Flower Road

— В этот раз было неплохо, но давайте соберём все силы и прогоним ещё раз! — громко говорит Минхо, чтобы слышно было абсолютно всем. — Бан Чан всё равно найдёт, к чему придраться. Даже если всё будет идеально, — говорит уже тише, чтобы услышал только Хосок. Тот только согласно кивает и поджимает губы. Парень полностью передал узды правления в руки Ли. Тот отлично справлялся, что было неудивительно. Но сегодня оба нервничают, ведь настало время генерального просмотра, на котором заказчик, он же Бан Чан, должен утвердить всё выступление. Хосок устало проводит ладонями по лицу и массирует пальцами виски, в которых пульсирует тупая боль. Сегодня нужно быть собранным, чтобы не упасть в грязь лицом перед Бан Чаном, не уронить туда же репутацию всей студии. Но голова раскалывается: тяжелая ночь бесследно не проходит. Утренняя ссора с братом — тоже. Хосок вернулся домой поздно: ещё несколько часов катался по городу после того, как ушёл от Юнги. Даже сейчас он всё ещё неосознанно стискивает кулак, ощущая фантомную боль от чужого пореза. На собственной же ладони не было ни малейшего намёка на цветы. Но когда Хосок осознал, что Чимин, тот самый тощий парнишка, который сейчас разогревается в дальнем углу зала вместе с остальными стажёрами, понял всё с полувзгляда — ему стало ещё более тошно. Чон переводит взгляд с запыхавшихся танцоров основного состава на стажеров, пересекаясь взглядами с Чимином. Тот сразу же переключает внимание на что-то другое. Интересно, как долго он наблюдал за Хосоком? У Чона ком в горле снова неприятным ощущением скапливается. Он ещё недолго смотрит внимательно на парня с золотистыми волосами, затем возвращает внимание труппе. Те переводят дух, Минхо дал им несколько минут перерыва. Хосок скучает за этим ощущением. Он всё ещё каждой клеточкой тела чувствует, какого это, вытягиваться в струнку, напрягать каждую мышцу тела, стремясь выполнить элемент идеально, практически отчётливо ощущает жар в теле от постоянных тренировок. Как бы ему снова хотелось почувствовать ту усталость в теле, ведь от танцев она — особенная, неповторимая, такую больше нигде не встретишь. Но ещё больше ему хотелось бы снова чувствовать себя свободным, расправить крылья и отдаться музыке, позволить телу самому двигаться. От подобных размышлений ком в горле будто разрастается, перекрывает дыхательные пути. — Не жалеешь, что бросил? — раздаётся где-то слева. Хосок мутным взглядом смотрит сквозь Минхо. Бросил? Жалеет? Хосок не стал посвящать Минхо во все подробности своей личной жизни. Ему ни к чему чужие осуждающие взгляды или перешёптывания за спиной. Он сам себе на плечи взвалил эту ношу. Сам же и тащить будет. — Так нужно, — отвечает, стиснув зубы, от фразы этой у самого что-то внутри крошится, разлетается мелкими осколками. Хосок никогда ни о чём в жизни не жалел. Об этом тоже не будет. Переболит, пройдёт, забудется. Когда-нибудь. — У тебя вроде всё под контролем, — констатирует факт, получая в ответ уверенный кивок Минхо. — Я буду у себя. Бан Чан придёт — позовёшь. Хосоку нужно немного побыть наедине с собой и своими мыслями, потому что смотреть на танцоров, которых сам растил, обучал различным техникам, для которых был кумиром, а теперь же ничем не больше простого агента или менеджера, было больно, невыносимо больно. Это выше его сил. Чон прикрывает двери за собой и проходит в тихий кабинет, в котором слышны лишь отголоски музыки из зала. Ставили эту хореографию, кстати, тоже под трек Юнги. Хосок останавливается у стола, обводит взглядом кабинет. На полках стоят награды, каждая из которых досталась кровью и потом, иногда даже слезами. Фотографии его и команды из разных городов и стран, куда они ездили на выступления или соревнования. В уголках глаз предательски скапливается влага. Хосок промаргивается, не давая себе ни секунды на жалость к себе. Нельзя. Он подушечками пальцев проводит по поверхности стола, касается одной из стеклянных фигурок. Хосок сглатывает комок в горле, чувствуя подступающую тошноту. Он помнит каждое мгновение: как подбирал помещение для студии, как делал ремонт, практически сам разрабатывал целый дизайн-проект для зала и кабинета, вложил всю душу в свое дело, которым горит. Горел. Теперь он занимается лишь контрактами, заказчиками, контролем. Хосок обходит стол, выходя из оцепенения, открывает верхний ящик стола, среди огромного количества препаратов, которые с недавнего времени вынужден принимать, находит таблетки от головной боли. Жаль нет таких таблеток, которые могут заглушить боль душевную, ведь именно от неё ему сейчас хуже всего. У него то самое внутри надкололось, треснуло по швам уродливой раной и расплылось под ребрами, утопив в себе абсолютно всё. Даже чувства к Юнги. Вчера, когда парень обнаружил у себя в кабинете чужой забытый дневник, он ещё долго сидел в кабинете и думал о том, насколько это будет разумно — отвезти его владельцу самостоятельно. Оказалось, не так уж страшно. Хосок долго сидел в машине, так же долго топтался перед входной дверью, прежде чем постучать. Когда он увидел Юнги, ничего внутри даже не дрогнуло. Когда обнаружил внутри Чимина — тоже. Даже когда увидел чужие красные маки, единственное, что почувствовал — страх. Хосок испугался, что в тот момент всё и раскроется, что сейчас снова появятся серые увядшие герберы, и Юнги всё узнает. Хосок забыл, что связь уже утеряна. Парень снова ощущает неприятное покалывание в ладони, сжимает и разжимает кулак. Больше ничего не чувствует. Хосок ощущает себя живым мертвецом от этой пустоты внутри. Будто у него украли что-то очень ценное. Нагло и подло отняли, не дав ничего взамен. Единственное, что не позволяет ему рассыпаться окончательно — младший брат. Чонгук — единственное, что у него осталось. Хосок эту ночь ещё долго забыть не сможет. Чон и так долго уснуть не мог, всё пытался понять, почему ничего не ёкнуло даже. После сообщения Чонгука о том, что тот ночевать дома не будет, сон так и не пришёл. Парень действительно ведь о брате беспокоится, переживает постоянно, как бы тот за старое не взялся. Оказывается, ему нужно было следить не за этим. В голове отголосками оборванных фраз всё ещё звучат слова Чонгука. Хосок мало что из сказанного воспринял всерьёз, особенно про звёзды с неба и горы. Но вот о родителях задумался. И в правду, как им удалось? Хосок перебирает все моменты из детства, бережно хранящиеся на подкорке памяти, не может найти ни одного, где усомнился бы в родительской любви друг к другу. Чон Субин, может, и не был образцовым отцом, зато до сих пор является идеальным мужем. Хосок помнит маму только с улыбкой на лице, действительно счастливой женщиной, которая смогла встретить того мужчину, который полюбил её, который выбрал, не отказался, не променял на кого-то другого. Жаль, у него не получилось так же. За то, что не смог себя держать утром в руках, тоже становится стыдно. Снова сорвал своё плохое настроение на Чонгуке. Хосок тянется к телефону и набирает брата, чтобы узнать его самочувствие, извиниться и предложить провести вечер вдвоём, как в старые добрые времена, за просмотром фильмов Марвел, который так любит Чонгук, и поеданием не самой полезной пищи. Этого семейного тепла ему на самом деле сейчас очень не хватает. И обрести его он может только рядом с Чонгуком. Понимает Хосок это только после того, как так отчаянно искал столько лет тепла там, где его так и не смогли полюбить. В трубке слышны только гудки, которые по итогу заканчиваются автоответчиком. Либо ещё спит, либо ещё обижается. Именно такие выводы делает для себя Хосок и прячет телефон в задний карман светлых джинсов. Чей-то стук возвращает Чона в реальность. Из приоткрытой двери показывается Минхо. — Босс, Бан Чан приехал. Хочет тебя видеть. — Две минуты, — отвечает Хосок и тяжело вздыхает. — У нас всё в порядке? — спрашивает немного нервно. Минхо удивлённо вскидывает брови сначала, будто опешив от такого вопроса. Затем его выражение лица меняется на более привычное, спокойное. Он уголком губ улыбается и расслабленно отвечает: — Разумеется, босс.

***

— Синхронно, — сухо комментирует Чан, пока ходит от одного конца комнаты для просмотра до другого. — Технично, — руки в карманах классических чёрных брюк, губы сжаты в тонкую полоску, а брови нахмурены. — Интересно, — говорит последнее и останавливается, продолжая наблюдать за танцорами через стекло. — Но ты бы в центре смотрелся лучше, — не может удержаться от ехидного комментария, адресованного Хосоку. Последний сидит на диване, упершись локтями в колени. Чон никак не реагирует на замечание Бан Чана, так же пристально следит за труппой, мысленно вместе с ними каждое движение проживает, через себя все элементы пропускает. У него от наблюдения того, в чём совсем недавно сам участвовал, душа ныть начинает. Ему бы там, на паркете, вместе с остальными танцевать, музыку пропускать через себя, жить. Но он сидит за зеркалом Гезелла и просто наблюдает. От осознания этого даже пустота внутри покрывается трещинами. Хосок не замечает, в какой именно момент внимание заказчика переключается с танцоров на него самого. Бан Чан отходит от стекла, присаживаясь на диван рядом с Чоном и закидывая ногу на ногу. — Минхо в центре неплох, — слышит Хосок и всё-таки бросает короткий взгляд на мужчину. — Он лучший, — в той же манере отвечает Чон, не поворачиваясь к Чану. — Ты лучше. Хосок стискивает челюсти и ещё сильнее хмурит лоб. Парень никогда не сравнивал себя с остальными, выбирая, кто лучше, а кто хуже. То, что один из его постоянных заказчиков считает его лучшим, не должно ни удивлять, ни льстить. Но Хосока это удивляет. Раньше он такого от Бан Чана не слышал. — Ты и в центре, и в кадре хорошо смотрелся. Лицо у тебя интересное, живое, — расслабленно говорит заказчик, подёргивая носком лакированных туфель. — Минхо неплох. Но ты лучше, — Хосок в какой-то момент начинает сомневаться, что они всё ещё говорят о танцах. — Я больше не участвую в хореографиях, — спокойно отвечает Чон. Отвечать Бан Чану на флирт, который происходил уже далеко не первый раз, он не планирует. — К сожалению, — разочаровано выдыхает мужчина. — Изучил те справки, что мне прислал на почту твой врач. С сердцем правда так всё серьёзно? — любопытствует Бан Чан, а Хосок еле сдерживается, чтобы не съязвить или не закатить глаза. Уж слишком мягко прозвучал вопрос. — Мы с моим врачом разберемся, — уклончиво отвечает Чон спустя несколько минут, давая понять мужчине, что это его не касается. Хосок не собирается с ним обсуждать свою жизнь, личную тем более. — Синдром разбитого сердца, — произносит мужчина его диагноз из заключения Хан Соми так, будто смакует на языке. — Никогда ранее не слышал. — Я тоже, — чуть резче, чем хотелось бы, бросает Хосок. — Красивое название. Трагичное, — не прекращает свои размышления Бан Чан. Правая рука его покоится на подлокотнике. Мужчина подушечками пальцев изучает кожу дивана, уже не так заинтересовано наблюдая за танцорами, будто увидев всё то, что хотел. — Хотя нет, ты знаешь, всё-таки слышал, — тянет лукавую улыбку Чан. Хосок напрягается. — Кажется, такой синдром иногда встречается у тех, кого отвергают доминанты, — Чон поворачивается лицом к мужчине, замечает как у того хитро блестят глаза. Бан Чан всегда казался Хосоку странным человеком, который скрывает довольно много тайн. При этом, парень никогда не стремился их узнать. Их кроме работы ничего не связывает. По крайней мере, Чон ранее никогда не замечал такого внимания к своей персоне со стороны мужчины. Он не может сказать, что ему это неприятно. Но Хосок не готов сейчас впускать кого-то в свою жизнь. Доверять — тем более. — Мне кажется, ты пришёл на просмотр, заказчик, — с нажимом выделяет последнее слово Хосок. — Ну так смотри. Хосок слышит тихий смешок мужчины, прежде чем тот встаёт с дивана, поправляя полы чёрного пиджака с атласными лацканами. — Я уже увидел всё, что хотел, — легко бросает Бан Чан. — Неплохо, как и сказал. — Ты утверждаешь или нет? — раздраженно спрашивает Хосок, неосознанно на чужую провокацию ведясь. — Утверждаю, — улыбается уголком губ мужчина и поворачивается к выходу. — Кстати, — замирает на пол пути, словно забыл что-то сказать. — Раз уж ты отошёл от дел, может, задумаешься о расширении? Времени должно быть больше сейчас стало, а сотрудничество со мной я предлагал тебе ещё давно. Мне нужны надёжные люди в Америке, которые знают своё дело, — спокойно объясняет Бан Чан. — Мы планируем сьёмки нового мюзикла в следующем году. Мне нужен режиссер-постановщик и отличный хореограф. Гонорар соответствующий, — делает паузу мужчина. — Мне нужен ты. — Я не брошу свою студию, — даже не задумываясь отвечает Хосок, всё ещё придерживаясь мысли о том, что они разговаривают только о работе. Другой мысли Чон допускать пока что не хочет. — Тебе никто не говорит бросать. Оставь преемника вместо себя, открой филиал в штатах. И работай со мной. Тебе давно пора задуматься о том, чтобы расправить крылья и улететь куда-то за пределы Южной Кореи, — мудро советует мужчина. — Подумай. Обо всём, — добавляет в конце Бан Чан каким-то особенным тоном, словно в его словах есть второе дно, которое Хосок не собирается прощупывать. По крайней мере сейчас. Хосок кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не нагрубить и не послать заказчика куда подальше. Его расправленные крылья уже давно вырвали с корнем. Выращивать новые он тоже решает сам, ибо вверить столь тонкое дело кому-то другому более не в силах. — Композитор у тебя тоже неплохой, — отмечает Бан Чан. — Кто-то новый? — Всё тот же. Мин Юнги, — чужое-неродное имя даже не застревает в глотке. — Далеко пойдёт, — одобрительно кивает мужчина, снова поворачиваясь к выходу. — Вторая часть гонорара, как и всегда, после съёмок. Удачи, Чон Хосок, — говорит на прощание Бан Чан и покидает комнату для просмотра. Хосок ощущает странное послевкусие на языке после ухода мужчины. Они виделись далеко не в первый раз, но никогда граница рабочих отношений не переступали, о личном не разговаривали тем более. Чон нахмуривается, ещё раз прокручивая диалог в голове. К чему был этот разговор о синдроме разбитого сердца, ему неясно. На Чана он даже никогда не смотрел, как на мужчину, как на доминанта, ибо все мысли всегда только о другом были. Хосок задумывается. Неужели Бан Чан и вправду сейчас с ним флиртовал. Это ощущается по крайней мере странно. Хосок подумает об этом позже. О предложении мужчины тоже.

***

Тэхён крепче в ладони сжимает карточку-открытку и ускоряет шаг. До кофейни идти осталось минут десять, но оставшееся расстояние кажется бесконечным. Он пробегает квартал за кварталом, теряясь в желтом свете фонарей и прохожих. Ким сидел в квартире в окружении почти тысячи алых роз и думал над тем, что делать дальше ровно пять минут. Затем, на скорую руку натянув джинсы, тонкий кремовый свитер и прыгнув в любимые серые кеды, сорвался в Magic Shop, чтобы поскорее увидеть Чонгука и сказать те слова, что хотел отправить в сообщении, лично. Непонятно, то ли слова Юнги так сильно повлияли на парня, то ли поступок Чонгука, то ли несколько строк в прилагающейся записке. В любом случае это неважно. Самое главное, что он сейчас на полной скорости спешит к парню, в которого бесповоротно и отчаянно влюбился. Это Тэхён осознал ещё в тот момент, когда практически решился отправить сообщение. И если ещё вчера такое трепетное и нежное чувство, которое сейчас заполняло всё его естество, заставляло путаться в собственных размышлениях о том, что правильно, а что нет, укутывало сомнениями, словно колючей проволкой, то в эту конкретную секунду и в этот конкретный момент оно Тэхёна окрыляло, поставляло дополнительный кислород в легкие и отбрасывало все страхи в дальние уголки сознания. Ким, наконец, признался в этом сам себе, в том, что он влюбился. Пора в этом признаться и Чонгуку. Он заворачивает на перекрестке направо, пробегает ещё несколько зданий, почти сбивает пожилую даму с ног, которая вышла с белым шпицем на позднюю прогулку, и, наконец, открывает двери той самой кофейни, где всё началось. Тэхён все ещё пытается отдышаться и успокоить поднявшийся от такой внезапной пробежки жар в груди. Даже глаза не поднимает, весь на своих мыслях сосредоточившийся, говорит: — Чонгук, я-, — обрывается на полуслове, когда Ким поворачивает голову и замечает высветленную макушку вместе с недоумённым взглядом Юнги. — А ты что здесь делаешь? — звучит отчасти разочаровано. — Ну, вообще-то я здесь работаю, — саркастично говорит Юнги, собирая грязные чашки со стойки. Тэхён застывает на месте. Потом проверяет время на телефоне, открывает календарь и сверяется с датами — пятница, 20:35. Нет, он не ошибся. Чонгук сегодня должен быть на смене, он скидывал ему свой график ещё несколько недель назад, чтобы было проще определиться, когда им обоим будет удобно встретиться. Ким не понимает, почему сейчас, в такое время, здесь находится Мин. Но ещё больше его сбивает столку то, что здесь нет Чонгука. Тэхён оглядывается по сторонам, быстрым взглядом пробегается по нескольким посетителям кофейни и всё-таки подходит ближе к стойке, расстроенно опуская плечи и устало выдыхая. — Знаю. Но сегодня же не твоя смена, — выдавливает из себя, опустив взгляд на стойку и расстроенно поджимая губы. — Не подумай, что я не рад тебя видеть, — тут же говорит поспешно, осознавая, как его поведение выглядит со стороны. — Просто, я- — Просто я не Чонгук, — заканчивает за него фразу Юнги. — Понимаю я всё, не парься, — по-доброму улыбается бариста. — Все-таки решил поговорить с ним? Внял голосу разума? — любопытствует Мин, продолжая заниматься работой. — Ну что-то вроде того, — смущённо говорит Тэхён, краснея. Ему кажется поступок Чонгука безусловно красивым, но от этого не менее интимным. Делить его с кем-то ещё он пока не готов. — Где он? — спрашивает наконец. — Лучше спроси, где его нет, — кривит рот Юнги. — А нет его именно на работе, на его, между прочим, смене, — недовольно ворчит парень, натирая барную стойку до блеска. — Он позвонил. По голосу никакущий. Шеф, то есть Сокджин, попросил остаться хотя бы до девяти, потом он меня заменит и сам выйдет в ночную, — объясняет Юнги. Тэхён испугано вскидывает взгляд прямо на бариста. Тревожность потихоньку переходит в высшую свою степень. — Что с ним? — в голову сразу же лезут ужасные навязчивые мысли. Тэхён за пару секунд успевает придумать себе трагический сценарий, в котором после ссоры с ним, Чонгук отправляет ему цветы курьером, а затем вместо красивого финала, в котором обязательно должен был быть тягуче-сладкий поцелуй, попадает под машину или что-то в этом духе. — Он в больнице? Что случилось? — переживания в голосе скрыть не удаётся. — Тише, тише, — Юнги поднимает ладони вверх и тихонько посмеивается себе под нос. — Знаешь, ты обладаешь удивительным талантом за секунду создать экзистенциальный кризис на пустом месте, — Мин открыто издевается, даже не пытаясь скрыть насмешку в голосе. — Простудился он всего-навсего. С температурой валяется, — говорит Мин и принимается наводить порядок на верхних полках с кофе. — Отпросился на несколько дней, пока не поправится. В добавок к переживаниям Тэхёна начинают волнами накрывать чувство вины и собственной безответственности. Он ведь выставил Чонгука за дверь в совсем холодное дождливое утро в одной футболке, даже не подумал о том, куда парень пойдёт в такое время суток. Ким жуёт нижнюю губу и в связи с волнением снова перебирает между пальцами подвеску в форме солнца, которую так и не снял ни разу с того момента, как Чонгук её ему подарил. Какой же я идиот. Тэхён даже не сомневается перед тем, как спросить: — Адрес не подскажешь? Юнги только закатывает глаза в ответ, но очередной улыбки сдержать всё-таки не может, скидывая Тэхёну адрес сообщением. Тот практически сразу срывается с места, даже не попрощавшись. Парень застывает в дверях, поворачиваясь обратно к бариста. — Ты не знаешь случайно, у Чонгука нет аллергии на апельсины? Ответ теряется в смехе Юнги и сказанном: — Какие же вы всё-таки дети, — Тэхён принимает это за «нет».

***

Чонгук просыпается от ломающей виски головной боли. Он даже не сразу понимает, что его морозит. Всё тело кажется ватным, когда парень пытается сесть в кровати, подтягивая ноги под себя. Мир перед глазами мутный, всё кружится. Чонгук чувствует, что он горит. От жара ломит суставы и выкручивает кости во всём теле. Он лежит, прилипнув к простыням, чувствуя, как пульсирует каждый сантиметр его тела. Глаза, едва открытые, налиты кровью, и каждый миг заставляет их слезиться. Свет от фонарей за окном кажется ярче обычного, а каждая тень более мрачной. Он пытается поднять руку, но она будто свинцовая, каждый мускул протестует, отзываясь болью и слабостью. Парень кое-как собирает себя в кровати в одно целое, понимая в какой-то момент, что вся футболка уже мокрая от пота. — Блять, только не это, — протяжно стонет Чонгук, спуская ноги на пол. То ли ламинат и вправду был настолько ледяной, то ли парень и вправду, как раскалённый уголь. Его сознание плывет, мысли размываются и путаются. Он закрывает глаза, надеясь, что мрак принесет облегчение, но внутри все равно бушевала горячка. Делает несколько глубоких вдохов, но жар не утихает, только больше распаляется от этого. Первое, что делает Чонгук, всё-таки приняв тот факт, что заболел, — звонит Юнги, дабы сообщить не самые приятные известия. Второе — принимает решение отыскать градусник в ванной. Вот только для начала себя туда нужно дотащить. Подняться с постели оказалось не самой лучшей идей. Голова закружилась, а реальность начала уплывать перед глазами после первого же шага. Его тело горит, как в лихорадочном пламени. Каждая его клетка кажется воспаленной, раскаленной докрасна. Лоб влажный от пота, который стекает по вискам и затекает за воротник. Дышать тяжело. Воздух не приносит никакого облегчения, а только усиливает чувство внутреннего жара. Чонгук чувствует, что буквально пылает изнутри. Его трясет мелкой дрожью, пока он босыми ногами медленно идёт до ванной комнаты, опираясь ладонями о стены. На повороте из комнаты в коридор голова снова кружится, а темнота на секунду застилает глаза. Естественно, Чонгук болеет не впервые в жизни, но случается это с ним довольно редко. Каждый раз, стоило парню заболеть, его жизнь превращалась в муки на ближайшую неделю, ведь болезнь в его случае всегда сопровождается высокой температурой, от которой, кажется, плавятся не только кожа и кости, но даже сознание. Кафельная плитка на полу ванной отрезвляет на секунду, хоть и заставляет содрогнуться от холода. Стопы словно протыкают несколькими иглами одновременно. Найдя в одном из шкафчиков градусник, Чонгук снова собирается вернутся в постель, но слышит звонок в дверь. Из его груди вырывается ещё один усталый вздох. Парню приходится приложить все свои усилия, дабы доплестись до прихожей и открыть дверь. Он даже не сразу понимает, кто перед ним стоит. — Тэхён? — сипло спрашивает парень, ведь не уверен в том, что слышит ответ. Он снова хватается руками за стену, когда чувствует, как его ведёт в сторону. Следом Чонгук чувствует чужие руки на своих плечах, которые удерживают его на месте. — Ты весь горишь, — слышит он на периферии сознания и чувствует чужую ладонь на лбу, покрытым испариной. — Пойдём в постель. Тебе нужно лечь, — голос и вправду взволнованный или ему это уже начинает чудиться? — Что ты-, — вопрос сформулировать до конца не получается, мысли превращаются в одно непонятное нечто. Через несколько минут он снова чувствует, что лежит в своей постели, холодные ладони где-то под футболкой. — Ты словно печь, — раздаётся где-то сверху. — Ты мерил уже температуру? Знаешь сколько? — Чонгука хватает лишь на то, чтобы бессвязно что-то промычать. — Хорошо, давай померишь снова. Где аптечка? — если это действительно Тэхён, то пусть говорит чуть помедленнее, потому что Чону с трудом удается уловить смысл сказанного. Парень слегка расслабляется в постели, кутаясь плотнее в одеяло. Голова тяжелая даже в лежачем положении. У него начинает складываться ощущение, словно кто-то тяжелым молотом прямо сейчас ломает черепные кости. Мозг закипает. Он снова чувствует холод чужой руки, который откидывает мокрую от пота челку со лба. — Сейчас выпьешь жаропонижающее, и станет немного лучше, — лепечет Тэхён. Что он здесь делает? Он же должен быть сейчас дома, ему совсем скоро доставят розы, он не должен их пропустить. — Цветы, — бормочет Чонгук в бреду. — Доставка. Надо получить. Тэхён, — мысли уплывают куда-то вместе с сознанием. — Уже получил, всё в порядке. Они прекрасны, — слышит чужой голос Чон будто сквозь толщу воды. Чонгук пытается хоть что-то рассмотреть в темноте, но веки, словно свинцом налитые, закрываются сами по себе. — Господи, Чонгук, тридцать девять градусов! — слишком громко звучит голос совсем рядом, от чего парень морщится. — Сейчас принесу таблетку. Чонгук ощущает руки на затылке, чувствует, как его приподнимают вверх, понимает, что нужно и самому приложить усилий, но не может. Губ касается что-то холодное и твердое, похоже на стекло. Вода. Как же он хочет пить. Парень распахивает сухие от жара губы, пытается сам перехватить стакан, но руки всё ещё слишком ватные. — Не надо, я сам. Пей. Аккуратнее, — Тэхён поддерживает стакан, чтобы пить было легче, ведь знает, что с такой температурой тот вряд ли поднимет руки. — Теперь таблетка. Чонгук проглатывает то, что ему кладут меж губ, делает ещё несколько глотков воды, которая кажется настолько ледяной, словно её только что достали из холодильника. Кровать под парнем проваливается под чьим-то весом. Его пытаются усадить в постели. Зачем? — Подними руки. Давай сменим футболку, ты весь мокрый. Чонгук послушно поднимает руки вверх настолько, насколько может, позволяя с себя стащить потную футболку и надеть поверх чистую и сухую. — Штаны тоже. С этим оказывается сложнее. Тело отказывается слушать. Кажется, с каждой секундой ему всё сложнее и сложнее его контролировать. Чонгук не понимает, получается выполнить задуманное, как уже находит себя лежащим на коленях. Он чувствует, как кто-то перебирает его волосы, гладит по голове, что-то шепчет. Головная боль медленно отпускает свои тиски, и ему, наконец, удаётся провалиться в беспокойный сон. Чонгуку снится полнейший бред. Он видит лицо матери. Она почему-то хмурится, стоя у плиты и помешивая что-то в кастрюле. Чон помнит этот момент. Ему было шесть или семь. Картинка сменяется. Отец. Только вернулся с работы. Судя по выражению лица, недоволен. Судя по тому, как раздражённо распускает галстук — злой. Снова меняется. Родители. Снова ссора. Чонгук отчетливо слышит их крики, пока заглядывает из-за угла в кухню. Чувствует руки, которые поднимают вверх. Затем большие теплые ладони, закрывающие лицо и уши, заставляющие прижаться сильнее к телу. Хосок. Снова забирает его, чтобы не слышал скандала. Опять все меняется. Они сидят все вместе за столом. Отец читает газету. Мама снова у плиты. Пахнет вкусно. Его любимый суп из морской капусты. Мама расставляет тарелки перед всеми. Отец наблюдает поверх очков. В конце концов откладывает газету и притягивает тарелку ближе к себе. Мама все ещё грустная. На её лице мелькает тень улыбки, которую она снова прячет. Картинка пропадает. Перед глазами снова только темнота. Чонгук открывает глаза, веки уже не кажутся столь тяжелыми, но понять, где он и что происходит, всё ещё сложно. В горле пересохло, губы по ощущениям как наждачный лист. Парень понимает, что лежит в своей постели. Промаргивается, но рассмотреть ничего не выходит — слишком темно. Он инстинктивно тянется к светильнику на прикроватной тумбе, но кто-то включает свет вместо него. — Ты чего проснулся? — тихо доносится сверху. Чонгук поднимает голову вверх, понимая, что всё это время спал на коленях Тэхёна. — Солнце, — шепчет он так же тихо. — Что ты здесь делаешь? Сколько времени вообще? Он приподнимается и принимает сидячее положение в кровати. В голове снова отдаёт неприятной болью, суставы всё ещё ломит, а тело кажется неподъемным. Медленно в сознании начинают складываться элементы, один за другим. — У тебя был сильный жар, — говорит Тэхён, прислоняя ладонь к его лбу. — Всё ещё есть, но не такой сильный. Я пришёл, чтобы тебя проведать, а ты вообще на ногах не стоял, — медленно объясняет, давая время Чонгуку прийти в себя. — Сейчас всего лишь половина десятого. Я думал, ты дольше поспишь. Наверное снова температура поднялась. Надо измерить, — говорит и сам подсовывает градусник. — Пить хочешь? — Чонгук лишь слегка кивает головой. — Держи, — Чонгук придерживает стакан одной рукой, пока Тэхён ему помогает. От воды он будто оживает на несколько мгновений, спасительная влага разливается в организме. Только сейчас Чонгук понимает, насколько же сильно хотел пить. — Надо бы поесть хоть что-то. Ты ел сегодня вообще? — спрашивает Тэхён, заглядывая в лицо Чону. Тот теряется от того, насколько тот близко. Даже при сильном жаре и отвратительном самочувствии не может не отметить, насколько парень перед ним красив. В комнате полумрак, свет источает лишь слабый светильник. Тем не менее, Чонгук даже в таком слабом освещении видит чужие карамельные глаза, в ловушки которых попадает снова. — Ты такой красивый, — шепчет, игнорируя вопрос. Даже в полумраке Чонгук замечает, что парень покраснел. — Так ты кушал сегодня? — Чонгук лишь мотает головой из стороны в сторону, понимая только сейчас, что действительно голоден. — Хочешь? — кивает сразу же. — Я могу что-то приготовить, что ты хочешь? — Суп. Из морской капусты, — сразу же отвечает Чонгук. Он всё ещё ощущает вкус и запах, будто произошедшее во сне случилось только вчера. — Хорошо, — Тэхён не задаёт лишних вопросов и почти сразу встаёт с постели. — Давай градусник, — протягивает руку, забирая предмет у Чонгука. — Тридцать восемь и два. Уже лучше. Но всё ещё высокая. Выпей ещё одну таблетку и ложись, — мягко говорит Тэхён, снова подавая стакан воды и лекарство. Чонгук лежит в кровати, пытается снова провалиться в сон, но не выходит. С кухни уже тянется знакомый с детства аромат. Он поднимается с постели и идёт на кухню. — Мама в детстве его готовила часто, — говорит прежде, чем успевает подумать парень, заходя на кухню. — Ты почему встал? — обеспокоено спрашивает Тэхён. Он в фартуке поверх кремового свитера и с ложкой в руках выглядит особенно прекрасно сейчас в глаза Чона. — Захотел побыть с тобой, — просто отвечает Чонгук, присаживаясь на один из стульев. — Ты правда пришёл меня проведать? — зачем-то спрашивает парень. Тэхён удивлённо вскидывает брови. — Ну да. А что? — Да нет, ничего. Просто, мне казалось, мы поссорились, — на более развернутые объяснения его сейчас не хватит. Тэхён больше ничего не говорит, отворачиваясь обратно к плите. Чонгук наблюдает за этим зрелищем, а под ребрами, где-то там внутри, тепло распускается давно забытое, то самое, домашнее. И оно совсем не такое, как от жара. — Когда родители ссорились, — начинает говорить Чонгук, — Хосок всегда забирал меня гулять. Через несколько часов мы возвращались домой, — у него перед глазами снова картинки из детства мелькают. — Если мама стояла на кухне в фартуке и готовила, это значило, что она уже почти не обижается на папу, — мягко, совсем по-детски рассказывает Чон. — Отец сидел за столом и читал газету. Мама накрывала на стол. Если отец откладывал газету, а потом придвигал тарелку и начинал есть — это значило, что он извиняется перед матерью, а ссора остается позади. Мы все вместе ужинали, а потом смотрели какой-то хороший фильм. Я обязательно засыпал на диване в гостиной, а просыпался уже в своей кровати. В последний раз, когда мы все вместе ели, мама готовила именно этот суп, с морской капустой, — заканчивает свой внезапно начавшийся рассказ Чонгук. Он слегка поджимает губы и принимается изучать собственные пальцы, вспоминая сон. Как же хорошо тогда было. Тэхён молчит, наблюдая за тем, как сменяются эмоции на лице Чонгука. Тот плохо выглядит из-за болезни: кожа бледная, щёки красные от температуры, на лбу и над верхней губой снова выступила испарина, глаза блестят от жара. — Говоришь, если мама готовила, а отец ел, то это значило, что они помирились? — переспрашивает Тэхён, наливая порцию супа для Чонгука. — Угу, — бормочет под нос парень, не поднимая головы. — Ну, тогда приятного аппетита, — произносит Тэхён, а Чонгук поднимает взгляд. Парень видит, как Ким смущённо улыбается, смотрит с такой нежностью в глазах, что у Чона аж сердце колет от переизбытка чувств.

Так Тэхён сказал Чонгуку, что любит.

Он берёт в руки ложку и пробует суп. — Спасибо, солнце.

Так Чонгук ответил, что тоже.

— Я хотел сказать, — несмело начинает говорить Тэхен, присаживаясь на соседний стул. — То, что произошло- Чонгук не дает ему договорить, останавливая жестом руки. — Все в порядке, Тэхён. Мы оба были неправы, — слабым голосом говорит парень. — Самое главное, что мы оба смогли признать ошибки. И сделать шаг навстречу друг к другу. Тэхён берет свободную руку Чонгука в свою ладонь, все ещё ощущая жар, исходящий от тела. Чон и сам чувствует разницу температур, понимает прекрасно, что все еще горит. — Да, ты прав, — тихо отвечает Ким. — Значит, — после недолго паузы снова подаёт голос парень, — мы можем забыть то, что случилось? — он прикусывает нижнюю губу, виновато пряча глаза. Даже с помутнённым от жара рассудком Чонгук видит, как тому неловко. — Ни в коем случае, — отвечает Чон. — Я ещё не бросил к твоим ногам все алые розы этого мира, — добавляет с слабой усмешкой на сухих губах. Тэхён улыбается ему в ответ так же тепло и нежно. Кажется, это и есть любовь.