Flower Road

Чонгук себя действительно считает взрослым. Не по паспорту, разумеется. Он уверен, что повзрослел уже давно. Пришлось. Но лишь сейчас Чонгук впервые начинает задумываться о том, что вообще означает быть взрослым. Если «быть взрослым» — это про умение принимать правильные решения, которые правильными не кажутся ни черта, то Чонгук предпочитает никогда не взрослеть по-настоящему. Кто вообще додумался сказать когда-то, что взрослая жизнь — это здорово? Чонгук хочет знать имя этого человека. Просто чтобы рассмеяться ему в лицо. Просто чтобы посмотреть в глаза и понять, тот правда сумасшедший или просто очень хорошо им притворяется? Он неподъемным грузом лежит на кровати вот уже несколько дней подряд. Встаёт лишь изредка, чтобы как минимум сходить в уборную, а как максимум — не умереть от голода. Хотя, если быть откровенным и честным, Чонгуку кусок в горло не лезет с прошлой среды. С последнего разговора с Тэхёном. Именно последнего, а не крайнего. Чонгук уверен, что тот никогда больше не захочет с ним разговаривать. Парень своего любимого не осуждает за это. Скорее наоборот, всецело поддерживает. Примерно поэтому Чонгук и ушёл с работы, чтобы Тэхёну просто не пришлось с ним случайно пересечься. Или не случайно. Парень не уверен в том, что не спровоцировал бы их встречу самостоятельно, чтобы просто упасть на колени и молить прощения. Школа и вовсе отошла на самый дальний план. В принципе, как и вся жизнь, которая была у Чонгука «до». Теперь все проблемы, из-за которых он переживал, которые казались такими важными ещё неделю назад, его не беспокоят от слова совсем. Теперь всё кажется неважным: окончание школы, поступление, натянутые отношения с родителями и давние ссоры со старшим братом. Чонгуку просто стало всё равно на себя и свою жизнь. Ведь у неё, жизни, глаза цвета жжёного сахара и песочного оттенка кожа. А ещё Чонгук разбил своей жизни сердце, а значит, и себе тоже. Без сердца, как известно, не живут. Если жизни нет, то и беспокоится не о чем. Чонгуку всё стало просто безразлично. Он снова начал курить. Не то чтобы он когда-то окончательно бросал, конечно нет. Но сейчас Чонгук курит с завидной регулярностью. Однажды, стоя на балконе с зажатой между пальцами сигаретой, он осознал, что терять больно. Особенно в тот момент, когда сделал затяжку глубокую, а на фильтре ощутил вкус чужих-неродных губ. Перед глазами сразу же возник момент-воспоминание того, как Тэхён легко и кокетливо забрал сигарету из его рук, затянулся и вернул её Чонгуку. Может, фантомный вкус губ, которые больше целовать ему не разрешено, и есть той главной причиной возвращения к регулярному курению. Скорее всего, так и есть. Чонгук переворачивается на другой бок, чувствуя, что большинство конечностей онемели, и заменяет вид собственной комнаты стеной. Что-то новое. Эту трещину из-за слишком плотного слоя краски он раньше точно не видел. Чонгук пальцем указательным проводит по трещинке, следуя по её пути, пока та не исчезает за кроватью, что стоит у стены. Странное ощущение. Чувствуется так, будто ощупывать уже заживший рубец. Чонгук хочет знать, когда его собственная рана превратится в такой же. Через ещё несколько мгновений он понимает, что не хочет, чтобы та заживала. Ведь если рана затянется, то перестанет болеть. А если перестанет болеть, то он забудет, верно? Абсолютно. Чонгук забыть себе не даст. Не хочет. Он должен помнить. Всё, до последней мелочи. До взмаха пушистых ресниц и бархатного голоса. До кончиков каштановых волос. До ворота брендового пальто. До кончиков пальцев. Ему нужно помнить. Он обязан. Где-то на периферии сознания слышен скрип комнатной двери. Наверняка, это снова Хосок. Он заходит к Чонгуку в комнату по три раза в день: перед тем, как уехать в студию, после того, как возвращается домой и перед тем, как пойти спать. — Чонгук-и? — он слышит голос Хосока, но не поворачивается, чтобы увидеть обеспокоенное выражение лица старшего брата, которое будто маской застыло на уставшем лице. Брат называет его так с больницы. Чонгук сначала не обратил внимание, но потом протяжное «и» в конце начало резать слух. Так его называла мама, когда он был ещё совсем маленьким. Когда его так называют, Чонгук чувствует себя ребёнком. Ещё неделю назад его бы это раздражало. Но сейчас он окончательно понял, что быть взрослым — затея так себе. Он не против, чтобы Хосок так его называл. Отчасти ему даже хочется, чтобы брат повторял это ещё и ещё, ведь только так Чонгук может почувствовать себя ребёнком. А когда ты чувствуешь себя таковым, ты в безопасности, у тебя нет ответственности никакой и ты просто есть. Чонгуку тоже хочется сейчас просто быть. Он устал казаться. — Ты ел сегодня что-то? — вопрос уже из списка стандартных. — Снова курил? — второй такой же. — Не хочешь поговорить? — третий. Обычно все они остаются без ответа. Чонгуку не хочется разговаривать. — Помнишь, мы с тобой как-то говорили про Америку? — что-то другое. Чонгук даже смещает фокус внимание с трещинки на стене на голос Хосока. — Мне предложили хороший контракт. Бан Чан, тот мужчина, которого ты видел в палате, режиссер и продюсер фильмов. Он сейчас работает над мюзиклом, и ему нужен хореограф. Мне предложили стать им. Говорить спустя нескольких суток молчания тяжело. Горло будто высохло совсем, а нёбо превратилось в наждачную бумагу. Язык и вовсе странно ощущается во рту. Но Чонгук хочет спросить: — Когда вылетаем? — Я думал ты будешь против того, чтобы поехать со мной. — Хосок и правда звучит удивленным. — Ты хочешь поехать со мной? Правда? — Я не хочу оставаться здесь, — звучит тускло и безэмоционально. Если бы Чонгук всё-таки повернулся к старшему брату лицом, то увидел бы, насколько эти слова Хосока разбивают. — Так когда? Далее следует лишь молчание. Чонгук не против. Ему хочется молчать. — Слушай, Чонгук-и, — он чувствует как под весом старшего брата продавливается матрац, затем ощущает родную ладонь на спине. — Я представляю, как тебе больно сейчас. Но ты же понимаешь, что так действительно будет лучше, правда? Ты же не хочешь, чтобы Тэхён страдал так же, как я, верно? Не хочет. — Жизнь на этом не заканчивается. Нужно взять себя в руки. — Чонгуку хотелось бы наложить на себя руки. Но проблема в том, что он уже. Убийство своей любви — лишь способ убить себя. И он убивает. — Родной мой, — голос Хосока надламывается, а у Чонгука внутри что-то сжимается настолько, что дышать нечем. — Ты всё сделал правильно, — ком появляется в горле неожиданно, душит, заставляет подступить слезы. И Чонгук плачет. — Пройдёт. Заживёт. Перестанет болеть. — Чонгук не хочет, чтобы переставало. — Всё наладится. — Чонгук хочет, чтобы было, как прежде. — Я знаю, что ты полюбил этого парнишку, — первый всхлип вырывается сразу же. — Ну-ну, мой хороший, не надо, — Хосок похлопывает его по спине и ложится сверху, обнимая. Плакать хочется ещё больше. Доминанты вообще-то не плачут. Но Чонгуку хочется. — Хочешь возьмём твою любимую пиццу с ананасами и включим Марвел? «Гражданскую войну»? — Чонгук не хочет. — Я хочу побыть один, — тихим шелестом говорит он, закрывая глаза. На самом деле Чонгук не хочет ничего. Разве что только выпить. — Дай мне мой телефон, — просит Хосока. Тот реагирует сразу же. Чтобы найти контакт старого друга, понадобилось пару минут. Хотя называть Хёнджина другом не совсем правильно. Собутыльник? Возможно. Но скорее просто «человек, с которым всегда можно напиться в дерьмо и обкуриться до беспамятства». Чонгук думает меньше секунды, прежде чем отправить сообщение. Чон Чонгук: нажрёмся в говно, как в старые-добрые? Ответ приходит спустя пять минут. Хван Хёнджин: стафф брать? сколько? Чон Чонгук: бери всё. Хван Хёнджин: в девять на нашем месте. Чонгук не знает, хочет ли он на самом деле этого, но надеется, что алкоголь и трава хоть немного помогут ему почувствовать себя живым.

***

Тэхён усердно игнорирует желание расчесать кожу на спине и плечах до крови. Блейзер с пайетками никогда ещё так сильно его не раздражал. Но Чимин настоял на том, чтобы Тэхён выглядел не так, будто сейчас пойдёт прыгать с моста. Друг заехал с Юнги вместе к Киму, чтобы проконтролировать его сборы. Закончилось это всё тем, что сейчас Тэхён стоит у барной стойки, допивая уже третий коктейль, честно пытается не содрать с себя грёбаный чёрный блейзер с пайетками и одёргивает себя каждый раз, когда хочется почесать глаза. Чимин настоял на небольших стрелках и лёгком смоки. Тэхён всё ещё слышит несерьёзные угрозы друга на периферии сознания. Ему даже представить страшно, что будет, если макияж всё-таки будет испорчен. Тэхён осушает лонг-айленд до дна и осматривается по сторонам в поиске друзей. Чимин утащил Юнги на танцпол, хотя тот долго и усердно сопротивлялся. Ким даже дёргает уголком губ слегка, наблюдая за неловкими попытками Мина не отставать от Чимина. Возможно, сейчас, где-то в глубине души он даже чувствует укол зависти. Небольшой такой, совсем крошечный. Тэхён понимает, что хочет так же. И не с кем-нибудь, а с Чонгуком. Голова уже кружится, а реальность потихоньку плывёт перед глазами. Но Тэхён уверен, что ему нужно ещё. Срочно. — Друг, что ты тут застыл? — Чимин подбегает к барной стойке. Он уже запыхавшийся, с красными щеками и блестящими от алкоголя глазами. — Пойдём танцевать! Давай, хватит грустить! — Пак хватает Тэхёна за запястье и тащит куда-то в толпу, не обращая ни малейшего внимания на сопротивление друга. Тэхён из последних сил делает вид, что ему нравится. Затем встречается взглядом с таким же растерянным выражением лица Юнги, как у него самого. Это первый и пока что единственный раз за весь вечер, когда ему хочется смеяться. Ким заливается смехом истеричным, пока Юнги всё так же пытается танцевать лучше, чем у него получается. — Сколько ты выпил уже? — спрашивает тот, наклонившись как можно ближе. Музыка гремит, кажется, в самом мозгу, вибрациями проходя по телу и отбивая ритм даже в костях. — Три лонг-айленда! — кричит в ответ Тэхён, чувствуя, что до тела наконец начинает доходить в полной мере то количество алкоголя, которое он выпил. — Ещё хочешь? — спрашивает Юнги. Тэхён лишь активно кивает головой и, облегченно выдохнув, возвращается вместе с Мином к бару. — Два шота текиллы, — заказывает Юнги, а Тэхён окончательно смиряется с тем, что на утро умрёт от похмелья. Не то чтобы он был против. В конце концов, именно с этой целью Тэхён и пришёл в ночной клуб. Текила жжёт горло и пищевод, заканчивая свой путь в желудке. Тепло разливается по венам и следует куда-то дальше, образуя эпицентр на подкорке сознания. Тэхён чувствует, как понемногу отдаётся сполна этому ощущению, наслаждается им, вкушает и, в конце концов, расслабляется. Душевная боль отступает на второй план, уступая место опьянению. Так Тэхёну проще. Так дышать даже становится легче. Так он может жить. Хотя бы в этот вечер. Хочется курить. Тэхён оставляет Юнги одного у барной стойки и, протискиваясь сквозь толпу, выходит на улицу. Вдыхает полной грудью свежий воздух и не понимает, от чего так сильно всё ещё давит что-то под ребрами. Он ведь уже более чем пьян. Должно же было отпустить. Только проблема в том, что не отпускает. Проблема в том, что отпустить не может именно Тэхён. Проблема в том, что не хочет. Первая затяжка глубокая и долгая. Дымом заполняются все лёгкие. Тэхён выдыхает протяжно, чувствуя, что голова кружится ещё сильнее. Следующие — уже стандартные. Сигарета именно сейчас почему-то кажется безумно вкусной. И Тэхён смакует. Выкурив первую, тут же достаёт из пачки вторую. В какой момент он начал снова класть пачку сигарет в карман? Тэхён не знает. Пока Тэхён раскуривает вторую, к нему присоединяется Юнги. — Как же хорошо на улице, — протяжно тянет тот, жестом прося у Тэхёна сигарету. — Ты Чимина не потерял? — интересуется Ким, передавая открытую пачку в руки другу. — Я пытался вытащить его на свежий воздух, но его не оторвать от танцпола. Особенно, когда заиграла, как я понял, любимая песня, — Юнги усмехается себе под нос, а Тэхён понимает сразу, что речь идёт о Your Love. — Да, как только начинает играть эта песня, ни у кого нет шансов, — говорит Тэхён, вспоминая их с Чимином совместные походы в клуб на первом курсе. — Ну и пусть отрывается. Наконец-то он себя вроде бы нормально чувствует, — подводит черту он, а Юнги лишь согласно кивает. — Кстати, он говорил тебе уже о том, что хочет пойти к психиатру? — Да, конечно, — Юнги выпускает тонкую струйку дыма, присаживаясь на корточки. — Устал стоять, — объясняет Тэхёну. Тот присоединяется к нему. — В понедельник уже первый приём. Тэхён удивлённо вскидывает брови. — Здорово. Я рад, что он решился на это. Признать, что ты болен — первый шаг к излечению. — Ага, — поддакивает Юнги. — Ты сам-то как? — Нормально, — Тэхён пожимает плечами и поджимает губы. — А если серьёзно? — Юнги переводит взгляд с асфальта, куда стряхивает пепел, на друга. И смотрит так серьёзно, что Тэхён понимает — врать бесполезно. — Ну букву «Х». Ни в коем случае не реши, что «х» — это «хорошо», — саркастично отвечает Ким. — В принципе, я так и думал, — Юнги мрачнеет вмиг, делает очередную затяжку, а затем тушит сигарету о бордюр. — А зачем тогда спрашиваешь? — задаёт риторический вопрос Тэхён. — Ты же не думал, что мне и вправду станет легче от нескольких коктейлей и шота текилы? — Это тонкий намёк на то, что нужно добавить как минимум ещё два шота? — Юнги усмехается, но на лице Тэхёна не дёргается ни один мускул. — Пять. Минимум. Юнги не спорит. После такого количества текилы Тэхён на несколько минут забывает, зачем, а самое главное — почему пьёт сейчас. Реальность кружится настолько, что его начинает подташнивать, а громкая музыка, разрывающая барабанные перепонки, в этом совершенно не помогает. Тэхён начинает что-то понимать, когда обнаруживает себя в уборной ночного клуба, согнувшимся над раковиной. Холодная вода отрезвляет. Легкий смоки, скорее всего, окончательно испорчен. Макияж. Точно. Чимин. Ким поднимает голову, сталкиваясь в зеркале с отражением собственным и обеспокоенным взглядом Чимина. У того красные щёки — то ли от танцев, то ли от выпитого — растрёпанные волосы и спавшая с одного плеча футболка с ярким принтом на груди. Тэхёна мутит, но он сдерживает рвотные позывы и умывается ещё раз. — Может тебе хватит? — ласково спрашивает Чимин, поглаживая друга по спине в успокаивающем жесте. Тэхён в ответ лишь мычит. — Пойдём на свежий воздух выйдем. И по домам. Уже три часа ночи. Завтра в универ. Хоть к какой-то паре надо прийти. — В жопу универ, — выдавливает из себя Тэхён сиплым голосом. Связки тоже не выстояли перед таким количеством текилы. — Хочу курить. Юнги из них троих оказывается самым трезвым, хотя пил ни разу не меньше, чем Тэхён или Чимин. Друзья помогают Киму присесть на бордюр, а Мин поджигает сигарету зажигалкой, попутно доставая из пачки ещё одну сигарету для себя. — Щас покурим, и я вызову такси, — говорит Юнги. — Вы не против, если я сегодня у вас переночую? — На другой исход событий я даже не рассчитывал, — кокетливо отвечает Чимин, прижимаясь ближе к своему истинному. Тэхён снизу вверх наблюдает, как эти двое воркуют: Юнги придвигает Пака к себе за талию и оставляет поцелуй на золотоволосой макушке, пока Чимин мягко хихикает, а затем шепчет что-то на ухо своему истинному доминанту. Тэхён понимает, что ещё несколько минут их воркования и ему станет физически плохо. — Я лучше пешком пройдусь. — С ума сошёл? Отсюда минимум пару часов ходьбы, а ты на ногах еле стоишь, — тут же отвечает Чимин. — Плевать. Срежу через парк, — то, что он планирует срезать через скейт-парк, остаётся не озвученным. То, что там будет Чонгук, — шанс минимальный. Но Тэхёну похуй. Ещё трезвым Тэхён думал о том, каким себя будет ощущать, когда выпьет, и в голову приходило лишь одно —беспамятство. Сейчас же, когда он буквально в дерьмо, в целом ничего не меняется. Скорее добавляется. Вместо одного чувства беспамятства на ум приходит ещё и наплевательское отношение. В первую очередь к самому себе. Ещё несколько часов и шотов назад ему было бы страшно подумать о том, чтобы случайно встретиться с Чонгуком. Сейчас же ему неизменно хочется именно этого. И плевать на последствия. Тэхён хочет увидеть того, кто заставил его почувствовать себя особенным, а затем разбил на мелкие осколки. Тэхён хочет услышать хотя бы слово от него. Хотя бы уловить тембр его голоса. Хотя бы на секунду ощутить, что всё, что было — являлось настоящим. Может быть, именно поэтому, стоит только Чимину и Юнги сесть в подъехавшее такси и убедиться в том, что Тэхён не изменил своего решения идти домой пешком, первое, что он делает — достаёт телефон и набирает до боли знакомый контакт. Голова кругом, во рту от вкуса сигарет в перемешку с алкоголем, ощущения отвратительные, а сознание всё ещё не вернулось в норму, но Тэхён внимательно слушает каждый гудок и до последнего ждёт хриплого и привычного «Алло». Звонить бывшим по пьяни — поступок из разряда глупых. Тэхён никогда не понимал, почему. Но когда гудки заканчиваются и он слышит сиплое и уставшее: — Привет. Тэхёну срывает башню. Он хочет слушать это «привет» на повторе. Хочет записать на подкорку памяти и прокручивать каждый раз, когда скучает. Снова и снова. Тэхён не сразу понимает, что не ответил ни слова и просто всё это время молчал. Он проверяет телефон — звонок всё ещё идёт. Чонгук не сбрасывает трубку, не говорит тоже ничего. Ким делает ещё одну затяжку и наконец выдавливает из себя: — Привет. Получается как-то слишком сипло и неумело. Язык будто не его вообще, а разговаривать ощущается так, будто он никогда не умел. Ему так многое хотелось сказать. Но стоило Тэхёну только услышать его голос, слова иссякли. — Как ты? — звучит в трубке, а у Тэхёна ком в горле стоит. Он молчит ровно десять секунд, прежде чем собирается с духом, чтобы сказать: — Нормально. А ты как? — голос дрожит, как и весь он сам. Тэхён понимает, что сигарета между указательным и средним просто тлеет. У него даже не получается с первого раза поднести её к губам. — Хуёво. Тэхён сразу же жалеет, что соврал. — Мне тоже. Никто ничего не говорит. Ким внимательно вслушивается в чужое-неродное дыхание и прикрывает глаза, представляя, что Чонгук рядом. Ему кажется, что стоит лишь протянуть руку, и он сможет коснуться его ладони, в которой так любил прятать свою. — Прости, — говорит Чонгук в конце концов. Тэхён сильно закусывает губу, чтобы позорно не всхлипнуть, и молчит. Он хотел бы сказать многое, но проблема в том, что он прекрасно понимает, если заговорит сейчас, то обязательно расплачется. — Прости, — повторяет Чонгук ещё раз, а Тэхён телефон к уху сильнее прижимает. — Пожалуйста, не звони мне больше. Ким ещё несколько минут крепко сжимает телефон у лица, вслушиваясь в короткие гудки. Запоминает, чтобы точно не забыть. Он продолжает сидеть на бордюре, где его оставили Юнги и Чимин. Сейчас Тэхён отчётливо понимает, что идти никуда не будет. Он просто посидит здесь ещё немножко, совсем чуть-чуть. Может, выкурит ещё пару сигарет. Потом он вызовет такси примерно через полчаса, чтобы дать друзьям время в квартире наедине. Тэхён сядет в автомобиль, окинет взглядом ночной клуб, в котором сегодня напился в дерьмо, и поедет домой. Пока будет ехать, Тэхён попросит водителя не включать музыку. Ему это не нужно. У него своя есть. Она простая, не то чтобы сильно мелодичная, состоит из коротких телефонных гудков. Тэхён опустит окно и будет смотреть на пролетающий мимо ночной город. И будет слушать эту мелодию, состоящую из простых, можно даже сказать, примитивных нот. Будет заставлять себя её запомнить. Потому что так звучит его любовь.

***

Чонгук стискивает кулаки до белеющих костяшек. В ладони всё ещё сжимает телефон и понимает, что единственное, что ему хочется сейчас с ним делать — выкинуть нахуй. Так, чтобы летел далеко и долго. Так, чтобы приземлился в конце концов на цементный трамп где-нибудь на дне чаши. Так, чтобы разбился на мелкие осколки. Потому что себя Чонгук разбить не может. Он никогда не испытывал чувство ненависти к кому-то. Пятнадцать минут назад оно ему было незнакомо. Но сейчас Чонгук понимает значение слова «ненависть» в полной его мере. Потому что он начинает ненавидеть себя. Всё то, что они с Хёнджином, Джисоном и Феликсом успели выпить до этого момента, улетучивается одним разом. Чонгук трезвеет в секунду. Он пришёл в скейт-парк к девяти, как они все и договаривались. Разница лишь в том, что все остальные собрались примерно на час раньше, а это для Чонгука означало штрафное пиво. Сейчас на часах три ночи. Между ними около десяти пустых бутылок пива, ещё три из-под вина красного, а в руке у Чонгука начатая бутылка джина. Ему в данный вечер даже всё равно на то, что смешивать всё подряд глупо. Он просто хотел нажраться. — Ну и чего ты тормозишь? — спрашивает Хёнджин, забирая бутылку из рук и делая глоток, передавая дальше джин Феликсу. Джисон уже абсолютно пьян и в данный момент пытается сделать какой-то трюк на скейте, постоянно падая. В их компании Хан Джисон всегда напивался самым первым. Раньше Чонгук и остальные шутили над ним, называя его слабаком. Сейчас же все ему завидуют, ибо уметь напиться с трёх бутылок пива надо уметь. — Братан, что с тобой? — Феликс толкает Чонгука плечом, привлекая внимание. — Мы не виделись хер знает сколько, а ты весь вечер молчишь, не рассказываешь ничего. А после звонка вообще выглядишь так, будто смерть увидел. При чём с косой. — Да, брат, кто звонил? Хосок опять, как в старые-добрые? Маленькому Чонгук-и пора домой? — Хёнджин заливается смехом, и Феликс присоединяется к нему. Чонгук думает, что лучше бы это был Хосок. Тот, кстати, так ни разу за вечер и не позвонил. Видимо, даже старший брат понимает, что Чонгуку действительно нужно выпить и отвлечься. — Нет, не Хосок, — кратко отвечает Чон, не желая вдаваться в подробности. — А кто? Подружка? — участливо интересуется Хёнджин, играя бровями. — Бывший. Оба парня начинают улюлюкать и требуют рассказать подробности, на что Чонгук напоминает им самое уместное в данной ситуации направление, куда им стоит отправиться. — Бро, забей, — к ребятам подходит Джисон, видимо окончательно смирившись с тем, что на пьяную голову кататься на скейте затея так себе. — Все бывшие автоматически идут нахуй. Предлагаю за это выпить! — он отбирает бутылку джина у Феликса и делает пару глотков. Остальные следуют его примеру. Все, кроме Чонгука. — Закрой рот, Джисон. Больше парни не возникают. Феликс, самый спокойный из их компании, отказавшись от предложенного джина, тянется к большой спортивной сумке, которую принёс с собой. — Ты что, всё ещё рисуешь? — спрашивает Чонгук, вспоминая, что тот ранее увлекался граффити. Несколько его рисунков всё так же застыли в вечности на стене скейт-парка. — Ага, — бросает Феликс. — Только теперь гораздо лучше, — он начинает по очереди доставать баллончики из сумки и надевает защитную маску. Хёнджин берёт свой скейт и пытается повторить элемент, который не удавался всё это время Джисону. Тот сразу же присоединяется к товарищу. Чонгук остается сидеть на цементе, наблюдая за тем, как Феликс, встряхнув баллончик с краской, делает первые штрихи. — Что это будет? — спрашивает, чтобы хоть как-то отвлечься от разговора с Тэхёном. Он не хочет сейчас об этом думать. От одного только его голоса всё в Чонгуке перевернулось с ног на голову, а под ребрами засаднило так, что он забыл, как дышать. — Адам из «Рождения Адама». С сигаретой и пивом, — Феликс смеётся и продолжает наносить краску на стену. Чонгук наблюдает за тем, как тот умело укладывает цвета один за другим, обращает внимание на то, как Феликс обозначает тени и свет на картине. С каких пор он разбирается в художествах? — Прикольная мазня получится, — комментирует Феликс. — Это не мазня, а картина. Искусство, — говорит быстрее, чем думает Чонгук. Феликс останавливается, чтобы повернутся к Чонгуку, стаскивает маску на подбородок и долго смотрит на друга. — И давно ты разбираешься в искусстве? — С недавних пор. Чонгук сразу же вспоминает их с Тэхёном свидание в художественной галерее. Его любимый так красиво рассказывал о картинах, в которых Чонгук не понимает до сих пор ни черта, что парень заслушивался. Сейчас он ловит себя на том, что некоторые фразы он даже помнит. А кое-что научился замечать даже сам. — У тебя не хватает глубины и выразительности вон там, — Чонгук указывает пальцем на руку Адама. — Добавь тени. И контраст. Феликс замирает, а затем вопросительно смотрит на Чонгука. — Не понял. — Я говорю, что- — Я услышал, — тут же перебивает тот. — С каких пор ты разбираешься в этом? И не отвечай, что с недавних. Чонгуку почему-то хочется ему рассказать, поделиться, обсудить, в конце концов, с кем-то. Феликс внимательно слушает, не перебивая, и продолжая рисовать. Лишь изредка переспрашивает, чтобы уточнить детали, понятливо кивнуть головой и продолжить слушать дальше. — Вот как-то так, — подытоживает Чонгук. — Мда. История, — говорит Феликс. — Грустно как-то всё это. Но, думаю, ты поступил правильно. Хотя я терпеть не могу хуйню по типу «если любишь — отпусти», — раздражённо говорит парень, отбрасывая с лица смоляные пряди волос. — Знаю. Но походу, так оно и есть на самом деле. Больше они эту тему не подымают. Когда начинает светать, Феликс заканчивает свой шедевр, оставляя внизу размашистую подпись чёрной краской. Чонгук вспоминает, как смотрел на картины вместе с Тэхёном. Усердно пытался сосредоточиться на картинах, ведь на самом деле всё то время, что они были в галерее, не мог увести взгляда от Кима. В памяти всплывает «Звёздная ночь» и то, насколько красив был Тэхён, когда рассказывал о своей любви к этому произведению искусства. А потом Чонгук его поцеловал. Прямо там. Сейчас Чонгук понимает, что именно в тот момент был ближе всего к высокому и прекрасному. Ближе всего он был к искусству, когда целовал Тэхёна. — Братан, — окликает Феликса Чонгук. — Можно просьбу? — Валяй. — Ты можешь кое-что нарисовать? Желательно вон там, — Чонгук указывает рукой в сторону той стены, где они были вместе с Тэхёном. — И желательно на всю стену. — Нормальный запрос, — Феликс удивлённо вскидывает брови. — Что рисовать будем? — Знаешь «Звёздную ночь» Ван Гога?

***

Они раскуривают косяк один на четверых, когда солнце уже полноценно встаёт. Им плевать на время суток. Особенно Чонгуку. Он просто хочет быть в хлам и под кайфом. Едкий дым дерёт горло, Чонгук старается выдыхать неспеша. В голову почти сразу даёт трава. Давно он не курил её. Чон сам себе говорил, что больше никогда не вернётся к тому образу жизни. Но сейчас он чувствует себя настолько разбитым, что возвращался бы снова и снова. Как оказалось, алкоголь не имеет свойства создавать ощущения. Он лишь усиливает те эмоции и чувства, которые уже были в человеке. Чонгук это понимает только сейчас. Поэтому с помощью травы пытается их притупить. Ведь он более не может выдерживать ту лавину из чувств собственных, которая обрушилась на него после последнего глотка джина. Чонгуку хотелось выть, смотря на «Звёздную ночь» на стене скейт-парка, где он впервые пообещал всегда выбирать Тэхёна. Где он впервые пообещал его не оставлять. Он берёт косяк из рук Феликса и затягивается снова. На этот раз глубже и сильнее. Накрывает почти сразу. Они стоят рядом друг с другом и смотря на творение рук Феликса. Тот любуется и кайфует. Чонгук же пытается не осыпаться пеплом на холодный цемент. Через две недели у него вылет из Инчхона в Лас-Вегас. Чонгук хотел бы, чтобы этот рейс никогда не состоялся. Он делает фотографию картины на стене, а затем отправляет её на уже заученный до дыр номер телефона. Добавляет подпись: "выставка, на которую ты хотел, но так и не смог попасть. твоя персональная". После этого Чонгук всё-таки разбивает его. Красиво, как и хотел. Вдребезги. Затем разбивает кулаки собственные о стену с картиной. Ему настолько больно, что хочется сдохнуть. До этого Чонгук никогда ранее не понимал боль по настоящему. Но вот она, прямо перед ним. Он сейчас — оголённый нерв, который вот-вот порвётся. Ему душу разрывает пополам, но Чонгук продолжает колошматить стену, сбивая костяшки в кровь. Он вернется домой лишь к десяти. По пути будет сдерживаться из последних сил, чтобы не заглянуть в чужой-неродной двор, не зайти в такой же подъезд и не постучать в дверь. Будет душить в себе чувства, продолжая те убивать. Будет взращивать ненависть к себе. Чонгук не скажет ни слова Хосоку по возвращении. Он даже не пойдёт в душ и не сменит одежду. Даже не снимет обувь. Чонгук закроется в комнате и завалиться на постель. А перед тем, как провалиться в сон, будет разглядывать «Звездную ночь» из скейт-парка, под веками отпечатавшуюся. Во сне на него будут смотреть глаза цвета жжёного сахара. Чонгук будет спать беспокойным сном, так и не узнав о том, что на другом конце Сеула, в чужом-неродном дворе, в таком же подъезде и за такой же дверью от боли проснется сабмиссив. Тот будет не понимать, что происходит, разглядывая на своих костяшках кроваво-красные розы. Чонгук будет спать и даже не допускать мысли о том, что где-то на другом конце Сеула звёзды, так ярко сверкающе в небе, всё-таки исполнили мечту одного сабмиссива, который так сильно не любит кофе, но очень сильно любит Чонгука.