Flower Road

Очередная таблетка из выписанных Хан Соми препаратов практически застревает в глотке. Хосоку приходится сделать ещё пару больших глотков воды, но от этого боль в горле меньше не становится. Он закашливается и снова пьёт воду. Уже неделя, как он усердно выполняет все предписания врача: принимает препараты, ограничивает себя от физических нагрузок, стресса и, что самое главное, от Юнги. Хосоку приходится сегодня в третий раз за эту неделю выдумать важную причину, почему они не могут встретиться в студии Юнги или DayDream. Ещё одно такое предложение, и у Хосока закончится фантазия. Хосок не понимает, от чего чувствует себя хуже сейчас: от диагноза, который поставила Хан Соми, от разлуки с танцами или от того, что ему приходится избегать Юнги, прекрасно понимая то, что другу сейчас пиздец как необходим его Хосок, который всегда может выслушать и поддержать. От этих мыслей голова ходит кругом и тошнить начинает, ведь одну причину выбрать невозможно — они все играют весомую роль. Телефон снова звонит. За эту неделю ему хотелось выбросить в окно чёртов аппарат минимум раз двадцать. Снова очередной заказчик. Хосок стискивает зубы, делает очередной глоток воды, дабы прочистить горло, и нажимает кнопку «принять». — Слушаю, — говорит хрипло и сам себя сдерживает, всё своё недовольство перенося на пластик в руках. — Хосок, что за дела? — он этот возмущённый тон и конкретно этот вопрос слышит на этой неделе чаще, чем «доброе утро». — Что вдруг за изменения в хореографии? Мы же всё утвердили с твоим менеджером и с тобой лично! Ты не имеешь права что-то менять! Этот заказчик, имя которому Бан Чан, не первый и явно не последний, от которого нужно будет выслушать гневную тираду и объяснить ситуацию, почему Чон Хосок, он же Джей-Хоуп, не может более принимать участие в хореографии, выступлении, съемке и вообще во всём. — Ты прав, Чан, — спокойно, насколько только способен, выдавливает из себя Хосок, — я действительно не могу вносить таких изменений по контракту. Но, — он делает паузу, убеждается, что его внимательно слушают, и наконец говорит,— в контракте прописано, что если кто-либо из танцоров серьёзным причинам, связанным с состоянием здоровья, не может участвовать в хореографии, ты не имеешь право на это как-либо повлиять. Ты не можешь разорвать контракт, отказаться от заказа, потребовать предоплату обратно. Помнишь такую сноску? — Хосоку пришлось обратиться к юристу, который эти самые контракты составляет, дабы разобраться, что делать вообще в такой ситуации и не потерять клиентов. — Да, но-, — Бан Чану не дают закончить. — Помнишь или нет? — Хосок чувствует, как начинают действовать лекарства, и гнев отступает на дальний план. Он говорит уже менее раздражительно. Хорошие же препараты выписала ему Соми. — Помню, — покорно отвечает заказчик, понимая прекрасно, что с тем, что прописано в контракте, поспорить никак нельзя. — Кто из твоих танцоров выбывает? Насколько это затянется? У меня сроки, ты сам знаешь, я не могу рисковать проектом. И, кстати, в случае действительно чего-то уважительного, твой менеджер либо ты сам обязаны предоставить мне, как заказчику, документацию, подтверждающую состояние одного из твоих танцоров. Там должна быть четко прописана причина, по которой он или она никак не могут выступать, — говорит уже тоном более весёлым, явно довольный тем, что вспомнил такую важную деталь. Он будто уверен в том, что подобных документов у Хосока нет. Лучше бы их действительно не было. — Мой лечащий врач вышлет тебе все требующиеся документы на электронную почту, — Хосок сейчас благодарит лекарства, который действительно его нервную систему успокаивают, не дают взорваться. — Этот танцор, который не может принять участие в выступлении, — я. Всю подробную информацию ты сможешь прочесть, когда мой врач тебе её вышлет, — он сбрасывает звонок, даже не дожидаясь ответа. Знает, что заказчик ничего возразить ему не сможет, ведь условия контракта не нарушены. К сожалению. Хосоку хочется выпить. Он делает очередной глоток, но это всё та же простая вода. Он прислушивается к собственным ощущениям: злости на ситуацию действительно почти нет, по крайней мере, не такой сильной как может быть. Ему не хочется перевернуть стол или разнести собственный кабинет. Всё таки Соми знает толк в чём-то. Как всегда, она права. Отбросив телефон на стол, он устало проводит ладонями по лицу. До чего же сложно. Хосок парень не глупый, прекрасно понимает и, что самое главное, принимает все те риски, которые красочно описала ему врач, потому на следующий день после приёма, вернувшись в студию, первым же делом собрал всех своих танцоров и сделал объявление. В подробности не вдавался, достаточно того, что все его заказчики знают причины его скорого ухода на «танцевальную пенсию», не хватало ещё, чтобы его собственная труппа обсуждала это за его спиной. Хосоку и так тошно, потому что со всеми свалившимися последствиями собственной глупости приходится разбираться самому. Ставить в известность менеджера и посвящать его в столь личное ему не хотелось. Хосок условился с ним, что с заказчиками разберётся сам, а тому останется лишь проконтролировать процессы. Принять решение и убрать себя из ключевых связок хореографии далось тяжко. Но другого выхода нет. К сожалению. Даже отказывать Юнги во встречах было не так тяжко, как отказываться от танцев. Хосоку начинает казаться, что он сам себя лишает воздуха, собственными руками перекрывает себе кислород и обрывает крылья. Когда он объявил танцорам, что все связки они будут выполнять без него, и так теперь будет всегда, Хосок будто сам себе то самое сердце вырвал, которое так сильно его сейчас подводит. Он был уверен, что достаточно взрослый, чтобы с лёгкостью принимать правильные решения. Оказалось, правильные решения в любом возрасте даются тяжело. Хосок зачёсывает волосы назад, забирает телефон со стола, пряча тот в задний карман светлых свободных джинсов, и делает глубокий вдох. Ему нужно решить ещё много проблем. Он выходит из кабинета и следует в танцевальный зал, где сейчас труппа отрабатывает связки, доводя те до идеала. Без центрального танцора, роль которого выполнял Хосок, сделать это было максимально сложно. Ломать всю хореографию Хосок не захотел, поэтому решил залатать дыру, поставив кого-то вместо себя. Это решение было практически очевидным. Ли Минхо — один из лучших в его труппе, с Хосоком он настолько давно, что тот не сомневался ни в его умениях, ни в том, что парень выучит чужую партию с нуля меньше чем за неделю, и точно не заставит Хосока краснеть перед заказчиком, даже перед таким дотошным, как Бан Чан. Сроки контракта именно с ним, как назло, поджимают. Все остальные выступления и хореографии они подготовить точно успеют к сроку, всё-таки его ребята — профессионалы, но генеральная репетиция перед Чаном была в конце этой недели, потому менять всех и каждого, перемешивать между собой или вообще вносить кардинальные изменения в хореографию времени не было. Хосок решил эту проблему другим способом. Он внимательно изучает движения основных танцоров и остаётся довольным Минхо в центре, в очередной раз парнем восхищается. Тот далеко пойдёт, это уж точно. Казалось бы, Минхо берёт партию Хосока, отлично справляется, проблема решена. Вот только за одной проблемой, как по цепочке, следовала другая: кого ставить на партию Минхо? Заменить больше некем, так как в этой хореографии вся труппа задействована. Ставить на партию Ли кого-то другого, заставляя учить его партию, приводила к всё той же проблеме: где брать замену? Начинать эту бесконечную цепочку замен Хосок не захотел, потому что тогда они точно в срок не успеют отточить хореографию и выполнить все сложные связки, а в таком случае Хосок будет рисковать не только репутацией своей и собственной студии, но и репутацией ребят. К тому же, зная Бан Чана, угодить ему и так сложно, а от полной рокировки внутри хореографии Хосок рискует вообще потерять его как заказчика. Поэтому Хосок принял ещё одно волевое решение в тот же день — задействовал стажёров. По сути, он их именно для этого и набирал. Во-первых, чтобы те могли заменить кого-либо из танцоров, если те решат отправиться в вольное плавание и заняться сольной карьерой. Во-вторых, для экстренных случаев. Вот он и настал. Экстреннее некуда. Новые танцоры должны были за тот же срок, то есть меньше чем за неделю, выучить партию Минхо. Кто справится лучше, будет выступать с основной труппой. Хосок внимательно наблюдает за танцорами, шагами танцевальный зал меряет, высматривает каждого. Минхо отлично справляется с ролью центрального танцора. Вот только кого поставить на его место, он всё ещё не определился. Чон оглядывает зал, замечает стажёров, которые тренируют сейчас ту же хореографию. Из семи танцоров его взгляд цепляют сразу двое: Пак Чимин, который хорошо себя показал на прослушивании, и Чон Ахён — девушка, которая не менее хорошо показала себя и выступала прямо перед парнем с золотистыми кудрями. Эти двое —единственные, кто смогли выучить новые связки и воспроизвести их без единой ошибки. Остальных стажёров Хосок не винит, всё-таки сроки были максимально малы, не каждый профи с таким справится, но эти двое его удивили точностью движений и правильной энергетикой. Против Чимина Хосок ничего не имеет, парень не виноват в том, что по стечению обстоятельств именно он оказался истинным его друга. Более того, личное Хосок с работой не смешивает. Для него в стенах этой студии он такой же стажёр, как и все остальные. Хосок не может вот так сразу кого-то выбрать, потому что хороши оба танцора. К тому же в партии Минхо был сложный элемент, который включал в себя плавный уход вниз через Хосока и выход наверх, где весь вес приходился исключительно на руки. Тот, кто возьмет партию Ли, должен буквально подняться на руках, выйти в стойку на несколько секунд и так же плавно уйти в следующий элемент. Казалось бы, очевидно, что для такой партии нужен парень. Но с другой стороны, Хосок видит, насколько тощий этот парнишка с высветленными волосами, и начинает сомневаться в том, что Чимин сможет повторить элемент безукоризненно. Хосок всматривается в движения обоих, пытается уловить, кто из них лучше, а кто хуже, но эти двое словно специально отрабатывают основную партию идеально, а в том самом сложном элементе делают одинаковые ошибки. — Хорошо. Закончили! — Хосок громко хлопает в ладоши, заставляя всех остановиться. — Труппа, — он поворачивается к основным танцорам, — все молодцы, отличная работа. Минхо, в тебе я не сомневался, — одобрительно кивает в сторону парня. — Осталось определится с вами, — Хосок возвращает внимание к стажёрам, складывает руки на груди и выжидающе смотрит. Те сразу уверенность теряют, пытаются взять себя в руки, но Хосок их насквозь видит. — Из вас семерых только двое справились с поставленной задачей достаточно сносно. Пак Чимин и Чон Ахён, — Хосок не любит тянуть в такие моменты, всё-таки они не на телевизионном шоу. — Подойдите. Парень и девушка подходят к Хосоку, и тут он улавливает разницу между ними. Ахён двигается через танцевальный зал так, словно выступила только что на Грэмми. И, собственно, будто эту же награду вручили именно ей. Уверенность от девушки растекается по всему залу, заполняя каждый его уголок. Даже то, как она через плечо перебрасывает длинные чёрные волосы и крутит бедрами, пока направляется к Хосоку, завораживает. Ахён смотрит прямо перед собой, никого вокруг не замечает, идёт напролом. Хосок уверен, что ей плевать, что за ней семенит ещё один претендент. Она идёт так, словно уже победила во всех соревнованиях. Чимин же, напротив, глаза в пол опускает, поправляет чёлку золотистую несколько раз, одежду одёргивает и становится вовсе не похож на того парня, который только что танцевал так, будто делал это с рождения. Хосоку кажется, что его словно подменили. Потому что Чимин, когда танцует, и просто Чимин — это два разных человека. Хосоку кажется, что он уже выбрал своего танцора в эту хореографию ещё до того, как они оба подходили к нему. Но всё-таки ещё одну попытку дать должен. Просто обязан. — Когда вы делаете этот элемент, — показывает лёгкими движениями, чтобы стало понятно, — у вас обоих одна и та же ошибка. Вы слишком быстро стремитесь из стойки уйти в следующую связку, поэтому теряете баланс, и получается грязно. Чуть больше статики здесь, — снова на пальцах изображает. — Задержитесь на две секунды дольше, у вас есть это время, и только потом уже уходите в связку. Понятно? — Хосок пытливо вглядывается в оба лица и видит, что понимают, отвечать даже не нужно. — Теперь попробуйте ещё раз. Хосок отходит в сторону, труппу тоже жестом руки просит отойти к зеркалам. Опирается на станок и руки в карманы прячет, надеется до последнего, что парень сейчас соберётся и покажет то, на что способен. Музыка сейчас не играет, ребята только под счёт Минхо начинают связку. Хосок ему в этом деле полностью бразды правления передаёт, всё-таки он теперь центральный во всех хореографиях. Хосок за парня рад, а за себя укол обиды чувствует, никак контролировать это не может. Возможно, поэтому ему так хочется, чтобы у Чимина сейчас этот элемент хорошо получился. Хотя бы лучше, чем у девушки. Потому что так Хосок почувствует, что хотя бы не зря от дел отошёл, по сути, дал шанс истинному Юнги выступить на большой сцене. Если Чимин сейчас сам всё сделает, то Хосок только рад будет за него, искренне и по-настоящему, ведь не может перестать думать о том, как Юнги это может порадовать. Парень то и вправду талантлив, но зажат и не уверен в себе иногда настолько, что Хосок не понимает, как тот вообще выступать где-то может, как у него вообще смелости хватило свою видео визитку прислать. Но как только Чимин начинает двигаться, неуверенность испаряется. Снова будто подменили. — Три, четыре, пять, шесть, семь, восемь! — Минхо считает, круги вокруг двух танцоров наматывает. Хосок лишь уголком губ на это дёргает, вспоминает, каково самому было первый раз кому-то вот так считать. За секундной радостью тут же следует грусть. Теперь только считать и будет. И то, если понадобится. Чимин и Ахён доходят до завершающего элемента партии, плавно вниз переходят, переворот через плечо делают и снова выходят в стойку. Ахён явно услышала Хосока лучше. Она задерживается в стойке чуть дольше и безошибочно выходит в последний элемент. Чимин тоже услышал, но что-то идёт не так. Он теряет баланс полностью, по итогу вообще падает. Минхо перестаёт считать. В зале повисает тишина. Всем становится понятно, кому достанется партия Ли. Хосоку за Чимина обидно, он ведь ему и вправду второй шанс всё исправить дал, ещё раз попробовать позволил, указал на ошибки, надеясь, что парнишка соберёт себя сейчас в одно целое и покажет мастерство. Чимин поднимается, плечи уже опущены, голова тоже. Он ушибленный локоть потирает и массирует ладонью шею. Хосок почему-то уверен, что такое происходит не впервые. И даже знает почему. — Пак Чимин, подойди, — жестом руки к себе подзывает и парень покорно идёт, вяло передвигая ногами. Снова другой. Минхо тоже к ним подходит на правах нового центрального. — Ты понимаешь почему так вышло? — спрашивает достаточно тихо, чтобы не слышала остальная труппа. В ответ лишь видит, как Чимин слегка головой качает. — У тебя слишком слабые руки, — резко выдаёт Минхо, не беспокоясь о чужом восприятии. Всё, как учил Хосок. В танцах нужно быть в меру жёстким. — Выпрями спину и расправь плечи, — практически приказывает и подходит к парню со спины. Хосок наблюдает за тем, как Ли делает всё в точности, как его самого когда-то учил Чон. — Мышц нет вообще, — Минхо наглядно демонстрирует Чимину его проблемы, ощупывая предплечье. — Ты слишком худой. Никогда не думал, что скажу это, — говорит скорее будто сам себе. — Тебе нужно набрать вес. Неудивительно, что ты не смог удержать себя на руках, — Минхо отходит обратно к Хосоку, так же к станку прислоняется и складывает руки на груди. — С этим нужно что-то делать. Иначе ты просто свернёшь себе шею в следующий раз. Чимин в ответ лишь кивает головой, поджимает губы и обещает, что исправит ситуацию. Затем выходит из зала, всё равно сейчас у них перерыв. — Не слишком ты резкий с ним? — Хосок голову в сторону Минхо не поворачивает, наблюдает за тем, как Ахён снова делает стойку, проходит пару метров на руках и обратно спускается на пол через идеальный шпагат. Улыбается победно и так же волосы длинные назад откидывает. Хосоку хотелось, чтобы победил другой. — Ты меня так же учил, — в той же манере отвечает Минхо. — Нельзя жалеть. Нельзя проявлять нежность. Нельзя показывать, что ты понимаешь их боль, — Хосок лишь согласно кивает, вспоминая собственные слова. Но учитывая то, что он про Чимина успел от Юнги узнать, не понимать его боль больше не может. — Ты прав, — выдавливает из себя. Если бы не пришлось искать замену на партию Минхо, этого бы не было. Если бы Минхо не пришлось танцевать за Хосока, этого бы не было. Если бы Хосок был чуть умнее и контролировал собственные чувства, этого бы не было. Нельзя было себя жалеть. Нельзя было проявлять нежность. Нельзя было показывать, что понимаешь. Собственные правила нарушил. И вот к чему это привело. Телефон в кармане снова вибрирует. Хосок тяжело вздыхает и подкатывает глаза. — Иди, я дальше сам, — говорит Минхо и хлопает наставника по плечу в ободряющем жесте. Хосок в ответ лишь кивает головой и снова удаляется в кабинет. — Слушаю, — закрывает за собой двери и подходит к рабочему столу, ища контракты тех заказчиков, кто ещё не успел позвонить. — Здравствуй, сын, — раздаётся в трубке, и Хосок нервно сглатывает. — Поговорил с братом? — Хосок устало прикрывает глаза. Сейчас только этого не хватало. Отцу он точно ничего о своих собственных проблемах рассказывать не собирается, его язвительных комментариев слышать совсем не хочется. Разговор с Чонгуком напрочь вылетел из головы в связи с навалившимся, так что ответить отцу нечего, а врать Хосок не умеет. — Пока нет, — говорит честно, а у самого душа за младшего брата начинает ныть. Может всё-таки объяснить отцу, что он вынужденно отходит от дел, не вдаваясь в подробности? Может бросить студию вообще, передать своё детище в руки Минхо, а самого себя предложить на место, уготованное Чонгуку против его воли? Хосок не знает, что делать. — Почему? — Хосок знает, что отец спрашивает не от заинтересованности большой, так что этот вопрос скорее риторический. — Давай я буду твоим преемником. Не трогай Чонгука, не ломай ему жизнь. Он же ещё совсем ребёнок, — у Хосока голос ломается, и он ненавидит себя за то, что проявляет слабость перед отцом. Тот и так его мягкотелым считает, подтверждать его мнение парень не планировал. — Нет, — кратко отвечает Чон Хансу. — Тебе предлагали раньше — ты отказался. Решил заниматься своими танцами. Мне такие в бизнесе не нужны, — Хосок губу нижнюю закусывает до боли. Танцами он уже не занимается. И не будет. — Чонгук давно уже не ребёнок, перестань его жалеть и носится с ним так, будто он хрустальный. Поговори с ним. Или это сделаю я, — Хосоку на мгновение даже интересно становится, как отец собирается с братом поговорить, тот уже который год на звонки не отвечает и не перезванивает. Ответ на этот вопрос ему отчего-то знать не хочется. — Отец, — звучит слишком жалобно, Хосок его уже умолять готов, наплевав на собственную гордость. — Я сказал, нет, — отвечает непоколебимо, как и всегда. — Прекрати унижаться. Не падай в моих глазах ещё больше. Будь мужчиной, в конце концов, — Хосок от этих слов зубы стискивает, знает, какая фраза последует дальше. — Сабмиссив не будет управлять моей компанией. Как же я рад, что ты отказался тогда. Сейчас бы от позора не отмылся, — Хосок кулаки стискивает, снова злость ощущает. Против Чон Хансу никакие успокоительные не помогут. — Поступи и сейчас правильно, — отец отключается, не прощаясь. Хосок снова чувствует, как сердце колоть начинает, тянется за блистером с таблетками, выпивает сразу две. Ему нельзя нервничать. Если с ним что-то случится, он не сможет помочь брату никак. Ему бы сейчас с Юнги поговорить, совет услышать, поддержки получить хоть каплю. Но нельзя. Чонгук важнее. У него, кроме Хосока, никого больше нет. Нужно лицо ополоснуть холодной водой, привести себя в чувство, поэтому Хосок идёт в уборную. Он снова убеждается в собственных выводах: правильные решения в любом возрасте даются тяжело.

***

Юнги захлопывает книжицу в ярко-розовой обложке и выходит из метро. Он каждую строчку уже наизусть в личном дневнике сестры знает, но остановиться перечитывать не может. Особенно после вчерашнего. Лицо Чимина, искажённое болью и обидой, словно на подкорке сознания где-то отпечаталось. Не нужно было говорить то, что Юнги сказал. Он помнит эти поджатые в тонкую линию губы, ладошки, что в кулачки сжимались, и трещины на дне зрачков, от которых не по себе стало в тот момент. А в голове лишь фраза из дневника:

Они все считают меня больной. Будто у меня диагноз. Верят этому врачу. Почему брат и родители просто не могут порадоваться за меня. Я добилась своей цели. Кстати, на весах сегодня утром снова увидела минус два килограмма. Я так рада этому. Но поделиться могу только с тобой, дорогой дневник. Больше меня никто не понимает. 17.01.2020

Юнги сглатывает противный комок, образовавшийся в горле, и начинает подниматься по ступенькам. Хосок не отвечает на звонки, говорит, что очень занят эту неделю и не может встретиться, а Юнги это жизненно необходимо, ведь он абсолютно не понимает, что ему делать дальше. Они с Чимином вроде бы только-только к какому-то общему пониманию пришли, открылись друг другу хоть немного. Парень с золотистыми волосами показал себя настоящего, чего Юнги и добивался, а потом сам же его спугнул. Юнги начинает казаться, что он Чимина словно из клетки выманивает, в которую тот сам себя заточил, повесил увесистый замок и выбросил ключ. Он его сквозь прутья ржавые выглянуть на свет заставляет, собственными руками эти прутья раздвигает, приглашает, показывает, что рядом с ним боятся нечего — безопасно, осуждения не будет. А вчера сам же его в клетку обратно толкнул, прутья сильнее стиснул, ещё один замок сверху повесил. Юнги вообще уже мало что понимает в свете последних событий, потому что за прошедшие пару недель все принципы собственные рушит, через себя переступает. Он осознать не может, что происходит и что Чимин с ним делает. Он дневник в кожаной обложке под мышкой зажимает и дёргает двери на себя. Если Хосок к нему наведаться не может в силу занятости, то Юнги не гордый — сам придет. Тем более, что это вроде как нужно ему. Он пытается сам в себе заглушить мысль о том, что ещё хотелось бы и Чимина, конечно, увидеть, а прийти в студию к Хосоку это очень даже адекватный поступок. Юнги музыки не слышит, наверное у танцоров сейчас перерыв. Значит Хосок скорее всего у себя в кабинете. Он уверенно проходит через зал, с некоторыми здоровается и направляется к знакомым стеклянным дверям. Сам же неосознанно пытается Чимина высмотреть среди всех, ищет глазами, но не находит. Юнги усердно игнорирует щемящее чувство в груди от того, что не увидел Чимина, пытается не думать о том, что парень его избегает. В конце концов, Чимин же не мог знать, что Юнги сегодня придёт, значит он просто себя накручивает, чего раньше за собой Мин никогда не замечал. Что-то в нём меняется. И Юнги пока не понимает, нравится ему это или нет. Хосока в кабинете не оказывается. Юнги возвращается в зал, подходит к Минхо, который отдыхает, сидя на полу, и, широко раскинув ноги, разминает шею. — Где босс? — они здороваются рукопожатием. Минхо его часто здесь видит и знает, что большинство композиций, под которые они ставят хореографии, — его. — Вышел куда-то, — пожимает тот плечами. — Если в кабинете нет, может в уборную отошёл. Можешь тут его подождать, если хочешь, — Юнги качает головой. — Лучше в кабинете посижу. Он возвращается обратно, садится в излюбленное Хосоком мягкое кожаное кресло и кладёт дневник на стол. В глаза бросается через чур большое количество бумаг, разбросанных на столе. Это странно, обычно у Хосока полный порядок с документами. Юнги вчитывается в буквы и понимает, что всё это — контракты Хосока с заказчиками. Интересно, зачем ему все они здесь. Мин складывает их в аккуратные стопки, наводит какой-никакой порядок. В дела Хосока он лезть не любил, всё-таки это не его дело. Он почти засыпает в кресле, пока ждёт Хосока. Он тоже его избегает. Потеряв терпение, Юнги идёт в уборную на поиски. Ему нужно поговорить, а если нужно, он Хосока из-под земли достанет. Первое, что он видит, зайдя в мужскую уборную — Хосок, склонившись над подозрительно умиротворённым Чимином, несильно бьёт того по щекам и брызгает водой в лицо. — Что за? — произносит Юнги, хмуря брови. Он так и застывает в проходе. Хосок поворачивает голову, красные пряди падают на лицо. Он взволнован не на шутку, щёки раскраснелись, а взгляд мечется от Юнги к Чимину, словно в панике. — Что ты здесь делаешь вообще? — спрашивает, тяжело дыша, и, даже не дождавшись ответа на свой вопрос, начинает объяснять. — Я зашёл руки помыть, а тут он лежит. Я не знаю, как долго, но похоже он без сознания. Перенервничал от соревнования, наверное. Плюс Минхо был совсем не мягок в высказываниях, — он снова присаживается на корточки и легонько трясёт Чимина. Тот наконец открывает глаза, но взгляд сфокусировать ни на чём не может. Он подбегает к парнишке, присаживается рядом с Хосоком, практически отталкивая его в сторону. Юнги взглядом по лицу чужому-родному пробегается, собственную панику сдержать не может. Осматривает Чимина, ладонь ко лбу прижимает. Тот холодный, как лёд, а сам весь в поту. Губы бледные, как и сам он. — Голодный обморок, — выдаёт Юнги и, подхватив Чимина под руки, поднимает. Юнги придерживает Чимина одной рукой, обхватив за талию, и умывает ему лицо холодной водой. Тот еле на ногах стоит, но уже начинает приходить в себя. Чимин сказать что-то пытается, но Юнги слов разобрать не может, настолько тихо говорит парень. Хосок, прислонившись к одной из раковин, откидывает красные волосы назад, облегчённый вздох выпускает, который слишком громкий получается и эхом отбивается от кафельных плит. — Слава богу, он в порядке. Юнги бросает злой взгляд на Хосока. — Какой нахрен в порядке, — выплёвывает сквозь стиснутые зубы и прижимает к себе худое тело сильнее. — Что Минхо ему сказал? Хосок теряется от такого тона, Юнги это видит невооружённым глазом. Тот обнимает себя за плечи и начинает губы покусывать. — Сказал, что ему массу нужно набрать, — говорит наконец, а Юнги лишь сильнее в чужие-родные тонкие бока впивается, словно боится, что Чимин сейчас в воздухе растворится. — По сути, он прав, — добавляет к вышесказанному он и складывает руки на груди. — Он себе чуть шею не свернул, потому что не смог собственный вес выдержать. Он ест вообще хоть что-то? Или тупо воздухом питается? — Юнги сверлит друга взглядом и мысленно просит его закрыть рот. Чимин всхлипывает тихонько где-то в районе ключиц Юнги, и Мин бросает очередной злой взгляд на Хосока. — Заткнись, — шипит он так, чтобы Чимин не услышал. Хосок бледнеет от чего-то, а Юнги возвращает внимание обратно к своему истинному. — Забирай его домой. С него сегодня толку нет, — сиплым голосом говорит Хосок. У Юнги складывается ощущение, что сегодня все решили в обмороки падать один впереди другого. — Если ты по делу пришёл, то зайдёшь потом в кабинет, — не дождавшись ответа уходит, громко хлопая дверью. Юнги выдыхает громко и снова заглядывает Чимину в лицо. Он потом разберётся, что такое с другом происходит, от чего он вдруг грубить начал и вести себя, как последняя тварь, ему сейчас не до этого. Для него сейчас главное — Чимина в порядок привести и отвезти в квартиру. Желательно ещё всё-таки заставить что-то поесть. — Золотце, что произошло? — спрашивает ласково, по голове гладит, сквозь пальцы золотые кудри пропуская. — Расскажи мне, — он мягко его в висок целует и терпеливо ждёт ответа. Чимин голову поднимает, своими большими ореховыми глазами в тёмные вглядывается. Юнги чувствует, как грудную клетку изнутри что-то давит, когда в эти глаза смотрит. Ему невыносимо видеть Чимина таким. У него снова появляется желание спрятать его от всего мира, собой заслонить и защитить, подарить покой. — Хоуп правду сказал, — шепчет, надрываясь. — Он выбирал того, кто будет исполнять партию Минхо, и я был одним из претендентов, — Юнги слушает внимательно, прядь золотистую за ухо заправляет. — У меня не получился элемент, потому что, — Чимин губу нижнюю закусывает и отводит взгляд, — руки слишком слабые, — он из кольца рук выбраться пытается, но Юнги не позволяет. Чимин больше ничего не говорит. Юнги хочется и Хосоку, и Минхо в лицо кричать, потому что, как можно так резко и жестоко с таким хрупким созданием себя вести. При этом головой понимает, что иначе быть не могло, они не в детском саду и они двое всегда были достаточно прямолинейными и безжалостными, когда дело до танцев доходило. Он носом в золотистую макушку утыкается и прикрывает глаза. С одной стороны, ему за Чимина больно безумно, потому что понимает, как сильно бьют по нему такие слова. С другой стороны, Юнги вдруг в танцах для Чимина спасение видит, которое поможет ему из клетки выйти раз и навсегда. — Ты хочешь танцевать? Хочешь стать действительно востребованным танцором? — шепчет в макушку, чувствует горячее дыхание на ключицах. Чимин его тоже обнимает и прижимается сильнее. Юнги под пальцами выпирающий позвоночник чувствует, когда снова по спине чужой-родной проводит. Внутри всё сжимается от осознания того, насколько эти ощущения знакомы, словно он не Чимина к себе прижимает, а Чеён. И Юнги за Чимина больнее, чем за сестру становится. Он чужие-родные плечи костлявые чувствует и от этого дыхание сбивается, не понимает, что должно было заставить этого парнишку довести себя до такого состояния. Слышит тихое: «Это моя мечта» . — Тогда позволь мне тебе помочь, — говорит громче и от себя тело тонкое отстраняет. — Мы справимся вместе, — подушечками пальцев подбородок острый цепляет и в дно ореховых глаз вглядывается, видит там согласие невысказанное. Он целует Чимина нежно, совсем не так, как в парке. Юнги его сломать боится, особенно после того, что собственными глазами увидел. Чимин отвечает бережно, поцелуй не углубляет. Юнги и не настаивает. У него от таких нежных касаний, от того, как Чимин пальцами в волосы на затылке зарывается и к нему тянется, внутри буря эмоций поднимается, Юнги уже не верит в то, что сдержаться сможет и убережёт, сам не разрушит. — Я не буду тебя спасать, — говорит он, когда они снова друг другу в глаза смотрят, руки переплетают. — Ты сам себя спасти должен. Я тебя понимаю. Поэтому просто буду рядом. Ты только позволь помочь, не отталкивай и не прячься от меня. Хорошо, золотце? — Чимин в ответ лишь легонько кивает и сильнее стискивает чужую-родную ладонь. Юнги в это мгновение понимает, что всё для Чимина сделает, чтобы тот увидел себя его глазами. Он покажет ему, насколько тот прекрасен, расскажет, как понимает его, и самое главное — научит его самого себя полюбить. Потому что Юнги, кажется, уже.