдает, как Чимин рубашку поправляет, куртку на себя натягивает. Он книжицу прячет обратно на полку. Такой, блять, хороший вечер был. Сука. — Чимин, — окликает, и тот на секунду замирает в коридоре, уже к ручке двери тянется. — Я не осуждаю тебя. И никогда не буду. Давить тоже не собираюсь. Поговорим об этом, когда будешь готов. Чимин борьбу сам с собой ведёт невидимую, не знает, как поступить. Хочется сорваться обратно в объятия, почувствовать пальцы на лице, хватку крепкую, бабочки в животе. Юнги подбегает тут же, видит, что парень застыл, размышляя о чём то. Снова руку протягивает к Чимину. То ли предлагает, то ли просит, сам не знает. Чимин сомневается долго, не может прямо сейчас решить. Это его путь. Он должен сам его пройти, без чьей-то помощи, без жалости тем более. Не понимает, что Юнги ему всего лишь поддержку предлагает, то самое понимание, которое он так ищет все эти годы. Он правда подумал, что сможет Юнги довериться во всём. И это правда. Он готов делиться с ним чем угодно. Но только не этим. Это слишком сильно сидит где-то там, внутри, настолько глубоко корнями в нём проросло, что не врывать, не уничтожить. — Я позвоню, как буду дома, — бросает и нажимает на ручку двери. Этот хлопок у Юнги звенит в ушах ещё несколько минут. Они оба знают, что не позвонит. Чимину нужно время.

Заезд на американских горках не закончился. Это был лишь первый поворот.