Flower Road

— Ну вот, видишь. Набрал чуть вес, и уже элементы получаются лучше, — Минхо ободряюще улыбается и похлопывает Чимина по плечу. — Руки уже не такие слабые. Крепче выглядят даже. И сам наконец на тень не похож. Так держать! — снова искренне и лучезарно. Вот только Чимин в ответ не улыбается. Набрал вес. Крепче. — Ты наверное на пару килограмм точно поправился. Молодец! — добавляет один из танцоров, видимо, чтобы показать, что старания Пака заметили все. Но тот снова слышит лишь отдельные словосочетания. И реагирует всё также — никак. Пару килограмм. — Наконец на твоих щеках появился здоровый румянец, — даже Ахён присоединяется к вышесказанному. — Да и они сами в принципе, — девушка смеётся заливисто, довольная собственной удачной шуткой. То подтверждает чужой смех, вторящий ей. И смеются ребята совсем не злобно. Появились щёки. Вот только проблема всё та же. Чимину нихуя не смешно. Парень переводит дыхание после отработанной хореографии, собирается с силами перед ещё одной. Он тыльной стороной ладони утирает лоб, зачёсывая мокрую от пота челку назад, и глубоко выдыхает. В висках пульсирует усталость. Бегущей строкой в сознании всего одно слово. Поправился. Поправился. Поправился. Чимин упирается руками в один из станков деревянных, расположенных вдоль всех зеркал по периметру зала, устало опускает голову вниз. Во рту сразу же появляется вкус съеденного утром завтрака, который снова приготовил и привёз домой Паку Юнги. Чимин по прежнему ел немного. На завтрак только кофе, пара яиц и легкий салат. На ужин куриная грудка. Также фасоль по вторникам и белая рыба по средам. Пак несколько дней, заручившись поддержкой Юнги, составлял рацион, высчитывал нужное количество калорий, не забывал добавить больше белка и овощей, почти в каждом пункте добавлял «без соли и специй». Мин его поддерживал. Понимал. Именно так, как Чимину всегда хотелось. Юнги не давил, не пытался в чём-то убедить, не навязывал собственного мнения, даже не смотрел жалобно. Чимин это ценил. Действительно ценил. У него и сейчас от мыслей этих трепещется что-то в груди, теплом обволакивает израненное и травмированное сердце, которое в своё время пережило и выдержало слишком многое, сломалось благодаря чужим едким словам. Чимин зажмуривается до белых мушек перед глазами. В памяти воспоминания всплывать начинают одно за другим. От них спрятаться хочется, в угол забиться, прижав колени к груди, и громко надрывно выть.

Какие пухлые щечки. Да ты и сам пухляш, Чимин-и.

Фоном слышен заливистый смех и подначивания других. К горлу подступает тошнота. Пак сильнее в станок впивается ладонями и задерживает дыхание. Нет, нельзя, он сам себе обещал, что больше не будет вызывать рвоту. Чимин сам себя продолжает убеждать, что нужно быть сильным, у него ведь всё на кону сейчас. Его мечты, его карьера, его будущее. Это же всё ради танцев. Он перестал сидеть на водных диетах и голодовках, регулярно питается, чтобы массу набрать, чтобы тело более крепким было, чтобы его из студии танцевальной взашей не выгнали. Чимин сглатывает противный ком, образовавшийся в горле. Тошнота понемногу отступает. Он на верном пути. Он старается. Он же борется, чёрт побери. Парень даже сантиметр, которым объёмы замеряет каждое утро, уже три дня в руки не брал.

Потому что ты снова толстый. Ты боишься увидеть цифры. Боишься посмотреть правде в глаза.

Чимин закусывает губу нижнюю практически до крови. Нет, он не толстый. Это неправда. Он перестал делать замеры, потому что пытается избавиться от этой привычки. Пытается бороться.

На весы ты тоже поэтому не встаешь? Признай, что боишься увидеть результат. Признай, что ты трус. Признай, что слабак.

Нет. — Я не слабак, — шепчет сам себе под нос. — Не слабак, — повторяет как мантру. — Это мышцы, это не жир, — с собственным подсознанием битву ведёт, сражается до последнего. Под веками картинки-вспышки мелькают: чужая-родная улыбка дёснами, высветленные волосы, россыпь веснушек. Даже тихий голос с хрипотцой отчётливо слышен. Мы справимся вместе. — Справимся, — продолжает сам с собой разговаривать. — Справлюсь. Смогу. Его начинает отпускать не сразу, только спустя минут пять. У Чимина испарина на лбу выступает холодным потом, а челюсть сводит от боли — настолько сильно парень стиснул зубы. Напряжение отступает волнами, наваждение тоже. Пак делает несколько глубоких вдохов, постепенно приходит в себя. Кулаки расслабляются, парень поднимает голову и спокойно открывает глаза, встречаясь с собственным отражением в зеркале. Светлые, слегка волнистые волосы, мокрые от пота, снова зачёсывает назад, открывая лоб. Лицо раскраснелось то ли от тренировки, то ли от борьбы внутренней, из-за которой Чимин себя чувствует ещё более уставшим. Взгляд не выражает ничего. Парень долго смотрит на своё отражение, от внимательного взгляда не ускользает уже не столь острая линия челюсти. Плечи тоже не кажутся такими уж костлявыми, как ранее. Ключицы и того — потеряли всю хрупкость. Чимин хмурит брови слегка, убеждая себя, что всё в порядке, это его воображение с ним играется. Он всё ещё выглядит достаточно худым, практически такой же, как раньше. Но вот практически его тоже не устраивает в таком вопросе. Больше всего его беспокоят щёки. Они действительно появились. Мягкие, по-детски очаровательные, сейчас залитые румянцем щеки.

Омерзительно. Всё это. Ты омерзителен.

Чимин прикрывает глаза и делает ещё один глубокий вдох через нос, выдыхает так же протяжно, но уже через рот. Неправда. С ним всё в порядке. Он нормально выглядит. Парень как парень. Чимин как Чимин. Только поправился на целых «пару килограмм». На плечо резко опускается чья-то тяжелая рука. Через зеркало Пак видит улыбающегося и запыхавшегося Минхо. — Ну что, отдохнул? Давай ещё раз эту связку попробуем, — Ли чуть сильнее похлопывает по плечу. — Давай же, Пак, взбодрись. Ты вон какой молодец, — обеими руками плечи обхватывает. — Сразу видно — серьёзно к делу относишься. Признавайся, ночью от холодильника не отходишь? — спрашивает Минхо саркастично, широко улыбаясь и посмеиваясь. — Конечно, — Чимин слегка приподнимает уголок губ, давит уже знакомую до боли стандартную улыбку. Минхо же просто хочет как лучше, выразить поддержку, показать, что замечает прогресс. Чимин это понимает. Правда. Пак кусает внутреннюю сторону щёки и продолжает неискренне улыбаться. Видимо, сегодня Юнги будет ужинать один.

***

Юнги выпускает усталый вздох и даёт себе расслабиться впервые за весь день. Пятница, людей много, ещё и задержался на несколько часов больше положенного. У него имеются абсолютно все причины для того, чтобы считать своё настроение испорченным и подавленным. Единственное, что заставило его сегодня улыбнуться, — был Тэхён, который ворвался в кофейню также резко и внезапно, как и покинул её несколько минут спустя. Нет, не единственное. В памяти сразу же всплывают чужие-родные золотые кудри и благодарная улыбка на губках-бантиках. Парень невольно растягивает уголки губ. Чимин заставляет Юнги улыбаться, даже не находясь рядом. Таким Мин себя не ощущал, пожалуй, никогда. Каким таким, он и сам понять не может, слово правильное никак на ум не приходит. Там только мысль о скорой встрече с Паком. Они сегодня ужинают вместе, как и во все предыдущие дни на этой неделе. Юнги начинает привыкать к такому, ибо к хорошему привыкаешь в принципе быстро. Более ранний подъём, приготовление завтрака у себя или у Чимина дома, путь до уже ставшей привычной квартиры, где его обязательно ждёт ещё совсем сонный, с надутыми губами и в смешных штанах с динозаврами его истинный. От каждой утренней встречи что-то трепыхалось у него в груди. Но ещё более волнительными становились вечера. Ни в коем случае не от нервов или переживаний. От предвкушения. Чимин всегда выглядел изумительно, для Юнги так точно. Даже сонный и с мешками под глазами. Но вечерами, когда они встречались для того, чтобы вместе поужинать и провести время, Пак выглядел чарующе. И самое главное, что ничего необычного в нём не было в эти моменты: всё тот же парень с россыпью золотых волос и ореховыми глазами. Но Юнги у себя в голове уже давно нарёк эти вечера «семейными». Пусть они сейчас семьёй и не являются. Мин уверен, это лишь вопрос времени. Сегодня парень хочет устроить что-то вроде сюрприза и сводить Чимина в одно заведение, которое присмотрел совсем недавно. Юнги уже успел отправить Паку сообщение о том, что приедет забрать его ровно в десять. Завтра у них обоих свободный день, так что торопиться точно некуда. Он мельком смотрит на время. 21:05. Джин задерживается, а Мину это сегодня совсем не на руку. Пока Мин ждёт Сокджина, который должен прийти с минуты на минуту, и продолжает гипнотизировать экран телефона. Ответ приходит через несколько минут. Приподнятое настроение Юнги испаряется тут же. Золотце: тренировку задерживают. и конспектов много нужно выучить. сегодня не получится. Мин сразу же понимает, что всё это не более, чем дешевые отмазки, за которыми кроется гораздо более важная и сложная причина. Мин Юнги: в чём дело? Парень прикусывает губу и терпеливо ждёт ответа. Сообщение прочитано, но собеседник печатать не спешит. Спустя несколько минут приходит короткое, но ёмкое известие. Золотце: не могу. прости. Предвкушение, так сладко томившееся в груди, в ту же секунду сменяет разочарование и холод. Мин прекрасно понимает, что именно не может Чимин. И от этого вдоль позвоночника пробегают мурашки. Звон колокольчиков на входной двери извещает о прибытии посетителей. Или Сокджина. — Здравствуй. Прости, опоздал. И тебя задержал. У тебя наверняка планы есть на вечер, — скороговоркой говорит босс. У него дыхание сбитое, явно бежал от ближайшей парковки, где оставил машину. Пришёл бы Джин на пару минут раньше, Юнги бы подтвердил его догадки в том, что действительно есть планы на вечер и его действительно задерживают. Даже принял бы чужие извинения. — Ничего страшного, — безразлично бросает Мин, так и не поднимая взгляда от телефона в руках. — Планов никаких нет. «Уже» так и остается невысказанным горьким комом, застрявшим в глотке. Юнги ещё час бродит по улицам Сеула, который плавно погружается в ночь. Край солнца давно исчез за оной из многочисленных высоток, а на небе появились первые звёзды. В наушниках играет недописанная мелодия. В сознании — только вопросы без ответов. Зачем, как, а самое главное — почему? Легкий ветерок пробирается под края футболки и ерошит чёлку. Совсем не такой холодный, как неделю назад. Уже заметно теплее. Близится лето. Вот только радости от этого сейчас никакой. Мин уверен, что ему сейчас от любой положительной новости не было бы радостно. Разумом и врождённой мудростью он прекрасно понимал, что не может всё быть так легко и гладко с Чимином. Всё-таки он собственными глазами видел, как протекает болезнь и её последствия. За пять лет болезни сестры он многое успел понять и запомнить. Но на свои вопросы сейчас ответа всё равно не находит. Особенно на самый главный. Что ему делать? Юнги хмыкает себе под нос, пиная носком кроссовка пустую бутылку, валяющуюся на тротуаре. Иронично получается. Все из его немногочисленных знакомых знают, к кому можно всегда обратиться за советом. Мин Юнги никогда не откажет, поддержит, поможет собрать сопли в ладошку и подставит своё крепкое плечо, даже поделится мудрыми мыслями, если будет хорошее настроение. Ему обратиться не к кому. В мыслях всплывает только имя лучшего друга, с которым они общались последний раз больше недели назад. Парень останавливается под вывеской одного из алкогольных магазинов, которые работают допоздна, и достаёт телефон из кармана джинсов. Контакт Хосока у него в быстром наборе. Но палец всё равно замирает. Что-то в их взаимоотношениях явно сломалось, разрушив крепкую дружбу, которая длилась более десяти лет. Что-то надкололось, и кого из них двоих поразило осколками Юнги не уверен. Он всё-таки нажимает кнопку набора, попутно закуривая сигарету, и терпеливо ждёт, когда друг возьмёт трубку. Гудок за гудком, секунда за секундой. Автоответчик. Мин не помнит, когда Хосок не брал от него трубку. Такого, честно говоря, никогда не случалось. В груди от этого осознания что-то щемит и неприятным осадком остается на языке. В груди на секунду даже успевает зародится обида. Но она тут же отступает, уступив место здравому смыслу. Не могло всё рухнуть вот так легко и без причины. Но вот только с этим Мин разберётся позже. Мысль позвонить Тэхёну исчезает так же быстро, как и появляется. Он сейчас с Чонгуком. У этих двоих вроде только-только образовалось перемирие и понимание в отношениях. Нарушать его Юнги не будет точно. Мин поднимает взгляд на мерцающую над головой вывеску, которая гласит, что магазин работает двадцать четыре часа в сутки. Тем лучше. Если ему поговорить не с кем, хотя бы выпьет. Добирается домой так же — пешком. В руках пакет с несколькими бутылками соджу. Пить в одиночестве тоже своего рода семейное времяпрепровождение. Особенно, когда твоя семья — это ты сам. Соджу не идёт с первого же глотка. Но Юнги льёт и льёт себе пойло в глотку, пытаясь хоть как-то заглушить чувство одиночества. А ещё — липкое, мерзкое и неприятное ощущение, что засело где-то под ребрами. Он несколько раз набирает Чимину в попытках поговорить и понять, что происходит. Тот сбрасывает, а в сообщениях отвечает, что занят. Мину хотелось бы сейчас оказаться рядом, понять, поддержать, по возможности помочь. Вот только вопрос всё тот же: с чем? Время течёт так же быстро, как алкоголь растекается по организму. Не хочется ничего. Ни слушать музыку, ни играть, ни писать. Даже говорить уже ни с кем не хочется. Юнги так и сидит до полуночи в темноте собственной музыкальной студии, отставляя каждые полчаса в сторону пустые бутылки. Всё таки решает включить свет, хотя бы небольшой светильник на столе, чтобы вечеринка на одного человека не казалась таким уж печальным событием. Он взглядом снова цепляется за до боли знакомую розовую обложку. Идея приходит сама собой. Раз уж не с кем посоветоваться и поговорить из людей, он в очередной раз обратится к дневнику.

Уже месяц, как я посещаю сеансы этого клятого Старика. Мне кажется, он получает изрядное удовольствие, копаясь в моей голове. Не хотелось бы признавать, но мне вроде бы даже легче. В конце концов, я снова могу держать карандаш в руках. Вот только все вокруг никак не могут нарадоваться, что я набрала вес. Отвратительно. Почему всем так нравится жир. И почему я должна мириться с их вкусами, если они с моими не мирятся. Хороший вопрос. На который никто мне не отвечает.

24.05.2021

Юнги хорошо помнит этот период из жизни старшей сестры. Чеён была художницей. Парень всегда знал, что у неё есть будущее в творческой стезе. Было. Через год после того, как ей поставили диагноз, Чеён уже не могла держать кисть в руках. Сидеть у мольберта целыми днями — тем более. Мин помнит, как её тогда обрадовал тот факт, что, пойдя на огромный компромисс и всё-таки начав посещать психиатра, девушка снова смогла рисовать. Чеён на целых два месяца будто подменили. Как оказалось позже, она искусно делала такой вид. Да, сестра начала есть, даже спускалась за общий стол к ужинам. Но истинных мыслей не доверяла никому. Только дневнику. Юнги делает ещё один глоток соджу и переворачивает страницу.

Я снова втайне от всех взвешиваюсь. Приходится для этого вставать в четыре утра, пока все спят, но зато мне удаётся контролировать вес, который неустанно растёт. Не могу смотреть на себя в зеркало. В своей комнате мне пришлось его завесить. Убрать так никто и не удосужился. Плюс пять килограмм. Чувствую себя огромной. Не хочу и не могу больше. Ни смотреть на себя, ни ощущать своё тело, ни пить лекарств, выписанных этим клятым Стариком. Не могу.

15.06.2021

Юнги до сих пор удивляется собственной глупости. Как можно было не заметить очевидного. Как можно было не расслышать родные шаги в отчем доме. Как можно было не заметить, что Чеён всеми возможными уловками избегает смотреть в отражение. Как можно было не заметить приближающейся волны катастрофы. Первой из многих. Мин делает глоток, который оказывается последним в этой бутылке. Он вертит головой по сторонам, осматривая пол, даже заглядывает в пакет. Бутылка тоже оказывается последней. Читать дальше нет смысла. Он прекрасно помнит, что случилось потом. Кажется, Юнги начинает понимать, к чему всё идёт в случае Чимина. И понимание этого усиливает чувство разочарования из-за последней бутылки.

***

Квартира встречает Хосока темнотой. Он снимает кроссовки в прихожей и даже не поправляет их, как делает это всегда. Оставляет джорданы так и валяться у порога. Бросив ключи от ягуара на тумбу там же, Чон проходит по коридору, планируя сходить в душ и сразу же пойти спать. Усталость даёт о себе знать. Плечи ломит, а голова раскалывается настолько, что две выпитые таблетки совсем не помогли. Он допоздна просидел над бумагами в кабинете, перепроверяя все контракты и договоры. Его не отвлёк даже звонок Юнги, который Хосок проигнорировал, не испытав при этом абсолютно ничего. Парень даже не понимает, его это расстраивает или, наоборот, радует. Перед ванной комнатой Хосок всё-таки решает заглянуть в комнату к Чонгуку, хоть и помнит, что тот сегодня работает. Привычка есть привычка. Но, как оказывается, младший брат не на смене. Более того, он в комнате оказывается не один. В тусклом свете небольшой прикроватной лампы Хосок чётко различает два силуэта. Один, прислонившись спиной к спинке кровати, опустив голову вниз, поглаживает по голове парня. Второй покоится на коленях первого, обнимая того за ноги. Чон с лёгкостью различает в одном из них младшего брата. Догадка о том, что первый, видимо, тот самый Тэхён, который по воле судьбы оказался в той же ситуации, что и он сам, появляется сама собой. Хосок поджимает губы и тяжело вздыхает. Больше не делает ничего. Впервые за целый день ему хочется кричать. Так, чтобы до сорванных связок, чтобы оглохнуть от звука голоса собственного, чтобы наружу вышло всё то, что кровоточащими ошметками застыло внутри. Младший брат — единственное, что заставляет его вспомнить о том, что он ещё жив, что ещё что-то чувствует, что ещё не мертв. Он наблюдает за двумя парнями, которые решили пойти наперекор самой вселенной и делать так, как велит сердце. Чонгука Хосок отчасти даже понимал. Тэхёна, казалось бы, тоже. Но нет. Хосок так и остаётся стоять в дверях, продолжает наблюдать. Тэхён будто ничего вокруг больше не видит, кроме парня, уснувшего крепким сном на его коленях. Проходит какое-то время, прежде чем он встречается взглядом с Чоном. Даже в потёмках им не нужно слов, чтобы понять друг друга. Хосок кивком головы указывает куда-то в сторону и покидает комнату. Он уверен, что его поняли сразу же. Парень проходит на кухню, клацая выключателем. Тэхён появляется спустя несколько минут. — Давай хоть чай попьём что-ли, — говорит в пустоту Хосок, включая чайник. Он слышит, как Ким отодвигает один из стульев и занимает место за столом. Чон неспеша заваривает две чашки чая и тоже присаживается напротив. Они общаются взглядами, не проронив больше ни слова. Хосок Тэхёна изучает, всматривается, понять пытается, что же его на такой шаг сподвигло. Ответов не находит. Все они остались в комнате младшего Чона: в невесомых поглаживаниях, в нежном и трепетном взгляде, в абсолютной тишине, в которой слов было больше, чем Хосок до этого в своей жизни слышал. — Ты давно здесь? — уставший голос старшего Чона разрезает тишину. — Пришёл сразу, как узнал, что Чонгук заболел, — тихо говорит Ким. — У него был сильный жар. Сбили. Он поел. Наконец-то уснул, — пересказывает кратко. Хосок лишь кивает головой. Чонгук даже не удосужился ему сообщить, что у него поднялась температура. Получается, старший брат не знает, а неистинный в курсе всего. Забавно получается. — Спасибо, что побыл с ним, — спустя долгие минуты молчания отвечает Хосок. Благодарит действительно от чистого сердца. По крайней мере от того, что в нём осталось. Они не говорят, снова погружаясь в тишину. Хосок рассматривает Тэхёна, подмечает про себя, что тот действительно красив, даже очень. Понимает, почему младший брат голову потерял. Ким явно старше, но не намного, умеет себя держать, заботливый, нежный, ласковый. Хосок это буквально читает, потому что сам точно такой же. — Почему? — задаёт он единственный вопрос, взгляда не уводит. Тэхён тоже смотрит отчаянно и слишком серьёзно даже, одним взором на поставленный вопрос отвечает, даже взгляд напротив выдерживает, глаза в сторону не уводит. Хосок понимает его ответ без слов. Потому что сам такой же. Потому что ответа нет. И в то же время в этом он весь. Ответ в его отсутствии. Чон устало прикрывает глаза. История повторяется. Он в этом парнишке напротив себя видит. Такого же молодого когда-то. Такого же наивного и смелого. Такого же глупого. От этого что-то больно скрежещет в груди. Чон бы не хотел, чтобы кто-то ещё повторил его судьбу. Но ещё больше ему не хотелось бы, что его младший брат эту самую судьбу кому-то сломал. Вот только проблема в том, что Хосок устал бороться, что-то кому-то объяснять в попытках достучаться тоже. В конце концов, научиться можно только на собственных ошибках. Пока сам раны не получишь, жить с ними не научишься, через пепелище собственного сражения не пройдёшь, пока золу на вкус не испробуешь — не поймёшь. На короткий миг Хосоку становится парня жаль. Тот слишком живой, чтобы понимать. — Я надеюсь, ты осознаёшь, что делаешь, — говорит тихо и встаёт из-за стола. Хосок не ждёт ответа, поэтому вздрагивает, когда слышит чужое тихое, но твёрдое: — Да. В сердце снова отдаёт острой болью. Ему жаль. К чаю никто так и не притронулся.

***

Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять… Чимин из последних сил делает упражнения на пресс. Позади уже три подхода по пятьдесят раз. Этот последний. Наверное. Он всё-таки не сдержался, не смог противостоять язвительному шепоту у себя в голове, который так и подначивал стать на весы и сделать замеры. Плюс два с половиной килограмма. А ещё добавились по одному сантиметру в объёмах в талии и бедрах. Это стало последней каплей. Чимин ушел из танцевальной студии позже всех. Отрабатывал элементы до тех пор, пока перед глазами не появились белые мушки. Домой, разумеется, шёл пешком. Очередная возможность сжечь калории. Нет, голодать он больше не будет. По крайней мере, Чимин сам себя в этом убеждал. Разве тренировки могут причинить какой-то вред? Конечно же нет. Тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять… Парень зажмуривает глаза сильно. Мышцы пресса уже начинают ныть. Дыхание сбивается. Вдох через нос, выдох через рот. Не помогает. Чимин ни в коем случае не признается себя в том, что устал. Никогда. Это Чимин понял ещё в первый год старшей школы. Каждое утро пробежка минимум пять километров. Приседания, пресс, планка. Вечером тоже самое. Если ужинал — всё удвоить. Сорок пять, сорок шесть, пятьдесят… — Блять, — протяжно стонет парень, как только понимает, что сбился. Тишина разбивается на мелкие осколки. Они же вырывают его из мыслей и воспоминаний. Чимин тяжело дышит, пока лежит на полу, и проводит ладонями по лицу, пытаясь снять наваждение. Звонок. Парень тянется к телефону, который остался брошенным на постели, всё-таки позволяет себе немного сморщится от ощутимой боли в мышцах. Юнги. Чимин гипнотизирует экран смартфона, тот не перестаёт звонить. Брать трубку совсем не хочется. Ему не хочется вообще ничего, если честно. Только поскорее перестать себя чувствовать размером с огромный воздушный шар. После первого звонка следует второй, третий. Потом Юнги, судя по всему, сдаётся. Пак жуёт губу и наблюдает, как появляются уведомления во входящей строке. Три пропущенных. Спустя десять минут всё-таки решает написать, что занят и не может говорить. Нужно же было хоть что-то написать. Чимин чувствует укол стыда. Тот мерзким пятном расползается под кожей. Соврал. Сказал, что много дел и не поэтому не сможет увидеться со своим истинным. Пиздец. Чимин сглатывает комок в горле и стискивает сильнее челюсти. Юнги бы его понял. Наверняка.

Так почему ты тогда не сказал правду?

Ответа на этот вопрос он не находит. Парень обратно отбрасывает смартфон на постель и снова укладывается на пол. Одна нога согнута в коленях, руки раскинуты, взгляд уставлен в потолок. Тот идеально белый, с простой люстрой и линией светодиодной подсветки по периметру. Он себя чувствует так, будто распят прямо здесь, на ламинате собственной комнаты. И распял он сам себя. Чимину стыдно. До такой степени, что в уголках глаз начинает скапливаться влага. Первая слеза тихо скатывается по щеке. Парень даже не всхлипывает. Он же сам себе обещал, что больше не вернётся в это состояние, сам себе клятву приносил. Соврал. Даже самому себе. За первой слезой с ресниц срывается и вторая, и третья, а дальше их поток становится неконтролируемым. Он просто лежит, распятый собственными руками, придавленный к ламинату, будто весом могильной плиты, и беззвучно плачет. Не хочется ни биться в истерике, ни кричать, ни размазывать слёзы по щекам. Внутри абсолютная пустота. И в его случае она не зарождается. Возрождается. Чимин собственноручно себя на цепь садит, сам в клетку жуткую, со ржавыми прутьями, заползает, в уголок забирается и закрывает решетку. Сам ключ в старом замке поворачивает и выбрасывает тот куда подальше. Потому что иначе уже не может. Потому что по-другому для него равно никак. Кожу лица стягивает от солёных дорожек, которые успевают высохнуть. Слёз больше не осталось. Жалости к себе — тем более. Только душащая за горло пустота, которая своими тёмными щупальцами лодыжки обхватывает, утягивает на дно самое, где мрак и холод. Он сбился. Точно.

Главное правило — если сбился, начинай по новой.

Чимин прикусывает нижнюю губу, заводит ладони за затылок и складывает те в замок. Ноги на ширине плеч и согнуты в коленях. Раз.