Рано или поздно этим бы все кончилось

      Тяжелый кашель отскочил от стен. Данила вздрогнул, очнувшись ото сна. Моментально распахнул глаза, боясь пошевелиться. Он всё так же валялся на полу, только теперь — в полной темноте. Судя по всему, он провалялся без сознания приличное количество времени.       Крайне осторожно он отнял правую руку от пола, аккуратно переворачиваясь на спину. Левый глаз едва открывался и сильно болел, впрочем, как и всё остальное. От боли ломило кости, жгло адским пламенем кожу, заставляя тело мелко дрожать. Лежащий с трудом контролировал себя. Переборов немощь, он все же сделал два хлопка, включив свет в коридоре. Аккуратно пальцами приподнял кусок черной ткани в запекшейся крови.       Приняв вертикальное положение, парень осмотрел свои разодранные ладони. Аккуратно вытащил крупные куски стекла, отбросив их на ткань. Он боялся резко пошевельнуться, потому что там, где была всего-лишь трещина, сейчас мог оказаться перелом. Закрыв глаза, он шмыгнул носом и аккуратно, еле касаясь кожи, провел ледяными пальцами по правой руке, пытаясь понять, насколько глубоки раны. — Господи, да за что мне это все…       Он снял с себя худи и оставил ее на полу рядом с собой. Слегка выгнулся и завыл, рассматривая черный бок. Дотянувшись до телефона, задумался, кому сейчас позвонить. Варвару он беспокоить больше не хотел — девочка и так многого натерпелась. Илья сейчас, скорее всего, не возьмет трубку. В скорую звонить опасно — несовершеннолетний, у него нет медицинского полиса, да и раны наверняка вызовут вагон ненужных вопросов. Придется выживать самому.       Закрыв руками лицо, Данила зашелся кашлем. Опустив руку, он достал пачку сигарет из портфеля и закурил. Выдыхая дым через нос, он уставился на зеркальную дверь шкафа-купе, стоявшего у стены напротив. — Выглядишь жалким.       Горло горело, из-за чего он мог разговаривать сам с собой только шепотом. Зажав в губах сигарету, он медленно поднялся и поковылял на кухню. Порывшись во всех ящиках, подросток достал небольшой маникюрный набор и, выудив из него трясущимися руками пинцет, начал вынимать осколки. Медленно подцепляя их, аккуратно доставал мелкие мутные крупицы, измазанные кровью. Поставил рядом аптечку и обработал левую руку, перемотав её. Проглотил две таблетки обезболивающего, тяжело выдохнул.       Снова закурил и наблюдал за тем, как полупрозрачный дым тонкой струйкой плавно поднимался к потолку. Зажав сигарету в губах, он повернул правую руку ладонью в верх и облил ее перекисью. Прозрачная жидкость превратилась в пену, покрывшую конечность до самого локтя. Промокнув марлей, сложенной в два слоя, снова уставился на рану. Три не самых глубоких царапины распороли руку. — И что мне делать, блять?       Снова взяв пинцет, оттопырил край кожи безымянным пальцем и достал последний кусок, бросив его к остальным. Решив ничего не предпринимать, склеил пластырем края раны, максимально прижав их друг к другу, и перемотал толстым слоем бинта всю руку от локтя и до ладони.       Прибрав чужие вещи обратно, Данила собрал все свои вещи, которые стащил из дома вместе с оборванной худи, в стиральную машинку, вытер за собой дорожку крови. Пошатавшись немного по дому, завалился в кровать и, обнимая мягкую подушку, уснул.       Провел еще два дня в доме в полном спокойствие, не покидая его. На третьи сутки, в вечер пятницы, к нему постучались. Рыжий натянул футболку и, держась за больную спину, открыл дверь. Увидев на пороге психолога, он протер сонное лицо с улыбкой и пригласил его внутрь. — А ты молодец. Почти горжусь тобой. — Спасибо. — Подросток закрыл дверь и побрел обратно в спальню, отряхивая свою футболку, — Чего пришли? Проведать, не сдох ли я?       Михаил прошел за ним, сняв пальто, и усмехнулся. Когда Данила лег на двуспальную кровать, психолог сел рядом с ним и посмотрел на перемотанную правую руку. — Что с ней? — Родители. — Спокойно ответил подросток, поправив под головой подушку, и потер пальцами след на щеке. — Что родители? — Это сделали родители. Отчим, если быть точным. По еблу мать настучала. Не полюбился я им. — Когда его жестом позвали к себе, он сел и протянул обе руки. — Она ударила меня головой об стол, а отчим полоснул разбитой бутылкой. И все это под крик о том, чтобы меня убили, что я выродок и прочие телячьи нежности.       Михаил с удивлением взглянул на него и аккуратно развязал обе руки, освободив их от тугого бинта, на нижних слоях пропитавшихся кровью. Покачал головой и осмотрел покрасневшие расписанные ладони, а следом и глубокие раны. — Расскажешь, что случилось? — Осторожно спросил сидящий, подняв взгляд и посмотрев на рыжего, казавшегося немного растерянным.       Подросток очень кратко и без особых подробностей пересказал все то, что проходило с ним в тот злополучный день. Повернулся боком и дал снять с себя футболку. Михаил провел тонкими пальцами по синему кровоподтеку, который все так же причинял сильную боль. — Ничего серьезного, но больше я туда возвращаться не буду. — Подытожил сидящий, грустно опустив голову, — Даже если придется спать на вокзале или в подъездах. Спасибо, хватило. Не слабо хлебнул. Судя по реакции — вас это не сильно удивило. Почему же? — Мне о твоем состоянии сообщил Илья, который пришел на урок в рубашке с твоей кровью. О том, что с тобой было что-то не так, я узнал сегодня утром.       Данила выдохнул, и слегка ссутулился. Перебирая в руке скомканный бинт, он о чем-то задумался, чем заинтересовал собеседника. Психолог внимательно смотрел на разодранные руки и несгибающиеся пальцы. Переведя взгляд, он сжал губы и осторожно сказал: — Ты знаешь, зачем я попросил тебя придти в понедельник утром? — Прокуратура. — Спокойно ответил подросток и отбросил бинт, после чего повернулся полностью к собеседнику, подобрав ноги под себя. Сжал в пальцах сигарету и щелкнул зажигалкой, — Вы обещали, что поможете. Я… — Он закурил, глядя в глаза с оправой из синяков, — готов рассказать о случившемся, но только если вы будете задавать вопросы. Сам я не смогу собрать целую картину — почти всегда я был пьян, да и память в последнее время очень сильно подводит. У меня просто отваливаются куски памяти. Я уже не могу вспомнить, чем вчера ужинал, не могу вспомнить, какую таблетку пил десять минут назад и какого цвета были мамины волосы, когда я был маленький. Боюсь однажды проснуться и не вспомнить самого себя.       Рыжий затянулся сигаретой и протянул ее психологу с легкой улыбкой. Сидящий отказался, наблюдая за тем, как тонкий шлейф дыма медленно растворяется в воздухе, и сказал: — Такое происходит потому, что для мозга это травматические события. А все, что ему вредит — он прячет достаточно глубоко, чтобы не причиняло боль. Хотя то, что у тебя пропадают воспоминания в относительно недавнем времени — плохой знак.       Данила пожал плечами. Он привык, что ничего хорошего не услышит в свою сторону. У него никаких хороших знаков не существует. Натянув на себя обратно футболку, парень откинул одеяло и наклонился к психологу. Осторожно расстегнув первые две пуговицы, он вытащил из-под ткани серебряную цепочку и осмотрел подвеску, опираясь рукой о хрупкое плечо. Это был небольшой кусочек серебра в виде журавлика-оригами. — Может, вам что-то поудобнее предложить? Доебали, небось, эти рубашки. — Сохраняю тот вид, который мне отсудили по положению. — Тихо проговорил Михаил и откашлялся, — На сколько у вас с Лизой были близкие отношения?       Подросток хмыкнул и уселся обратно, потушив сигарету. Обкусывая губу, уставил взгляд в пол и вытянул больные руки. Михаил достал из своей сумки белую бутылочку и принялся обрабатывать глубокие раны. Задержался, осматривая распоротую кожу, под которой красовалось красное месиво. Залил рану прозрачным гелем и, заметив, что распухшие пальцы начали дергаться, подул на рану, после чего плотно перемотал руку. — Очень близкие, особенно последний месяц, ну, прежде, чем она ушла. Я знал о ней даже то, чего не знала её мать. Мы с ней даже переспали несколько раз, и я волочил её пьяную домой. — Она тебе говорила о том, что хочет покончить с собой? — Лиза была очень трусливой и не признавалась в этом даже себе. Жутко боялась боли, даже самой маленькой, и при любой опасности, если была одна, сбегала. Но, когда рядом с ней был я, — она пряталась за мою спину. Тогда трусость отходила на второй план. У неё были постоянные шутки про смерть, но я не обращал на это внимания. Последние три месяца у неё начались сильные ссоры с матерью и проблемы с государственными экзаменами. Она, будучи хорошисткой, не смогла ни разу ни один пробник сдать даже на порог. На неё начали давить учителя, а главное — орала мать, запирая дома и заставляя учиться. У неё были иногда мрачные мысли, даже если она перепьёт, но они обычно проходили так же быстро, как и утреннее похмелье. Я этого не замечал, так что нет, не думаю.       Михаил улыбнулся и лег на кровать. Данила устроился рядом с ним и сладко зевнул, смотря в потолок. — Вы ссорились когда-нибудь? — Нет, никогда. Она часто ругалась на меня, когда я валялся избитый в одном из сотен дворов. Боялась за меня. Но на этом все. Знаете, я думаю, она сама себя довела. Она прекрасно знала, что, завалив семь пробников подряд, реальный экзамен она не сможет написать. Да и мать, с которой они никогда особо не ладили, в последние месяцы готова была её сама придушить. Все-таки это позор для семьи — не сдать экзамены и закончить девять классов со справкой. Ладно я, утырок, на меня всем поебать, но для неё это было смерти подобно. Я помню последнюю нашу ночь, словно она была пару часов назад. Помню, как пытался оттащить её с полотна — мы тогда гуляли и ушли достаточно далеко от станции. Помню эту чертову электричку, что неслась, и ей было абсолютно безразлично, что кто-то катит по рельсам. Она даже не затормозила толком. Хотя эта наша вина, и я это признаю. Но я не мог ей отказать в её любимых прогулках по рельсам. В тот вечер она первый раз не проигнорировала ругань матери, а разругалась в ответ и потом вовсе сбежала. Я лишь жалею, что не смог её спасти. Не от самоубийства — успей я её оттащить в тот вечер, никто не гарантирует, что через несколько часов она бы не попыталась повторить это снова. От того, что не помог ей. Не видел, насколько глубоко ушло её состояние. Не спас её. Побоялся быть обвиненным. В итоге могу сесть за то, чего не делал.       Рыжий повернулся к Михаилу, и посмотрел на него печальным взглядом. — Я сделаю все, чтобы не допустить этого. Будь уверен. — Спасибо вам. Я буду у вас в долгу. Вы будете моим архангелом Михаилом.       Они усмехнулись вдвоем. Немного поговорили на отвлеченные темы, после чего Михаил отправился в одну из комнат спать. Данила же дождался поздней ночи и ближе к двум часам выпутался из одеяла. Поправив растрепавшиеся волосы, он пошел в коридор и снова запустил руки в чужие карманы. Усевшись на полу, он принялся рыться в чужом смартфоне, который оказался незаблокированным. Открыв диалог с Алиной, быстро набрал интересующий его вопрос. Не можешь подсказать точную улицу, где живет Алёхин? Что, Михаил, память отшибло? Я же тебе только утром говорила. Проезд Рицина, шестой дом. Ты все-таки решил наплевать на желание Дарьи Олеговны, чтобы они с Кашиным пожали друг другу руки, и сам решил его добить? Мудро.       Данила усмехнулся и набрал тут же Илью, разбудив его. — Та ёб твою мать, Кашин, какого хуя?! Два часа ночи. — В понедельник вечером у двадцатого. Возьми с собой наших ублюдков. Одно насекомое появилось — не сотрёшь. Перетрём за жизнь. — Без проблем.       Удалив все материалы, которые указывали на его вмешательство, он бросил смартфон обратно и пошел спать. Все выходные провел, зализывая раны, зашивая разорванное тряпье и переводя дух. В понедельник его жизнь могла окончится, но в любом случае это был резкий поворот на безгранично длинном и пустом шоссе его жизни.       Снова не спав всю ночь, Данила с утра пораньше пошел приводить себя в порядок. Лицо зажило так же, как и раны на ладонях, хотя рука оставляла желать лучшего. Куски мяса теперь не свисают бесполезными ошметками и не кровоточат, а просто жутко чешутся. Значит, скоро на его теле будет на несколько шрамов больше и на несколько ран меньше.       Причесав рыжие волосы, он застегнул на себе белую рубашку и надел сверху худи. Оттер кроссовки от грязи, после чего пошел в школу, привычно закуривая.       Психолог же потратил всю ночь на разговор со своим помощником в прокуратуре. Он уже точно знал ответ по делу Данилы, но все же слегка боялся выдвинутых условий. Его упорно заставляли сдать всех дикарей из его шайки в обмен на безупречную репутацию их главаря. Сказав, что озвучит выбор, как только они приедут, он тоже пошел собираться. Надел свою черную рубашку, заправив её в штаны, а сверху надел мягкий и длинный кардиган. Дошел пешком, пряча лицо от сильного зимнего ветра. В школе его уже ждали в кабинете директора вместе со своим протеже.       Кашин стоял в школьном коридоре, наблюдая за тем, как Илья быстро переписывает чужую домашнюю работу к себе, раскидав свое барахло на стульях рядом. К нему подошла Варвара, и, стянув с лица шарф, она счастливо улыбнулась рыжему. — А я думала, ты совсем слег. Где ты пропадал? — Меня в городе не было. — Спокойно ответил подросток и пригнулся, попытавшись спрятаться за подругу, — Ай, нет, не сдавай меня.       Девчушка обернулась, набросив на друга свой пуховик и спрятав его под ним. Илья поднял голову от своей потрепанной тетради и тут же спрятал чужую в портфель, улыбнувшись. К учащимся подошла высокая женщина лет тридцати, одетая максимально строго. Её каблуки стучали по школьным коридорам очень громко, а силуэт пугал некоторых школьников с завидным успехом. Поправив аккуратные очки в фиолетовой оправе, стоящая приятно улыбнулась и сказала, стягивая чужой пуховик. — Пошли, пошли, Кашин, я за тобой.       Данила пригладил волосы и недовольно поднялся с пола. Выпрямившись, он посмотрел на директрису, слегка растерявшись. — Куда вы меня потянете? — Ты сам прекрасно знаешь, друг. — Сказала она своим приятным бархатным голосом и улыбнулась, — Тебя уже ждут.       Они вдвоем ушли. Варвара охнула и села рядом с Ильей. — Его выгоняют? — С опаской спросила девчушка, посмотрев на блондина. — Бля, было бы пиздато. Та нет, наверное, опять напортачил где-нибудь или за успеваемость отчитывают. И с каких пор не мы идем к директрисе, а она к нам?       Сидящие переглянулись. Дарья Олеговна шла рядом с Данилой, держа в руке журнал его класса, и думала о чем-то своем. Подросток же шел рядом с ней, спрятав голову под капюшон и пытаясь не смотреть лишний раз на неё. Он уже несколько раз попадал к ней в кабинет, правда, это почти всегда оканчивалось плохо. Остановив подростка в приемной, она сказала ему ждать, а сама скрылась за черной дверью своего кабинета. Подросток уселся на мягкий диван и посмотрел с интересом на сидящую секретаршу, которая перебирала стопки бумаги. Через несколько минут рядом с ним сел и Михаил. — Эт чё, мне сегодня опять на уроки не попасть? — Шепотом спросил у него Данила, придвинувшись. — Если ты сможешь выстоять словесную перепалку с директрисой, то скорее всего, да. Но это потому, что мы поедем с тобой в прокуратуру. — Бля… Хуёвый размен.       Михаил улыбнулся и жестом попросил его молчать. Рыжий стянул с себя худи и спрятал её в рюкзак, оставшись в белой рубашке, чем всех удивил. Секретарша уставилась на него так, будто подросток превратился в кусок золота. Психолог же кивнул, похвалив его, и поправил воротник.       Они просидели десять минут в полной тишине, пока секретарша не сказала о том, что директриса готова их принять. Михаил открыл дверь в кабинет директора и зашел за Данилой. Подросток сел перед директрисой и почти сразу же покраснел, положив руки на колени и слегка сгорбившись. — Итак, Данила Владимирович, я очень рада, что ты начал исправляться. — Начала женщина, сняв очки, и аккуратно потерла переносицу, — Расскажи мне, пожалуйста, эта половина месяца, пока ты работаешь с нашим психологом, принесла тебе какие-то положительные результаты? — Ну… — Он снова растерялся, опустив голову, — не знаю. Мне нравится с ним общаться. Он хотя бы слушает, и его беспокоят мои проблемы. Он помогает мне.       Психолог встал у окна и сложил руки на груди, оперевшись о подоконник, внимательно наблюдая за подростком. — Ты понимаешь, что правоохранительные органы не станут сидеть сложа руки, если ты снова решишься взяться за старое? И я тоже приму меры. В пятницу утром приходила твоя мама…       Данила поднял голову, в шоке уставившись на неё. Только этой старой маразматички не хватало. — Зачем? Что она хотела? — Она сказала, что хочет забрать твои документы из нашей школы. — Директриса положила ногу на ногу и попросила секретаршу принести дело, — Меня как директора это сразу удивило.       Михаил нахмурился, о чем-то задумавшись. Прекрасно заметил, как подросток беззвучно сматерился, опустив голову. Судя по всему эта новость так же была для него открытием. Секретарша вошла в кабинет и положила перед Дарьей Олеговной толстую папку, после чего забрала пустую кружку, поспешно удалясь. — Она твой законный представитель, и я не могу ей перечить, но мне хотелось бы задать вопрос. — Развязав белую нитку, женщина открыла дело, — Ты знаешь причину её решения? — Знаю, но озвучивать не хочу. Это наше с матерью личное дело, и я бы хотел не выносить сор из избы. Поймите меня правильно, Дарья Олеговна, — Данила выпрямил спину и сжал руки в замок, чувствуя, как сильно краснеют его щеки, — я бы очень хотел продолжить тут обучение. Я готов принести извинения всем, кому навредил, если это поможет. Михаил Юрьевич прекрасно дал мне знать, что эта школа — мой лучший шанс на исправление, и другого может и не быть. — Учителя думают иначе. — Тихо сказала директриса и вытащила файл с документами, после чего протянула их психологу, — Данила, ответь мне на очень важный вопрос и можешь быть свободен. Ты готов понести ответственность за каждое своё действие? Если ты согласишься и продолжишь жить спокойно и никому не вредить — мы с Михаилом Юрьевичем попытаемся переубедить твоих законных представителей и ослабить хватку педагогического состава. А если ты согласишься, но оступишься, даже немного, — она протянула руку и указала на психолога, что стоял, не выражая никаких эмоций, — я буду вынуждена уволить Михаила Юрьевича как профессионально непригодного. Если ты откажешься — то я отдам тебе твои документы, и твоя мать придет подписывать бумаги, что будет означать для тебя, что ты тут больше не учишься. Итак, каков твой выбор?       Данила оцепенел, уставившись на неё. Покрытые мелкими царапинками ладони покрылись холодной испариной, а все лицо снова покраснело. Повернув голову, он посмотрел на психолога, что, кажется, потерял остаток крови, став еще бледнее, чем обычно. Судя по его лицу — он не хотел прощаться с работой из-за какого-то неуравновешенного подростка, по которому плачет колония. Сидящий посмотрел на свои мокрые ладони, на которых проступили вены, и задумался. Наверняка — она не знает о всех его «новых» деяниях. Видимо, все твердо уверены, что за то время, пока он обивал пороги триста шестнадцатого кабинета — он не наворотил дел. Не ломал детям судьбы, не расписывал вагоны, не уводил с дороги Варвару, не подставлял Илью, не бегал со своей стаей, не вламывался в чужие дома. Он, по их мнению, начал исправляться. Это было одновременно и интересно, и страшно. В душу закралась мысль, что если психолог захочет, — то может начать выворачивать его в бараний рог. Он слишком много знает, да и не он один. Но с другой стороны, которой он придерживался, — психолог его не подвел. Не подставлял его, не рассказывал те тайны, которые обещал сохранить. А значит подставить его сейчас будет как минимум жалко — он просто этого не заслуживает. Он прекрасный работник, который идеально выполняет свои обязанности. — Да, я готов это сделать, уважаемая Дарья Олеговна. И я понимаю, что это может стоить ему рабочего места. Но если я доучусь этот год, не оступившись — в ваших возможностях сделать его условия комфортнее.       Директриса улыбнулась и кивнула Михаилу, что внимательно наблюдал за всем происходящим. — А парень-то боится за вас. Можете им гордиться. Пока всем откусывал руки по локоть — вы смогли его приручить. — Я его не приручал, — спокойно ответил Михаил, опустив руки и улыбнувшись Даниле, — он не дикий зверь. Просто если к людям относиться по-людски, они меняются моментально. Любой заслуживает уважительного отношения к себе. Я просто сделал то, что от меня требовалось. — Он сделал паузу, взяв у директрисы классный журнал, и кивнул, — Спасибо, мы можем идти? — Да, вас уже ждут.       Они вышли из кабинета директора, а после и из приемной. Данила закрыл дверь и, убедившись, что их никто не видит, бросился на психолога с объятьями, крепко прижавшись к нему. Михаил улыбнулся, обнимая его, и погладил по голове. — Спасибо, что вытащили меня. — Потом поблагодаришь, парень. Рано еще.       Он запустил руку в рыжие волосы, уткнув нос в теплую шею, и прижался к подростку. Данила счастливо улыбался, закрыв глаза. Одна битва прошла относительно спокойно. Но что будет дальше — страшно представить.       Доехав на автобусе до прокуратуры, они вышли на пустой остановке. Михаил оперся спиной о черные железные прутья забора и наблюдал за тем, как Данила курил, дрожа от холода. Он стоял, опустив голову. Рыжие волосы растрепались от ледяного ветра, пробирающего до костей. Выбросив сигарету, он тяжело откашлялся и пошел с психологом внутрь. На прошлых допросах, когда рядом с ним была мать, они заходили в другое здание, стоящее рядом. Оглядев серое строение, которое окружали широкие ели с приютившимся на их лапах снегом, он вошел за психологом. Наблюдал молча с интересом, как сопровождающий показывает паспорт и заламинированный пропуск. Сидящая девушка в окошке с улыбкой сказала номер кабинета.       Когда они пошли по безликим коридорам первого этажа, Данила спрятал руки в карманы и тихо сказал: — Я тут ни разу не был. Почему мы пришли сюда? — Ты был в соседнем здании, а это управление. Я хочу сразу дать тебе несколько советов, если позволишь.       Рыжий кивнул, и пошел с Михаилом по лестнице. Вся атмосфера этого здания навивала ужас и была слишком мрачной. В коридорах висели большие доски почета с кучами фотографий. Прокуроры, следователи, секретари. На всех лицах была скромная дежурная улыбка. Остановившись на третьем этаже около одной из таких досок, Данила посмотрел на знакомое лицо. — Отвечай на все вопросы спокойно и максимально честно. Не стоит им врать. Если все то, что ты мне сказал — правда, то тебе действительно нечего опасаться. Не бойся сидящих напротив. Этим людям, в отличии от тех, кто сидели в соседнем здании, — нет смысла сажать тебя. У них нет показателя раскрываемости, а есть задание выяснить правду.       Указав на портрет седого мужчины со множеством морщин, Данила повернулся к Михаилу и спросил: — Вы знаете его?       Психолог прочитал подпись под фотографией: «Старший следователь по делам несовершеннолетних г.Казань». Немного подумав, он кивнул. — Знаю. Пересекались пару раз. Прямолинейный и грубый товарищ. Ты его знаешь? — Он меня допрашивал в последний раз.       Они пошли дальше по коридору. Михаил кивал проходящим мимо них людям, расстегнув пальто, и остановился у черной двери. Данила беспокойно потер руки, не зная, куда себя деть. — Скажешь мне, как будешь готов.       Рыжий кивнул и уселся на диван около кабинета, расстегнув портфель, отпил немного воды, сгорбился, закрыв лицо руками. Михаил прижался спиной к стене напротив и наблюдал за ним. Он абсолютно не хотел, чтобы его обвинили почем зря. Но от него сейчас почти ничего не зависело. Психолог опустил взгляд, думая о том, стоит ли сдавать всех, кто был в команде Данилы в обмен на него самого. Навредить четверым, но спасти от преследования одного. Пригладив волосы, он прошел до следующего кабинета и, постучавшись, вошел в него. В большой и просторной комнате с кучей шкафов, заваленных папками, за громоздким черным столом сидела женщина в форме прокурора. — Ох, Миша, я рада, что ты пришел.       Психолог пересек комнату и встал слева от её стола, положив тонкую бледную руку на сложенные папки, и наклонился к ней. — Я не хочу никому вредить, Евгения Александровна. Мне нужно вытащить Данилу, но не посадить еще четырех детей. В его окружении только одному больше шестнадцати. Не в моих интересах калечить их судьбы.       Женщина повернулась к нему, оперевшись спиной о мягкую спинку черного кресла, и положила ногу на ногу. Её темно-синий пиджак был расстегнут, показывая приятного голубого цвета рубашку. Сидящей было всего тридцать два года, но на лице уже виднелись едва заметные морщинки. Тонкие губы аккуратно подведены бледно-розовой помадой. Тяжелый взгляд из-под пышных черных ресниц осматривал её лучшего друга. — Я не могу так. — Тихо прошептала она, сложив свои тонкие руки на ноги, и наклонилась к нему, — Ты сам знаешь, как это всё работает. Тогда отдай мне того, кого не так жалко или кто легко выпутается.       Михаил выпрямился и задумался. Илья, лучший друг Данилы, был сыном не самого последнего человека в городе, что сидел в торгово-промышленной палате на одном из высших мест. Блондин тоже легко мог попасть под обвинения, особенно учитывая то, с кем он общался. — Это не ведро огурцов. Вам не надо закрыть одно, чтобы открыть другое.       Сидящая рассмеялась и кивнула, качаясь в кресле. — Ты прав, Миша, всё так и есть. Просто тот зверь, которого ты приютил у себя на плечах, может столько наворотить, что получит пожизненное. Он уже подходит под две уголовные статьи. Если ты его так рьяно защищаешь, то, я думаю, тебе будет легко сдать кого-то, кого не так жалко. Этого рыжего боится добрая половина города, на него столько заявлений приходит каждую неделю, сколько на воров не приходит. Мне надо уже третью папку заводить. — Я не могу никому навредить. Я не хочу превращаться в того, кого сам презираю.       Женщина выдохнула и поднялась, поправив свой пиджак. Положив руку на его худое плечо, она наклонилась к нему и прошептала на ухо: — Тогда ты делаешь так, чтобы я никогда больше не слышала его имени. Никогда, Миша. Я рискую своим креслом, которое и так с трудом мне досталось. — Я тоже своим местом сильно рискую, — едва слышно ответил стоящий, приобняв её, — директриса обещала меня уволить, если он хоть где-то напортачит. Вы не одна такая.       Женщина обняла его и кивнула. — И что ты так схватился за него? Да муж с женой друг друга так не защищают, как ты его. Всё, веди его на допрос, и чтобы я больше ничего не слышала. Я приду через минут десять. В следующий раз я заставлю тебя сделать жертвоприношение.       Миша улыбнулся и кивнул. Вышел из кабинета и подошел к Даниле, что так и сидел, поникнув, закрывая лицо руками. — Собрался с мыслями? Они будут показывать фотографии, к которым ты можешь быть не готов. Ничего не бойся, я буду рядом.       Рыжий молча кивнул, и убрал руки от лица, тяжело вздохнув. Поднявшись с дивана, пошел за ним в кабинет. Закрыв за собой дверь, он уселся за черный стол и посмотрел на сидящего напротив него молодого человека в костюме. Михаил занял место рядом с ним и поправил свой воротник. — Доброе утро. Извините, что отстранил вас от учебного процесса. — Ничего, — пожал плечами Данила, осматривая черные стены небольшой комнаты, и уставился на зеркало слева от себя, — я уже привык. — Меня зовут Николай Николаевич. Я — старший следователь из управления внутренних дел, и сейчас занимаюсь вашим делом. — Я ожидал увидеть перед собой другого, кто вел его до вас. — Он оперся руками о стол и рассматривал сидящего.       Михаил улыбнулся, наблюдая за внезапной уверенностью своего протеже. Его порадовала смена ведущего лица, и он был готов работать с этими людьми. Кашин же хмыкнул и подпер голову рукой. — По закону мы должны были пригласить вашего законного представителя, но не дозвонились до отчима. Скажите мне, Данила Владимирович, вы знаете о том, что ваша мать сейчас в реанимации?       Рыжий отрицательно мотнул головой без эмоций. — Они не мои законные представители. Предпочитаю пользоваться помощью тех, кто не считает меня за голодную собаку.       Дверь открылась, и в кабинет вошла женщина, которая села рядом с мужчиной напротив них. Михаил сдержал улыбку и посмотрел на Данилу. Рыжий посмотрел на знакомую форму, после чего наклонился к психологу и тихо спросил, прошептав на ухо: — Только не говорите, что в школе я точно не появлюсь. — Ничего не бойся и говори все так, как было. Если скажешь правду — от тебя отстанут. Ты же, вроде, этого и добиваешься?       Подросток кивнул и повернулся к женщине, с интересом смотря на неё. — Меня зовут Евгения Александровна Алексеева. Я старший прокурор и помогаю Николаю Николаевичу. Я уверена, что ты знаешь, почему ты сейчас здесь, а не на уроках, и в чем тебя обвиняют. — Это мой седьмой допрос за прошедшую половину года, так что, думаю, да. Вы обвиняете меня в том, что я столкнул Лизу под поезд, верно? — Не только. Не так давно родители троих детей, что сейчас лежат в окружной клинической больнице, подали заявление на тебя. Ты что-то знаешь об этом?       Михаил нахмурился, наблюдая за Данилой, что явно не ожидал новых обвинений. — Я ничего об этом не знаю. В нашей школе уже ходили полицейские и опрашивали учителей. Я слышал об этом только от своих одноклассников, что один из шестиклассников не пришел на уроки потому, что попал под чью-то горячую руку. Но больше — ничего.       Женщина взяла у следователя из рук папку и достала четыре фотографии, положив их перед подростком. Рыжий убрал жестом волосы с лица и наклонился к предложенному материалу, помрачнев. На первой фотографии были личные вещи его бывшей девушки, которые были на ней в то чертово воскресение. На второй — пригородная электричка, вся передняя часть которой забрызгана кровью. На третьей сам перрон, на котором все и произошло. Четвертая фотография была вытащена из личных архивов девушки, это он знал точно. На ней была запечатлен момент на её день рождения. Они вдвоем сидели на полу, укрывшись черной простыней с золотым узором. Девушка обнимала его за шею одной рукой, а в другой держала бутылку с зеленым пойлом.       Подросток тяжело выдохнул и поднял покрасневшие зелено-голубые глаза на сидящих напротив. — Данила, я думаю, тебе знакомы первые три фотографии. Да и девушка на четвертой тоже. Скажи, пожалуйста, вы были близки с Елизаветой Денисовной Карамышевой? — Да, очень близки. — Он сделал паузу, проводя пальцем по столу и задумавшись, — Я заменил ей почти всех друзей, мы проводили много времени вместе. Так же я был знаком с её родителями и часто ночевал у нее дома. Ближе неё у меня никого не было. И зовите её Лизой, она ненавидела, когда упоминали фамилию или отчество. Она просто — Лиза.       Сидящие кивнули. Следователь принялся записывать что-то, а женщина внимательно наблюдала за реакцией подростка, иногда переводя взгляд на психолога. — Расскажи нам обо всём, что произошло в ту ночь. Желательно в правильной хронологической последовательности. Начни с того момента, когда вы встретились в тот день.       Данила повернулся к психологу и снова прошептал на ухо интересующий его вопрос. Тонкая ледяная рука психолога сжала его дрожащую теплую. Подросток решил её не отпускать и сел удобнее на жестком стуле, после чего принялся пересказывать то, что говорил уже пять раз: — Мы списались с ней ещё утром, часов в семь вроде. Она сказала, чтобы я не ждал её в понедельник, потому что не хочет идти на уроки. Я не стал перечить. Потом она написала в десять, сказав о том, что снова разругалась с матерью. У них часто были ссоры, потому что она училась всегда хорошо, но не могла сдать ни один из двух пробников госэкзаменов. Мать боялась, что Лиза всё провалит, поэтому орала на неё, часто оставляла под домашним арестом, запрещая гулять. В общем — каталась по ней, как асфальтоукладчик по гудрону. — Переплетя пальцы с тонкой рукой, он сделал паузу, успокаивая беспокойные, навязчивые мысли, — Я её утешил и сказал, что, если она просидит весь день делая вид, что занимается, я с ней вечером погуляю. Это сработало, и мать отпустила со мной. Она вышла в восемь часов из своего дома и тут же расплакалась. Плакала очень тихо, знаете, сдерживая крик, и дрожала. Повисла на мне минут на двадцать, не в состоянии успокоиться, и попросила меня о том, чтобы выпить. Мы связались с одним моим другом, который и купил нам выпить, потом сели впятером в одну машину и поехали на вокзал. Это было её любимое место. — Он снова замолчал, дав следователю дописать свои показания, и провел пальцами по выпирающим суставам, опустив голову. Почувствовав необычно теплый поток ветра, коснувшийся своей шеи, подросток вздрогнул, но продолжил, пытаясь не реагировать, — Мои друзья остались на вокзале, а мы с Лизой пошли на перрон между пятым и шестым путем. Она задержалась на мосточке и сказала о том, что боится жить дальше. Я не хотел, чтобы она снова не расплакалась. Мы спустились вниз, это был уже где-то час ночи, может быть, позже, я, правда, не помню, пьяный тогда был. — Он левой рукой взял протянутый стакан с водой и отпил немного, — Она стояла молча на краю перрона, прижимаясь ко мне всем телом. Дрожала и плакала. Когда услышала грохот электрички, то отступила от меня. Она приблизилась к самому краю, я уже было хотел её оттянуть, чтобы она себе не навредила, но не успел. Она спрыгнула прямо на рельсы. Это всё.       Он жадно допил воду и окончательно помрачнел. Глаза заслезились. Вытерев потекшую слезу рукавом белой рубашки, Данила придвинул к себе последнюю фотографию и рассматривал её. — Ты раньше слышал о том, что она боится жить? Быть может, она говорила о том, что хочет покончить с собой? — У неё были иногда мрачные мысли, даже если она перепьет, но они, обычно, проходили так же быстро, как и утреннее похмелье. А на счет бояться жить… — он поднял голову, убрав рыжую прядку с лица, и пожал плечами, смотря женщине в глаза, — Кто из нас не боится жить? Каждому из нас тяжело, страшно и опасно жить. Законом не запрещено, как говорится. — Ты сказал о том, что у неё часто были ссоры с мамой. Как давно это началось, и давил ли кто-то еще?       Кашин снова пожал плечами и повернул голову к зеркалу. Ему на доли секунд показалось, что за ним наблюдают. На душе и так было не по себе, а ощущение, что за тобой следят ещё несколько пар глаз — не добавляет оптимизма. — В школе срывались учителя русского и математики. Дома ссоры с матерью, где-то с октября-ноября начались. Никто не мог поверить, что она не могла ничего сдать. Да и мать боялась, что дочь, которой немного не хватало до золотой медали — выйдет со справкой из девятого класса. — Ты был на похоронах? — Задал вопрос следователь, остановившись от записи показаний.       Подросток закрыл глаза, сжав губы, побоявшись показаться совсем слабаком. Михаил погладил его по голове, тихо что-то прошептав на ухо, и повернулся к сидящим: — Эта тема очень больна для него, пожалуйста, будьте осторожны. Не давите.       Данила кивнул, шмыгнув носом. — Был. — Вдруг сказал он, — Её мать набросилась на меня и чуть не убила. Все орала о том, что я её столкнул. Такого же мнения была и её лучшая подруга, Варвара Воскресенская. Такого же мнения придерживаются учителя в моей бывшей школе. Мне не дали с ней попрощаться. Её похоронили как убитую, а не как самоубийцу, но я не буду никому доказывать обратное. Моя совесть чиста — я помогал Лизе всем, чем мог. Но она приняла решение, что в этой жизни для нее положительного меньше, чем отрицательного. Это был её выбор — покончить с собой. Я пытался её остановить, но, как видите, бессмысленно.       Женщина положила перед ним бумагу, на которой был распечатан их диалог в одной из социальных сетей. Данила нахмурился и вчитался в знакомые строчки. Судя по дате — это было незадолго до её ухода. — Она рассказывала про крышу и на что-то очень серьезно намекала. Расскажи об этом случае.       Михаил повернул голову, слегка удивившись. Эту историю он ещё не слышал. Наверное, она тоже имела значение. Данила протянул листок психологу, дав с ним ознакомиться, а сам положил ногу на ногу, вспоминая тот вечер. — У меня, так же как и у неё было любимое место для раздумий. Это открытая крыша на окраине города. Я там очень часто бываю даже сейчас. Дом достаточно высокий, этажей пятнадцать там точно есть. Она никогда там не была до того момента, просто потому что боится высоты. Очень сильно боится, до истерики. Она просила меня отвести туда и помочь перебороть свой страх. Вы ничего не поняли из этого диалога, — он усмехнулся, — потому что она боялась даже писать что-то такое. Знала, что если решиться на самоубийство — вы перероете все диалоги во всех социальных сетях и докопаетесь до любой запятой, поставленной не там. В общем, я отвел её туда. Она жутко боялась подходить к краю и сделала это только когда вжалась в меня и схватилась так крепко, что я побоялся, что ребра треснут. Мы просто стояли, и она любовалась открывающимся видом. Но потом посмотрела вниз. Она, обычно очень болтливая, молчала, не произнося ни слова. Сосредоточенная была, словно перебирала все плюсы и минусы в своей жизни. Но всё закончилось хорошо, и утром мы пошли в школу.       Сидящие переглянулись. Михаил сидел, глядя на свою лучшую подругу. — Что у тебя с руками, ты можешь их показать?       Данила замер и поднял обе руки из-под стола, положив их перед прокурором. Психолог жестом показал ей быть осторожнее. Женщина расстегнула пуговицы на белой рубашке и закатала правый рукав, указав на бинт. — Я поссорился с родителями. Больше ничего не скажу. — Я могу пригласить медика, и она сделает тебе перевязку. Расскажи конкретнее. — Без проблем, зовите. — Безучастно ответил Данила и улыбнулся, — И нет, я не буду свидетельствовать против своих родных и близких. У меня хороший учитель права, а рядом — грамотный защитник.       Через несколько минут в кабинет вошел мужчина в белом халате и принялся за перевязку больной руки. Снял слой бинта, оголив жуткие раны и посиневшую кожу. Прокурор отвернулась от жуткого зрелища и посмотрела на следователя. Мужчина же улыбнулся ей, наблюдая за перевязкой. — Если это работа твоих родителей — то они лишатся родительских прав. — В детдом я попадать не хочу, знаю, чем эта ваша «забота» заканчивается, спасибо. Я не собираюсь ничего говорить про свою семью — это мое право, и я про него знаю.       Данила прошипел, сжав руку, когда её начали снова обрабатывать. Михаил же задумался о чем-то своем, рассматривая свои тонкие пальцы. Когда врач покинул допросную, подросток спрятал руки обратно и посмотрел на сидящих, задав им вопрос: — Я могу быть свободен? — Думаю, да. — Кивнула ему прокурор, — Подпиши бумаги.       Данила взял ручку, но Михаил его остановил, сказав: — Сначала прочитай, а потом подписывай. Там может быть всё, что угодно.       Рыжий улыбнулся ему и принялся читать изложенное. Через несколько минут оставил свою подпись дрожащей от боли правой рукой и отдал все обратно. — Каково ваше решение? Вы тоже думаете, что я её убил?       Прокурор оперлась руками о стол, и улыбнулась подростку. — Нет, я так не думаю, Данила Владимирович. Ты стал жертвой обстоятельств. Можешь быть свободен. Но решение по этому делу еще не выдвинуто.       Подросток кивнул, прекрасно понимая это. Они с психологом вышли из кабинета, и Данила тут же высказал свое мнение одним звонким матным словом, из-за чего Михаил рассмеялся. — Пидарасы! Господи, вот пристали. Сказано же, бля, не трогать. Это все равно, что к травматологу приходишь, а эта сука спрашивает, где болит, так еще и сверху давит. Поубивал бы всех к ебени матери!       Они вдвоем рассмеялись и поспешно покинули здание. Рыжий снова встал у ворот и закурил. Михаил встал напротив него так, чтобы дым не попадал, и застегнул свое пальто. — Ты бы курить бросил. И курить и пить — слишком вредно. — Лиза помогала скрасить мое здоровье, целуясь со мной. Но сейчас мне не с кем переспать. Надо доставлять удовольствие как-то по другому. — Он затянулся сигаретой, и улыбнулся психологу, — Не с вами же целоваться.       Темноволосый улыбнулся ему в ответ, и сказал то, из-за чего подросток даже впал в вступор: — Если захочешь — я не против. — С-серьезно? — Рыжий выдохнул дым через нос и посмотрел стоящему в глаза, — Меня на слабо брать не надо — я не из робкого десятка.       Психолог кивнул, спрятав тонкие руки в карманы пальто. Данила докурил, выкинул сигарету и посмотрел на стоящего, задумавшись. Схватив его за шарф, притянул к себе и принялся целовать. Михаил ответил ему, закрыв глаза. Рыжий прижался к психологу, наслаждаясь приятным процессом, и, отстранившись, посмотрел в его глаза с широкой улыбкой. — А я думал, что ты не решишься на это. В следующий раз, если захочешь меня поцеловать — лучше делать это не у всех на глазах. — Ой, ладно вам. Может быть, вы мой друг, кто вас знает. А можно, я не пойду сегодня никуда? Я так заебался и хочу выпить. — Конечно, но завтра и послезавтра, будь добр — явись в школу. Хотя бы на последние уроки.       Рыжий потер замерзающими руками покрасневшие щеки и рассмеялся. Обняв психолога, он снова поблагодарил его за то, что не бросил и всячески помогает, после чего поспешно свалил. Михаил принял вызов и, услышав, что снова требуется его помощь, пошел обратно в школу.       Данила пересек множество кварталов, раздумывая о том, что будет делать этим вечером. Усевшись на лавочке у подъезда ногами на сидение, он натянул на себя худи и снова закурил. Через десять минут к нему подошли детдомовские, под чьими армейскими сапогами скрежетал свежий снег. — Что, — спросил десятилетний, — я слышал, тебя на допрос сегодня увели прямо со школы. Чё, как прошло? — Ой, да похуям ваще. — Усмехнулся Данила, затягиваясь сигаретой, и отдал её второму стоящему, — Потом как-нибудь расскажу.       Спустя почти час пришли и остальные участники стаи, которую пригнал Илья. Усевшись рядом с главарем, блондин затянулся вейпом и выдохнул сладкий дым в соплеменников. — Че делать-то будем? Нахуя ты нас собрал? — Спросил он, немного расстроенный тем, что его заставили бросить красавицу-девушку ради непонятно чего. — В общем, — рыжий сплюнул на пол и оскалился на стоящих, — ебла пойдем сегодня бить. Я узнал, где это животное живет. Еще двоих подзовите и пойдем. Заебала зима — пора и курточку найти.       Стоящие обрадовались внезапному развлечению. Вечер полностью вступил в свои права, спрятав город в темноте. Где-то зажглись фонари, освещая мерзким оранжевым светом улицы, дома и дороги. К стае присоединилось ещё трое, и теперь их было девять. Илья поправил свои новые кроссовки и посмотрел на Данилу, что игрался с ножом-бабочкой, рассматривая свою армию. — Эй, ублюдок, — крикнул четырнадцатилетний, на котором была куртка в серые пятна, похожая на ту, что носили зимой полицейские, — слышал, ты сегодня в прокуратуре был. Чё, как жиза?       Главарь рассмеялся и прокрутил нож в пальцах, не порезавшись, чему стоящие удивились. — Я теперь свободная птица. И могу с вами, ублюдки, пиздить всех. Теперь нам никто не помеха. Сегодня отпиздим одну дорогушу. У него много швали, и можете разбираться с ней, как захотите. Пинайте, поджигайте, веселитесь. С меня скинули все обвинения, и теперь хуй кто доебётся. — Он громко рассмеялся, потирая руки, и швырнул нож поверх голов, точно вонзив его в дерево позади стоящих, — У животного девка есть, ей лет восемнадцать-семнадцать где-то. Может быть, она вам достанется, но слюни не разматывайте заранее.       Толпа радостно завыла. Илья показал головой и толкнул рыжего, прошептав: — Ты чё, охуел? А если, блять, он на нас заяву накатает? — Он уже ничего не накатает. Мне похуям — я собираюсь переломать ему все ребра, а лучше — убить. Я хочу крови. И мне похуй. Пошлите, хватит сопли морозить.       Вся стая двинулась по дворам. Увидев группу молодых людей где-то вечером на улице — вы бы побежали от них так, как не бегают на Олимпийских играх. Случайные прохожие моментально исчезали с дороги, увидев, кто идет на них. Улица Рицина слишком долго имела статус одной из самых спокойных в городе. Рыжий перескочил ограждение, приказав стае разойтись, чтобы привлекать меньше внимания. По небольшому тротуару перед ним шли четверо друзей и одна девушка. — Эй, недоносок! — Его грубый рявк отскочил от стен мрачных девятиэтажек, — Чё за уёбище лесное с тобой идет?! Бабу на елочном базаре выбирал?!       Идущие остановились. Девушка обернулась и тут же спряталась за спину своего парня, схватив его руку. Подросток стянул с лица шарф и подошел к Даниле, сняв капюшон пуховика, и оскалился. — О, какая встреча, вот это вечер. — Прошептал Алехин, — Что, рёбра зажили, грязнокровка? Или мамка, наконец, отпустила?       Рыжий, размахнувшись, вмазал кулаком по лицу собеседника и громко свистанул. Из-за машин выбросились шакалы и окружили добычу. Данила врезал кулаком еще раз, из-за чего обидчик потерял равновесие и завалился на асфальт. Девушка замерла, лишившись защитника, и подняла руки. — Че смотришь, шкура? — Огрызнулся Данила, и вытащил нож, раскрыв его черное лезвие, после чего пнул кроссовком в плечо одноклассника, — Золотишко снимай. И телефончик тоже мне. А то я убью его, мне ничего не стоит. — Лиза, не слушай его.       Данила уставился на девушку и наступил ногой на плечо лежащего, вжав его в ледяной тротуар. Стая рычала, не давая троим парням и близко подойти к своему главарю. Девочка сняла перчатки, следом стянув с тонких рук несколько колец, сняла с ушей серебряные сережки с камешками и положила их в протянутую руку. Вытащила из кармана новенький айфон и вместе с наушниками отдала их рыжему, после чего отошла от него, продолжая дрожать от страха. Данила ножом указал на неё, и Илья, толкнув малолетних детдомовцев, встал позади девушки. Женя, лежащий на асфальте, дернулся, скинув с себя ногу. — Лиза, значит, зовут? — Спросил рыжий, пнув лежащего, чтобы тот не дергался, и наклонился к нему, прокручивая в руке нож, — Любишь её, небось? — Кашин, — зарычал лежащий, — только тронь её. Давай разберемся один на один. — Чтобы ты снова в крысу позвал свою говорящую колонну? А ну, вытаскивай свою игрушку — хочу больше золота. И перестань перед ней выёбываться, свинья продажная. Чуть что, так сразу бросишь её, а сам слиняешь.       Алехин выкинул из кармана свой айфон и прошипел, чувствуя, как трещит его плечо под тяжелым весом нападавшего. — Нет, все будет честно. Обещаю. Если я проиграю — то хоть убей меня. А если выиграю — то ты никогда больше ни меня, ни моих парней трогать не будешь.       Рыжий смачно сплюнул на лежащего и уставился на девушку, улыбаясь ей. — Что, красавица, ты даже не представляешь, во что ввязалась теперь. Думала, этот мальчик-мажор защитит тебя? Нет, — он оскалил зубы, — он бросит тебя, если я поставлю вопрос по-другому. Вот. Смотри. — Он наклонился к лежащему, играясь ножом, — Алехин, я отстаю от тебя прямо сейчас и никогда не трогаю, но твоя шкура в эту ночь будет моей.       Лежащий задумался, чем испугал девочку, которой Кулич крепко зажимал рот рукой. Данила жестом приказал стае не трогать стоящих и сильнее вжал кроссовок в плечо, заставив его думать быстрее. — Хорошо! — Крикнул он от боли, — Забирай! Только отъебись от меня!       Стая рассмеялась. Девушка задрожала, заливаясь слезами. Данила резко и громко крикнул: — Завалили ебла! Ублюдки, отпиздите их! Веселитесь. Илья, смотри, чтобы девка не дернулась.       Он убрал ногу с лежащего и, размахнувшись, вонзил нож в его ногу. Громкий крик парня распугал всех птиц в округе. Благо, они находились около гаражного кооператива, и на эту сторону выходили только окна девятиэтажек. Вытащив окровавленный нож из чужой ноги, Данила подошел к девушке. Евгений перевернулся на бок, воя, и пытаясь зажать руками ногу, смотря за действиями рыжего зверя.       Кашин сплюнул на пол и вытер окровавленный нож об щеку девушки, посмотрел ей в глаза. — Лиза… — Прошептал он, улыбаясь, — Красивое имя. Ты боишься? — Когда девушка кивнула и дернулась, Илья крепче зажал ей рот рукой, прижав крепче к себе, — Не бойся. Мне нужен только твой ублюдок. Этот подонок не заслуживает такой красавицы.       Девушка отвела взгляд от зелено-голубых глаз нападавшего и глянула на то, как шесть человек пинают троих её друзей, и кивнула на них. Данила провел окровавленным кончиком по тонкой шее девушки и прошептал: — Не бойся. Они тоже те еще говноеды. По ним плакаться никто не будет. Видишь, тот подонок просто отдал тебя, боясь за свою шкуру. Илья, пусти ей рот. Но если ты закричишь — я буду вынужден убить и тебя.       Стоящая кивнула и, когда тонкие пальцы отпустили ее рот, сказала: — Прошу, не убивай его. Он хороший человек.       Данила удивленно посмотрел на неё, и указал ножом на лежащего. — Этот? Ты уверенна?       Девчушка снова кивнула, глядя с опаской на нападавшего. Данила расстегнул её длинный пуховик и откинул его на снег. Провел рукой по теплой коже девушки, рассматривая тонкое черное платье. Сжав нож в руке покрепче, схватил черную ткань и разрезал подол платья. Девушка дрожала от холода и страха, но молча наблюдала за ним. По её щекам покатились слезы. Одна из них капнула на его руку. — Прошу… — Она подняла взгляд вся в слезах, — Не надо.       Илья улыбнулся Даниле, и тот кивнул. — Лиза, значит, — Он положил руку на её худое плечо и указал ножом на лежащего парня, — ты сейчас убегаешь отсюда целой и невредимой. Я тебя отпускаю, но при одном условии. — Сделав паузу, он схватил её за лямку платья, и облизнулся, — Ты ни слова никому и никогда не говоришь о том, что сегодня произошло. Ты забываешь про Женечку, как про страшный сон. Видишь, он тебя обменял, как старую монету. Ты для него — игрушка на пару вечеров. Он тебя изнасилует и кинет. А я, такой пиздатый, отпускаю тебя. Только, если я узнаю, что ты хоть слово скажешь — я изнасилую тебя, поверь, у меня сил побольше будет, а потом расковыряю твои органы, пока ты будешь медленно умирать. Мало не покажется. Будешь умолять, чтобы я тебя прикончил. Ты меня поняла, сладкая?       Девушка кивнула. Данила махнул ножом, указав Илье на лежащего, и громко свистнул. Стая прекратила пинать тела, давно потерявшие остатки сознания. Стоящая замерла, чувствуя, что её уже никто не держит. — Поцелуй меня и можешь быть свободна. — Рыжий улыбнулся, — И курточку не забудь.       Она сделала шаг к нему и осторожно поцеловала в губы. Алехин оттолкнул Кулича, из-за чего тот завалился на дорогу, а девушка выхватила нож из ослабленной руки и тут же попыталась ударить главаря. Данила увернулся, следом еще раз, сделав несколько шагов назад, уворачиваясь от слабых взмахов нежной руки с ножом в свою сторону, а следом ударил её по лицу. Евгений выхватил из кармана пистолет, наставив его на рыжего. Вся стая замерла. Девчушка снова спряталась за спину своего парня. — Ну и ладно. — Данила сплюнул на пол, абсолютно не боясь дула, и подошел медленно к нему, из-за чего ствол уперся в его грудь, — Стреляй, ссыкло.       Стая подняла Кулича, и тот поспешно отряхнулся. Все замерли. Данила уставил озлобленный взгляд на нападавшего. Он чувствовал, что его рука дрожит, и видел, как ему тяжело стоять на больной ноге. Опущенной рукой показал стае три пальца и слегка покачал ими в разные стороны. Кажется, никто из чужаков этого не заметил.       Рыжий за доли секунды выбил пистолет из дрожащей руки и схватил нападавшего за куртку, швырнув его, как тряпку, в стену. Один из детдомовских поймал уже было бросившуюся бежать девушку и толкнул её на Илью, что подобрал нож Данилы. Блондин не растерялся, прижав её к себе, а лезвие ножа уткнул в теплую шею.       Схватив лежащее тело обидчика, Данила уселся на него сверху и принялся месить его по лицу. Бил сильно, не позволяя ослабить удары. Резко поднялся и шмальнул его головой об стену. Не дав придти в чувство, ударил второй раз. Сердце в груди сильно колотилось, а щеки покраснели от злости. Когда бездыханное тело упало на асфальт, Кашин расстегнул его пуховик и, сняв, надел на себя. Взял в руку пистолет, прижимая ногой крепкую шею и осмотрел оружие. Боевое, скорее всего, ворованное — все номера стерты. — Откуда он у тебя, сопляк? — Отец подарил. — Сказала девушка, дернувшись, но лезвие на шее крепче вжалось в кожу и пустило кровь, — Та отъебись от меня! Ему вчера восемнадцать исполнилось. — Ой, — Кашин рассмеялся и спрятал пистолет в кармане куртки, — как мило. А какое сегодня число? — Четырнадцатое. — Крикнул кто-то из толпы.       Рыжий задумался, вжимая лежащего лицом в снег, и расхохотался. — Ах, так мне уже семнадцать! Вот как хорошечно. Уже десять дней как. Так, суки, где мои овации?! Я не слышу, ублюдки!!!       Стая обрушилась на главаря криками и громкими аплодисментами. Данила поклонился и потер руки, смотря на девушку. — Кулич, она твоя. Можешь и парней прихватить с собой. Дай ей понять, что она совершила глупейшую в её жизни ошибку.       Блондин швырнул ему нож и утащил девчушку в сторону гаражей. За ним ушли еще несколько парней, похабно гогоча. Данила вытащил из своей новой куртки пачку сигарет и закурил, щелкнув зажигалкой, уселся на тело. Алёхин лежал, прикрыв глаза, абсолютно не понимая, что происходит. Стая встала вокруг него. Рыжий затянулся сигаретой и закинул голову, медленно выдыхая дым. — Сука ты недоразвитая. Как от тебя родители еще не отказались? — Шепотом спросил лежащий, чувствуя, как трещат его ребра под тяжелым весом.       Главарь рассмеялся и задрал три рукава, показав ему перевязанную руку. — Отчим решил убить меня. Не получилось. Мать в реанимации сейчас гниет. — Он стряхнул пепел на окровавленное лицо и снова затянулся, — Меня ничего не останаливает, Алёхин. У меня нет ничего, что держало бы меня тут. И мне так похуй, что со мной будет. Давай-ка я тебя убью, нахуй ты мне нужен? — Нет, — взвыл он, — стой. Я дам тебе денег. Много. Можешь пиздить меня. Только не убивай. И не трать зря моё время.       Данила хмынул и отрицательно помотал головой. — Вот это да-а-а, я зря трачу чьё-то время. И своё тоже просто так трачу — представляешь, какая я паскуда? — Он улыбнулся своей стае, похлопав рукой по окровавленному лицу своей жертвы, — Не замерз? Могу перевернуть.       Из-за гаражей раздался оглушительный девичий визг. Евгений закрыл крепко глаза, когда услышал гогот стаи. — Ты моральный урод. — А ты недоношенный мажор без мозгов. Мы что, так и будем сидеть и констатировать факты? Хочешь, могу еще один факт тебе выдать, как с куста. — Он похлопал по куртке и вытащил из внутреннего кармана паспорт жертвы, — Вот, ты живешь на улице Рицина. Если ставить ударение не на первый слог, а на второй, то получишь не гения-математика, а крайне токсичный яд. Введя немного в кровь или вдохнув маленькую щепотку — загнешься в муках. Невероятно смертельная хуйня, которая влияет на производство белка в организме, в конечном счете полностью его блокируя. Химическое оружие, между прочим. Красавчик какой в паспорте. Да и книжица новенькая. Себе возьму, как трофей.       Он раскрыл нож и, схватив рукой мягкие волосы парня, отрезал прядку, вложив в паспорт, спрятал его обратно. Евгений зашелся кашлем и завыл от боли, попытавшись перевернуться. — Да пусти меня или добей!       Данила посмотрел на стаю, глазами спросив их мнения, и все явно дали ему понять, что хотят добить лежащего. — Что же, пиздец тебе, красавчик. — Он поднялся, пинком перевернул его и с улыбкой снял еще и пиджак с рубашкой. Сунув всё в портфель, он приказал стае подняться, — Будь я хорошим парнем, я бы выстрелил тебе в затылок. Умер бы ты быстро, без страданий и боли. Но я не такой. — Рыжий развел руками и громко расхохотался, — Пьяная мать родила меня уёбком. Могу ебашить все, что захочу. Добейте его, блять.       Он вытер нож об его штаны и пошел вон, снова закурив. Чужой пуховик согревал его замерзшее тело. Уходя, он слышал громкий крик обидчика. Он прекрасно знал, что они убьют его, его девку и всю его погань. Но было поебать. Они выбросят их тела в чужую машину и вывезут в лес недалеко. Их никогда не найдут. Ну и хуй с ними. Докуривая, он молча пошел по улице, думая о том, куда стоит направиться.