Ступени Севера

Гифу. Единство. Узы братства. Ключевое слово: партнерство. Равноправный союз, дар, данный членами союза друг другу, равновесие.

Когда Ричард, наконец, вошёл в кабинет, Рокэ едва глянул в его сторону, буркнул что-то невнятное и вернулся к своей бутылке, которой уделял явно больше внимания, чем друзьям. Эмиль весело подумал, что стоит показательно обидеться, а то что за безобразие – приходишь в гости к старому приятелю весело провести время после паршивого дня, а вместо этого получаешь хмурого, явно собравшегося надраться до зелёных ызаргов хозяина дома и никаких развлечений! Ещё он подумал, что, похоже, Дикон опять умудрился что-то учудить, вот Рокэ и злится, но это предположение было тут же опровергнуто: Ричард поздоровался, сел в кресло и открыто улыбнулся, как умел только он в те редкие моменты, когда не хмурился, не куксился, не искал подвоха в чужих словах и случайно забывал, что носит титул Повелителя Скал. На человека, который ввязался в неприятности или ещё как добавил своему эру головной боли, он совершенно не походил. Эмиль от души улыбнулся в ответ и дёрнул его за ногу, стаскивая с кресла, в котором Дикон успел устроиться. Тот удивлённо вскрикнул, но отбиваться или возмущённо сверкать глазами не стал. Вот и правильно, кресло далеко, в нём должно быть холодно и одиноко, лучше быть вместе, а не разбредаться по углам комнаты. Эмиль слегка приобнял юношу за плечи, налил ему «Вдовьей слезы», навалился на колено брата и почувствовал себя почти счастливым. Почти – потому что острое Лионелево колено было не лучшей опорой для спины, и ещё потому, что Рокэ продолжал сидеть на подоконнике, злой, мрачный и одинокий. Ричард смотрел на своё вино и хмурился. Эмиль тряхнул его за плечо. В доме Рокэ не бывает плохого вина, значит, у парня всё-таки что-то случилось. И оставлять это без внимания Эмиль не собирался. – Дикон, что ты грустишь? – спросил он самым доверительным тоном, каким мог. – Что тут у вас произошло? Денёк был мерзопакостный, конечно, но это же не повод идти дружно топиться в водах Данара! – Кажется, я не давал повода решить, что собираюсь топиться, – лениво заметил Ворон. – Я готов счесть это достаточным оскорблением для дуэли. – Я не собираюсь топиться, – одновременно с ним вскинулся Дикон, но замолчал, давая эру закончить. Лионель тихо захихикал, Эмиль прыснул в голос. – Какое единодушие! Правильно, Дикон, хороший оруженосец должен учиться у своего монсеньора. Но, надеюсь, ты-то не станешь вызывать меня на дуэль? – После твоей дуэли с Рокэ ему всё равно немного останется, – ухмыльнулся Лионель, предатель, а ещё брат называется! – Нет, конечно, эр Эмиль, что вы такое говорите, – Ричард поёрзал, устраиваясь поудобнее у него под рукой. – Я просто вспомнил про Надор. Там осталась моя сестра, Айрис. Её надо оттуда забрать, но я не знаю как. Можно как-нибудь это сделать? Голос Дикона был таким расстроенным, что Эмиль почувствовал желание отправиться вызволять несчастную девушку из родового замка немедленно, лишь бы утешить друга. И то правда, негоже, когда сёстры друзей томятся где-то на краю света, как птички в клетке. Нехорошо это. Неправильно. Кажется, Лионель был того же мнения. В любом случае, равнодушным точно не остался, Эмиль это чувствовал. Сегодня он вообще очень хорошо ощущал присутствие брата. Однако рваться куда-то там Лионель, конечно же, не стал. Он нахмурил лоб, секунду подумал, а потом уверенно сказал: – Можно. Только ей понадобится патронесса, а это забота родичей, то есть твоя, Рокэ. Щека у Рокэ заметно дёрнулась. – Непременно, – коротко бросил он, глядя при этом, похоже, на Ричарда, странно так глядя. – Чем больше представителей сей достойной семьи появится в столице, тем веселее станет жить всем нам. – А разве мы родственники? – спросил Ричард, растерянно моргая. – Увы, юноша, как это для вас ни прискорбно, – меланхолично подтвердил Ворон. – Через сколько-то юродных кузин, супругов, детей от этих супругов и прочих малознакомых господ. Но вы не переживайте, родственников, в конце концов, не выбирают, и при желании их не так сложно игнорировать. Особенно если это подлые мерзавцы вроде меня. Лионель подавился смешком и принялся поспешно запивать рвущийся наружу смех. Эмиль прикусил щёку изнутри, не позволяя себе заржать в голос. Дикон надулся. – Эр Рокэ, вы опять на себя наговариваете. Зачем вы это делаете? – Я? – Ворон комично поднял брови, изображая крайнее удивление. – Разве? Мне казалось, я всего лишь сообщаю всем известные факты. Надеюсь, вы не позабыли рассказы о моей ужасающей сущности, жестокости, развратности и прочих милых качествах, которыми чинные матушки запугивают своих чад? Эмиль не выдержал и хрюкнул, вживе вообразив себе такую мамашу. Она получилась странным образом похожей на её бледное величество и почему-то одновременна на графа Штанцлера. – Ну прямо как наш кансильер, когда думает, что его не слышат посторонние, – едва слышно шепнул Лионель, заставив Эмиля уткнуться носом себе в ладони. Дикон вздохнул, снова немного поёрзал, а потом ответил: – Да нет, я помню, эр Рокэ, – начал он, запнулся, но продолжил. – Только вы на себя всё равно наговариваете. И обижаетесь, когда вам не верят. Но, – юноша неожиданно вскинулся, – но так нельзя! Это неправильно! Только зря людей обижаете, а делаете потом всё равно как хороший человек. Вот! Глядя на лицо Рокэ, Эмиль не выдержал и рухнул на пол, сотрясаясь от хохота и выбивая из ковра пыль ладонью от избытка чувств. Это всё было ужасно неправильно, и Дикон, и Рокэ вели себя просто из рук вон не так, как им полагалось, но это было невероятно смешно. И, наверное, хорошо. Эмилю нравились внезапные повороты. – Я бы сказал, что этот раунд остался за Севером, – флегматично подытожил Лионель, заставив брата взвыть от смеха ещё сильнее и дрыгнуть ногой. – За это надо выпить. Ричард, почему твой бокал до сих пор полон? На лице Дикона отразилась явная растерянность. Он уставился на своё вино так, будто только что его увидел, потом поднял на них потерянный взгляд. – Эр Лионель, я не хочу. Совсем. – Вы, юноша, вспомнив Надор, решили вспомнить и тамошние порядки? Кажется, до этого вино не вызывало у вас особого отвращения, – вмешался Ворон, опрокидывая в себя остатки своего вина и берясь за следующую бутылку. – Я просто не хочу, – пробормотал Дикон. Эмиль переглянулся с Лионелем. Они оба испытывали крайнее удивление, потому что было просто невозможно вообразить, что молодой, здоровый человек мужского пола и семнадцати годов от роду может испытывать отвращение к вину. Это было ошибкой и это следовало немедленно исправить, по крайней мере, именно об этом говорил немалый опыт бывших гулянок во всю широту души. – Я не хочу, – повторил Дикон, и у него во взгляде появилось знакомое упрямство. – Извините. Лионель пожал плечами и махнул рукой. Эмиль почесал в затылке и неожиданно подумал, что брат прав – каких только причуд ни бывает у людей, незачем заставлять. – Скучно, должно быть, жить в Надоре, – протянул Лионель, со смаком наполняя собственный бокал и осушая его наполовину одним глотком. – Без вина, без танцев, без песен. – Почему это? – возмутился Дикон. – Ну, то есть вино у нас действительно не очень хорошее… – Рокэ от окна громко выразительно фыркнул, ну да, ему всё, что не из родного Кэналлоа, то не вино. – А праздники есть. И танцы. И песни. И висы. – Висы? – переспросил Лионель. – Что это? – Это, – Дикон замялся, явно подбирая слова. – Стихи. Только не такие, как, например, у Веннера. Их складывают наши сколле. Они… старые очень и звучат по-другому. Я их раньше очень любил, но матушке не нравилось, что мы с Айри их учим. Хотя я ещё помню некоторые. И считается, что их не надо читать посторонним. Ну, то есть, людям не из Надора, только если друзьям. Не знаю, почему. – Но мы-то друзья? – Эмиль снова приобнял Дика. Не то, чтобы ему хотелось стихов, все эти лирические вздохи он никогда особенно не жаловал, но вдруг стало любопытно. Кроме того, Рокэ наотрез отказался брать в руки гитару, так может, северные песенки его если не раззадорят, то хотя бы заставят взыграть дух противоречия, благо спал он в Рокэ отнюдь не крепко. Дикон слегка покраснел, задумался, вздохнул. – Хорошо, эр Эмиль, эр Лионель. Правда, я мало помню. Ну, например… – он сосредоточенно нахмурился, а потом вдруг как-то проказливо улыбнулся и процитировал: – Пей на пиру, но меру блюди и дельно беседуй; не прослывешь меж людей неучтивым, коль спать рано ляжешь. Рокэ на подоконнике отчётливо подавился вином прямо на очередном глотке и закашлялся, Эмиль с Лионелем дружно заржали. – Если кто-нибудь когда-нибудь ещё мне скажет, что у надорцев нет чувства юмора, – задумчиво сообщил Лионель, – я смогу с чистой совестью вызвать этого человека на дуэль за клевету. Дикон снова улыбнулся, явно довольный похвалой. Эмиль с тенью лёгкой ностальгии улыбнулся: Ричард и в Варасте сразу расцветал от любого одобрения, хотя и в такой степени. – Давай ещё, – потребовал брат. – Кто нравом тяжел, тот всех осуждает, смеется над всем; ему невдомек, а должен бы знать, что сам он с изъяном. Лионель покосился в сторону окна, усмехнулся, но ничего не сказал. На окне тоже промолчали, ну и ладно. Эмиль окончательно решил не тревожить чем-то рассерженного друга. Захочет Рокэ – тогда и поговорим, а не захочет, так нечего пытаться ему веселье силой вбить. От такого всегда только хуже. А Ричард продолжал. Скрытая улыбка окончательно ушла, голос стал ниже и звучал как-то странно, будто говорил человек с непонятным, незнакомым акцентом, рокочущим, как поток падающих в пропасть камней. – Оружье друзьям и одежду дари — то тешит их взоры; друзей одаряя, ты дружбу крепишь, коль судьба благосклонна. Надобно в дружбе верным быть другу, одарять за подарки; смехом на смех пристойно ответить и обманом — на ложь. Надобно в дружбе верным быть другу и другом друзей его; с недругом друга никто не обязан дружбу поддерживать. Если дружбу ведешь и в друге уверен и добра ждешь от друга, — открывай ему душу, дары приноси, навещай его часто. Но если другому поверил оплошно, добра ожидая, сладкою речью скрой злые мысли и лги, если лжет он. Так же и с теми, в ком усомнишься, в ком видишь коварство, — улыбайся в ответ, скрывай свои мысли, — тем же отплачивай. Молод я был, странствовал много и сбился с пути; счел себя богачом, спутника встретив, — друг — радость друга. Эмиль слушал, забыв обо всём. Чёткий ритм захватил его, слова нанизывались одно на другое, как малахитовые бусины на нить из конского волоса, хотелось вскочить и вплести в этот речитатив удары какого-нибудь большого барабана или движения несуществующей варварской пляски, так, чтобы несло ещё сильнее, ещё дальше, а рядом чувствовались плечи других так же, родных, верных… Рука Лионеля коснулась его локтя, вырывая из наваждения. – Совсем ты, братец, поплыл, того и гляди, разнесёшь Рокэ кабинет, он тебя точно на дуэль вызовет. Но за разумными словами близнеца, за внешним насмешливым спокойствием, Эмиль ясно чувствовал, отдавалось эхо того же самого возбуждения, только обузданного и приведённого к повиновению. Как и всегда у них. Как всегда. Эмиль закрыл глаза и привалился к спине брата, а на него самого, головой на грудь, лёг Дикон. Пить больше не хотелось, смеяться и петь тоже. Хотелось молча лежать, ощущая чужое прикосновение и наслаждаясь спокойствием. Хотелось молча лежать, ощущая чужое прикосновение и наслаждаясь спокойствием, и ничего больше. Ричард не помнил, когда ещё в жизни испытывал что-то подобное. Наверное, никогда: дружить в Надоре было не с кем, не с детьми же конюхов и слуг, матушка такого ни за что бы не позволила. Айрис – сестра, и это иное. В Лаик… в Лаик так ничего и не сложилось из-за Свина и Колиньяра, а потом все приятели разъехались. Он, конечно, пошлёт им кольца, но они всё равно будут далеко. Возникшее когда-то взаимопонимание с епископом Онорэ тоже было совсем другим. Дик улыбнулся, не открывая глаз. Он казался себе большим, нагретым солнцем камнем, который лежит среди таких же больших и тёплых камней, и так будет всегда – они будут лежать все вместе, пока мимо проходят дождь, снег, ветер и солнце, а когда-нибудь потом так же вместе уйдут во влажную землю, рассыплются в песок, но это будет очень-очень потом и неважно. Окончательно утонуть в спокойствии и довольстве Ричарду не давало только одно. Какое-то чувство, тихо, но настырно свербящее в груди, эхо острого одиночества, которое непонятно откуда взялось, ведь все камни лежали вместе. Огромным усилием воли Ричард приоткрыл глаза и тут же понял, что его беспокоило. Эр Рокэ продолжал сидеть у холодного, тёмного окна и цедил «Дурную Кровь». Один. Ричард смотрел на него сквозь ресницы, до боли сжимая в ладони полированный камень с выведенным краской символом. Гифу. Руна единства. Узы братства.

Вуну. Радость. Прилив энергии. Улучшение самочувствия. Завершение периода тьмы. Знание трансформируется в понимание. Радость сопровождает новую энергию, до этого блокированную.

Это утро началось как-то особенно хорошо. Кончита придирчиво оглядела принесённые девушками покупки и в кои-то веки осталась довольна. Конечно, таким тонким делом, как выбор овощей для готовки, лучше заниматься самой, но не разорваться же на части! Приходилось доверять молодым вертихвосткам, которые нередко позволяли себе излишнее легкомыслие. Но не сегодня. Повариха мурлыкала себе под нос глупую песенку про глупого обжору, почти порхая между сковородок и кастрюлек. Готовка всегда была её страстью, порой Кончита казалась себе настоящей волшебницей, когда превращала обычные картофель, морковь и кусок окорока в умопомрачительно вкусные блюда. А порой и ведьмой, если вставала необходимость окоротить какого-нибудь негодяя, отправив его на долгую уединённую беседу с собственным расстроенным желудком. Сзади скрипнула дверь. Кончита даже не обернулась – наверняка Хуан завернул, перехватить чашку шадди с утра после бурной ночи. Верный дворецкий всегда мучился похмельем вместе с соберано, хотя не брал в рот ни капли, просто из солидарности, должно быть. Мужчины иногда такие забавные. Однако никто не прошёл у неё за спиной, не открыл традиционно поскрипывающую дверцу шкафа, не загремел чашками. Когда это Хуан успел стать таким стеснительным? Или это не он? Но ведь все в доме знают, что когда Кончита занята своим делом, то мешать ей имеют право только избранные, а нарушители изгоняются с кухни немедленно и бесповоротно. Сегодня, впрочем, повариха была настроена благодушно и не собиралась никого гонять поварёшками. Она обернулась к двери и с удивлением увидела там дора Рикардо. Откуда он тут взялся? На кухне мальчик соберано появлялся редко, да и вставал обычно позже и сразу же шёл на тренировку, сбегал по лестнице со страшным топотом, потому что опаздывал. А вчера господа ещё и гуляли с белобрысыми братцами-близнецами, после такого даже соберано может заспаться. Правда, погулявшим дор Рикардо не выглядел, видно, сегодня ему отвар от головной боли не понадобится. Дор Рикардо слабо, полусонно улыбнулся и начал оглядываться, как будто что-то искал. Кончита сама не заметила, как разулыбалась в ответ. Захотелось усадить благородного дора в уголок, накормить большими сладкими булочками и напоить крепким шадди, таким, как варят в Кэналлоа, а не местной разбавленной смолой. – Что-нибудь хотите, дор Рикардо? – Кончита ловко подхватила нарезанные заранее овощи и высыпала их в кастрюлю, внимательно проследив, чтобы ни один кусочек не пролетел мимо. Неряшливость на кухне – фу. Это не про неё. Будущий суп весело бурлил. – Да, – кивнул мальчик соберано и зачем-то растрепал себе и без того взъерошенные волосы. – Пить. Кончита невольно заозиралась в поисках гребня, но во время себя одёрнула. – Шадди ещё не сварен, дор Рикардо. Но если хотите, я быстро… – Да нет, – мотнул он головой. – А… молоко есть? Кончита почувствовала, как в груди разливается что-то тёплое. Её старший сын, давно уже выросший оболтус, когда-то вот так же пробирался с утра на кухню и пытался выпросить у строгой матушки хоть кружку молока, которое любил до изумления, душу бы Леворукому продал за добавку. Сына Кончита особо не баловала, но сейчас вдруг растаяла. Ну, да и просит не кто-нибудь, а благородный дор. – Конечно, есть, – она вовремя пригасила огонь, чтобы скворчащее мясо на сковороде не подгорело, бросила в суп нужную щепоть пряностей и достала из шкафа накрытый полотенцем кувшин. Дор Рикардо жадно выпил большую кружку и снова улыбнулся. – Спасибо. Кончита подумала, что он сейчас ей напоминает Росси Улыбчивого – морской камень рядом с домом её родителей, на котором издалека можно было различить чьё-то счастливое лицо. – Да не за что, дор Рикардо, – Кончита убрала молоко обратно в шкаф, и бросилась перемешивать мясо. – Может, и поесть хотите? Пока, сами видите, не готово ещё ничего. Но хлеб есть, и сыр. – Нет, я потом. – Юноша, я вижу, сегодня мне не придётся звать вас на тренировку, – соберано стремительно вошёл, и на кухне сразу всё словно дыбом встало, подхватилось резким ветром, Кончита даже зачем-то ухватилась за ручку сковороды, словно ту могло снести в окно. – Неправда, меня будит Хуан, – поправил его дор Рикардо. Соберано явно собирался что-то ответить, но посмотрел в лицо своему мальчику, криво усмехнулся и взял кружку с водой, чтоб осушить её залпом. Кончита вовремя приготовила ему ещё одну, которую соберано тоже оприходовал моментально. Ещё бы, после ночи-то возлияний, небось, море готов выхлебать. Третью кружку соберано пить не стал, а просто вылил себе на голову, теперь лужу на полу вытирать. Фыркнул, тряхнул головой, разбрасывая брызги, как большой недовольный кот. Взбудораженный он был какой-то сегодня, неласковый. Кончита даже забеспокоилась, не случилось ли чего. Надо будет обязательно у Хуана спросить, он всегда знает, а если не знает, то догадывается. Впрочем, напившись и «искупавшись», соберано заметно успокоился, будто солнышком его из окна пригрело. Он снова посмотрел на своего мальчика, нахмурился было, опять хотел было что-то сказать, но не стал, вместо этого развернулся и пошёл прочь. – Что ж, юноша, раз посылать за вами сегодня нет нужды, идёмте. Посмотрим, как много вы успели забыть, сидя в своём Надоре. – Я тренировался, – слегка надувшись, ответил дор Рикардо, ещё раз рассеяно улыбнулся поварихе на прощание и вышел следом. Кончита ещё успела услышать, как соберано насмешливо фыркнул и сказал что-то нелестное про тренировки с деревенскими вояками, но скорее просто весело, чем саркастично. Вот и хорошо, вот и, может быть, не случилось ничего, просто спал плохо. Но у Хуана спросить всё-таки надо, и пусть только попробует увиливать от ответа. Кончита вернулась к своим сковородкам и кастрюлям, напевая всю ту же песенку про несчастного обжору, который так и не смог съесть всю вкусную еду в мире. Мэтью Гишфорд немного испуганно посмотрел на молодого господина, который пришёл справиться о заказе. После сегодняшней ночи он чувствовал себя потерянным и разбитым, наверное, как почти все вокруг. А ещё гибель дяди. И невыполненные заказы. А ведь Мэтью пока не такой уж и хороший мастер, ему бы ещё учиться и учиться… да только больше не у кого, придётся самому как-то выкручиваться. – Ничего, – великодушно успокоил его бывший дядюшкин заказчик и ободряюще улыбнулся. – Я нарисую эскизы заново. Мэтью неуверенно улыбнулся в ответ. Молодой господин выглядел так, будто и знать не знал о прошедших страшных сутках, просто-таки сиял, как драгоценный камень. Может, он только сегодня приехал? Да нет, он же делал заказы раньше, значит, должен был быть в городе. Наверное, его просто не коснулись все эти погромы. И то правда, это в дом к ювелиру можно вломиться, а особняк дворянина, да если там есть стража, так легко штурмовать не сунешься. Странно, но от этого становилось немного легче. Мэтью не раз сталкивался с тем, что во время несчастья чужое благополучие злит, но он сам сейчас наоборот почувствовал некоторый прилив сил. Вероятно, потому что появление этого беспечного, тихо радостного господина ясно свидетельствовало: всё закончилось. День прошёл, ночь прошла, грабителей приструнили и накажут, кого ещё не наказали. Добро вернули, если не всё, то многое, могло ведь быть куда хуже. И он, Мэтью, выжил. Вот дядюшку только жалко, доброй души он был, дядюшка. Устроить ему достойные поминки, да заплатить монахам, чтобы помолились за упокой души. Заказчик протянул листки с изображённым узором. Молодой ювелир охнул про себя: работа предстояла сложная, тонкая. – Я пока не так хорош, как был мой дядя, – осторожно сообщил он. – Возможно, работа будет выполняться долго… – да какой там «возможно», долго и будет, и советоваться с товарищами по цеху наверняка придётся. – Я подожду, – так же светло улыбнулся благостный господин. – Это нестрашно. Уверен, ты справишься, а мне не к спеху. – Конечно, – поклонился Мэтью и понял, что действительно справится Жилы себе порвёт, но справится. Заказчик кивнул на прощание и вышел. Молодой ювелир глубоко вдохнул, с новыми силами принявшись разбирать беспорядок и дядюшкины бумаги, и даже через какое-то время начал насвистывать себе под нос незамысловатый мотивчик. Магда шла осторожно, у самой стены, то и дело бросая косые взгляды через плечо и по сторонам. Нет, она понимала, что всё закончилось, что лигистов на улице больше не будет, бандитов тоже не будет, но всё равно было тревожно. Сегодняшняя ночь показала, что собственный дом – тоже недостаточная защита, особенно если соседушки-козлы попадутся, но улица казалась ещё враждебней. Да нет же, нет, всё в порядке. Пришла армия, негодяев повязали, кого и вздёрнули прямо на месте, она сама не видела, но ей рассказали. В порядке, в порядке… однако страх продолжал стучать в груди, заставляя дыхание сбиваться. Женщина так сосредоточилась на том, чтобы оглядываться по сторонам, что в какой-то момент перестала смотреть вперёд. Столкновение с кем-то было неожиданным и очень неприятным. Испуганно пискнув, Магда бросилась в сторону и, не удержав равновесие, упала. – П-простите. Простите, пожалуйста! Ох, ещё и дворянин. Точно дворянин, в таком-то богатом наряде, да с таким перстнем, да с цепью на шее. Оно, впрочем, и неудивительно, на этих-то улицах, здесь всё больше дворяне и живут. – Не стоит, – ответил молодой господин и вдруг протянул ей руку. – Всё в порядке. Магда посмотрела на руку с некоторым подозрением. После сегодняшней ночи ей казались пугающими вообще все, а мужчины, любого возраста и положения – в особенности. Правда, этот опасным не выглядел, наоборот. Женщина вздохнула, немного успокоившись, и ухватилась за его ладонь. Ладонь показалась тёплой и очень твёрдой, как каменные перила в полдень. – Извините, – повторила она, поднимаясь. – Я испугалась, что на меня могут напасть. Юноша понимающе кивнул. – Больше нападать не будут, – серьёзно сообщил он. – Правда. Господин Первый Маршал больше не позволит. И Магда наконец-то в это поверила. Не потому что господин Первый Маршал, кто его знает, этого Первого Маршала, про него такие слухи ходят, что непонятно, кто хуже – он или бандиты. Но вот просто поверила. Прикусила губу, чтобы не зареветь от облегчения, кивнула молодому человеку и быстро пошла дальше. У самого конца улицы она зачем-то оглянулась. Юноша стоял недалеко от ворот одного из особняков, переминаясь с ноги на ногу. Особняк был большой, серый и унылый, и почему-то Магда подумала, что там живут такие же серые и унылые люди. И что только такому славному молодому человеку понадобилось в подобном доме? Дом графа Штанцлера был большим, серым и унылым. Он был таким всегда, но именно сегодня Ричард увидел это особенно ясно. Солнечное утро наполнило Дика неожиданным спокойствием и пониманием того, что неприятности закончились. Идти к эру Августу означало вернуть множество самых разных невзгод, начиная от безобразной ссоры в Надоре и заканчивая недавними беспорядками. Конечно, прятаться от нежеланного разговора – последнее дело и недостойно Повелителя Скал, поэтому надо идти. Надо. Обязательно надо. Ричард продолжал стоять и смотреть на серый особняк, а солнечные лучи словно стояли стеной между ним и воротами, не подпуская к печальному зданию, а нагретые камни мостовой будто хватали за ноги. Солнечные лучи и камни не знали, что такое долг, честь, правила приличия и благородная вежливость, они не понимали, зачем уходить от них в холодную, унылую тень. Ричард вздохнул. Он, конечно, не собирается пренебрегать приличиями, просто зайдёт к эру Августу немного позже. Когда солнца будет поменьше, и мостовая остынет. Да, ближе к вечеру. Дик бросил на занавешенные окна последний взгляд и пошёл обратно, сжав ладонью кошель на поясе, в котором постукивала о монеты полированная бляшка со свежим знаком. Вуну. Радость. Прилив энергии. До вечера он ходил по улицам, радуясь знакомой, мирной Олларии, и люди улыбались ему в ответ, потому что не радоваться было просто нельзя. Потом собрались тучи, начал накрапывать мелкий дождь. Ричард поспешил к особняку Ворона и только входя в ворота вспомнил, что так и не нанёс эру Августу должный визит. Пришлось отложить его на завтра, и Дик с некоторым стыдом в душе должен был признать, что рад этому. Потом он поднялся к себе в комнату, достал из шкафчика мешочек из свиной кожи, опустил в него руну и достал новую бляшку. За окном сверкнула молния и медленным рокотом отозвался гром.

Хагл. Разрушение событий. Удар, порожденный неусвоенными в прошлом уроками и нерешёнными проблемами. События полностью вне чьего-либо контроля, срыв распланированных действий, гневная стихия.

Август осторожно отмерил себе нужное количество капель и выпил мерзко кислое лекарство. Потом поплотнее запахнул халат и медленно опустился в кресло. Спина опять ныла, когда-то сместившиеся и вправленные позвонки давали о себе знать в ответ на мерзкую погоду. С вечера над городом висели низкие чёрные тучи, которые всё никак не могли разразиться настоящей грозой. Было душно, влажно и тяжело. – Пришёл герцог Окделл, – доложил тихо появившийся слуга. – Зови, – коротко приказал Август. – И принесите вина. Ричард начинал превращаться в проблему. Август предвидел это, ещё когда мальчик только поступил оруженосцем к Ворону. Обаяние кэналлийского мерзавца могло пробить многие барьеры, особенно у неопытного легковерного юнца, который бредит яркими подвигами и прочей романтичной чепухой. Особенно если до этого юнец всю жизнь видел только блёклые унылые стены издыхающего родового замка. Да ещё эта война, на которой Ворон, вопреки всем ожиданиям, опять одержал блестящую победу. Если бы не отвратительный характер Алвы и не любовно взлелеянная Мирабеллой Окделлской мнительная гордыня Дикона, то на мальчике окончательно можно было бы поставить крест. Собственно, на нём уже поставлен крест, а вчерашний день лишь подтвердил составленные планы. Мальчика не удастся использовать долго, он сопротивляется всё сильнее, значит, его придётся убрать с доски. Немного жаль, он неплохой юноша и удобный очень, но оставлять его при Алве нельзя ни в коем случае. Печально, но что поделать. За дверью послышались шаги, странно тяжёлые, как громыхающие мраморные плиты. Август откинулся на спинку кресла, устало прикрыл глаза, позволил уголкам рта опуститься вниз. Ричард зашёл в комнату и глухо поздоровался. Август вздрогнул и невольно вцепился в полы халата, стягивая их на груди ещё сильнее. Какое мерзкое ощущение… – Здравствуй, Дикон. Садись. Ты давно не заглядывал ко мне, – как можно мягче произнёс он, внезапно поняв, что голос слушается с трудом. – Извини, после вчерашнего я не очень хорошо себя чувствую. Ричард, устраивающийся в кресле, едва заметно дёрнулся и покраснел. Наверняка подумал о своём несостоявшемся визите. Но нет, об этом мы не будем. Да и откуда бы нам об этом знать, мы же не следим за герцогом Окделлом, как проклятые кэналлийцы, которые сторожат его, не сводя глаз. – Ужасное дело, просто ужасное. Бедная королева! – продолжал Август, тяжело болезненно вздыхая. Дело и правда было дрянь. Катарина и так находилась в шатком положении, Дорак подбирался к ней всё ближе, старик явно что-то затевал, у Августа даже были предположения – что именно. И он не был уверен, что Ворон захочет спасать свою любовницу. Катарина, конечно, уверяла, что птичка у неё в клетке, но не та эта птичка, на которую можно по-настоящему рассчитывать. Кто знает, что ударит ему в голову. Иногда Августу начинало казаться, что слухи о безумии Алвы на самом деле правдивы. – Эр Август, что случилось? – встревоженно спросил Дикон. Почему-то сегодня от его голоса начинали болеть уши, как от грохота булыжников по черепице. Август с трудом удержал гримасу отвращения. – Дикон, мальчик мой, скажи, ты ведь был с Вороном во время этого… – на этот раз он не стал пытаться оставаться невозмутимым. Мысли о случившейся резне вызывали чувство острой брезгливости. Все эти режущие друг друга лавочники… Дикон кивнул в ответ, на этот раз, к счастью, молча. – Ты не знаешь, что произошло в особняке Ариго? Мальчик задумался, как обычно прикусив губу и нахмурив брови. – Особняк горел. Эр Рокэ забрался в дом якобы для того, чтобы выпустить ворона, который остался в клетке, – Дикон отчётливо заколебался, но всё-таки продолжил. – А ещё он вынес какие-то бумаги за пазухой, я видел. И убил в доме епископа Авнира. – Так я и думал, – Август подался вперёд, чтобы взглянуть мальчику в глаза. Глаза были непривычно тёмными, с расширившимися чуть не во всю радужку зрачками. Он болен? Хочется надеяться, несерьёзно, не настолько, чтобы слечь в постель, это было бы некстати. – Вчера на совете Рокэ Алва продемонстрировал нам некие письма, на основании которых обвинил Ги Ариго в пособничестве организаторам погромов. Принца арестовали и отправили в Багерлее. Катарине тоже грозит опасность. – Эр Август, это правда?! Мальчик побледнел, вскочил на ноги и внезапно показался очень высоким. Август невольно вдавился в спинку кресла. Он хотел ответить, но не смог сказать ни слова, почувствовав вдруг острую боль в груди. Сердце заходилось в бешеных ударах. – Эр Август, вам плохо? Дикон шагнул вперёд. «Не подходи!» – захотел крикнуть Август и снова не смог, ловя воздух ртом. Дверь распахнулась, на пороге появился слуга с вином. – Эру Августу плохо, сделайте что-нибудь! Дикон развернулся к слуге. Август наконец сделал вдох, кажется, его грудь всё же вспомнила, как это – дышать. Слуга подскочил, начал щупать запястье, достал флакончик с нюхательной солью. Август жалко улыбнулся. – Прости, мой мальчик. После вчерашнего я совершенно разбит. Это так ужасно. Бедная королева… Дорак не преминёт воспользоваться случаем… Дикон нахмурился. Брови сошлись под углом, губы сжались в узкую полоску, тёмные глаза полыхнули. Именно так выглядел его отец, когда всё-таки согласится на восстание. – Я… я что-нибудь придумаю, – медленно, тяжело проговорил он. – Я не позволю причинить боль Её Величеству. Обещаю. – Что мы можем сделать, мой мальчик? – слабо улыбнулся Август и невольно приложил руку ко лбу. Голос Дикона словно бил ему по черепу, как большой каменный молот. – Я что-нибудь придумаю, – повторил Дикон. – Честное слово. Я… я пойду, эр Август. А вы отдыхайте. До свидания. Он вышел, и Август бессильно сполз в кресле, позволяя слуге хлопотать над собой. Как же плохо… *** – Эр Рокэ! Алва приостановился и взглянул на поднимавшегося по ступенькам оруженосца с внезапной яростью. Ричард шёл на него, набычившись, зло, будто толкая перед собой тяжёлую глыбу. Последний раз он так смотрел во время казни Феншо. – Посторонитесь, юноша, я занят. Два дня назад, глядя на спящего в обнимку с Савиньяками Дикона, Рокэ окончательно понял, что подпускает мальчишку непозволительно близко, а значит, пора прекращать сложившуюся идиллию, пока не стало поздно. И пусть с ним те самые Савиньяки возятся, что, несомненно, будет лучше для всех, в первую очередь для самого юноши. Он, конечно, не оценит, но, право, это уже мелочи. Вчера удобного случая посвятить разлюбезного оруженосца в это решение так и не выпало. Дикон будто издевался, смотрел со спокойной открытой радостью, и рука не поднялась нанести удар. Что великолепным образом свидетельствовало о верности принятого решения. Идиллия зашла слишком далеко… – Эр Рокэ, это правда, что вы отправили Ги Ариго в Багерлее? – выпалил Ричард, и не думая подчиниться приказу. – Несомненно, – Алва зло засмеялся. – Чего он и заслуживал. Юноша, я сказал, подите прочь! Я не собираюсь перед вами отчитываться, кажется, вы пока ещё не в том чине. Ричард шатнулся назад, как от оплеухи, но только мотнул головой: – Это правда? Говорите! Там правда были эти документы, или это придумал Дорак? – последние слова он выговорил почти по слогам, как будто с трудом. Рука дёрнулась, Рокэ сжал кулак, чтоб не влепить ему настоящую затрещину. – Я сказал, что не собираюсь перед вами отчитываться. Вы, юноша, я смотрю, совсем зарвались. Вон! Он шагнул вперёд, заставляя Дика попятиться, а потом медленно опуститься на колени. То есть… – Ричард? Ричард?! Тот не отвечал, судорожно пытаясь вдохнуть. Рокэ подскочил к нему, схватил за плечи, тряхнул. Дикон молча открывал и закрывал рот, безуспешно стараясь сделать вдох. Грудь и горло сжимались, и, очевидно, воздух в них практически не попадал. – Ричард! Яд? Нет, признаки не совпадают ни с одним. Проклятье, что это такое?! Чужой, оно и есть! Ненавижу! – Хуан! Сюда!! Живо!! – взревев так, что, наверное, было слышно даже на улице, Рокэ подхватил продолжающего задыхаться Ричарда на руки. Внизу хлопнула дверь, и спустя всего пару мгновений, которые, как всегда в такие моменты, стали очень длинными, Хуан вылетел на лестницу. Вслед за ним появилась Кончита. Увидев соберано, они оба замерли, враз посерев лицами. Потом Хуан метнулся вперёд, а повариха бросилась обратно, впрочем, её Рокэ даже не заметил. – Не стой ты! Принеси… – Алва запнулся. Он вдруг понял, что не знает, что ему нужно. Если бы речь шла о сколь угодно тяжёлой ране или почти любом яде, он бы знал, что надо делать. Но происходящее не походило ни на что, ему знакомое, и какое необходимо лекарство, он не знал. Ричард дёрнулся, перестал хрипеть и зашёлся в приступе кашля, слепо цепляясь руками за его рукава, почти разрывая крепкий лён. – Проклятье! Чужой! На секунду Рокэ показалось, что сейчас он и в самом деле выкличет Леворукого из его Заката и убьёт на месте, кто бы он там ни был. Потом внизу снова простучали шаги, и Кончита взлетела на лестницу, держа в одной руке масло, а в другой воду. – Что замерли?! – прикрикнула всегда безукоризненно почтительная к своему соберано женщина. – Несите его в комнату. Надо сделать растирание и напоить его этим, – она подняла зажатый в руке бокал с водой. Рокэ молча поднял Ричарда на руки и почти бегом направился к его спальне. Повариха явно понимала, что происходит, значит оставалось только выполнять её распоряжения. Нести юношу было тяжело, он продолжал сотрясаться от кашля и хрипеть, а пол под ногами сошёл с ума, вдруг начав подрагивать, как от великанских толчков из-под земли. Почти выбив дверь ногой, Рокэ сбросил Ричарда на постель и принялся стаскивать одежду. Кончита скользнула следом и одобрительно кивнула. – Это болезнь, соберано, я знаю. Напоите его, – она протянула свою воду. Рокэ сделал маленький глоток. Действительно, вода с сильным привкусом валерианы. И всё? Уточнять было некогда, и он постарался влить Дикону в рот всю порцию. Тот опять закашлялся, половина воды пролилась на покрывало. – Я ещё принесу, – сказала Кончита. – А вы пока его разотрите, сверху, от горла до живота. Вот масло, – она протянула бутылку и быстро вышла. Рокэ рванул с Ричарда рубашку. Ткань поддалась, как бумага, потом начал резко растирать ему грудь, зло, будто стараясь содрать кожу. Дикон ещё раз вздрогнул, захрипел, потом обмяк, дыша тяжело, со свистом, но уже почти нормально. Ещё несколько движений, и Алва замедлил темп, а потом и вовсе остановился. Ричард лежал неподвижно, закрыв глаза, и дышал, слава несуществующему Создателю, дышал. Губы чуть приоткрылись, в сумрачной спальне кожа казалась очень светлой, как у призрака, ресницы тревожно подрагивали. Рокэ стиснул зубы, запрещая рукам шевелиться, запрещая пройтись по плечам, по рукам, по рёбрам и ниже… Во рту пересохло. В душе поднималось тёмное чувство, на которое раньше он решительно наступал кованым сапогом, стоило тому хоть чуть шевельнуться. И сейчас оно словно решило отомстить, прорываясь лавиной. Тонкая кожа, русые волосы в беспорядке, прерывистое дыхание… Руки задрожали, стискивая чужие плечи. Наверное, это должно быть больно. Наверное, останутся синяки. Рокэ понял, что начинает улыбаться от этой мысли, безумно и жадно. Растрёпанные волосы, бледные щёки, приоткрытые губы… – Соберано, вы что делаете?! – гневный и одновременно испуганный голос Кончиты заставил его стремительно отпрянуть. Проклятье! Это всё ты, проклятье, верно? – Ничего, – хрипло ответил Рокэ и слепо повёл взглядом по комнате. На глаза попалось что-то, какой-то странный предмет, но он не обратил внимания. Потом медленно отступил от постели, на которой лежал полураздетый Дикон. Ещё шаг. Ещё. Ещё. Дверь. – Кончита, позаботься о нём, – глухо приказал Алва и стремительно вышел вон, почти выбежал. – Хуан, приготовь ванну. Воду похолоднее. Да, я сказал холоднее! Кончита посмотрела вслед соберано и зябко поёжилась. Она тревожилась за него, очень тревожилась, но ей совершенно не хотелось знать, что с ним происходит. Совершенно. Лучше заняться дором Рикардо, он кажется совсем разбитым… Ричард казался себе разбитым. Расколотым в крошку, растёртым в песок. Пропущенным через жернова. Словно его вдруг бросили в центр разъярённой стихии, селевой поток, мчащийся на равнину, чтобы крушить, чтобы сминать и растирать в порошок. Сквозь беспамятство он слышал, как его зовут, трясут, трут с убийственной силой. И держат, до боли, до крика, удерживают от того, чтобы не потерялся совсем. Потом прикосновения изменились, стали осторожными, почти нежными. Ричард приоткрыл глаза и увидел полог собственной кровати. Рядом хлопотала что-то причитающая Кончита, он не мог разобрать слов, да и не хотел. Он хотел только закрыть глаза и уснуть, и чтобы во сне не было ни лавин, ни гневно кричащих камней, рвущихся пробиться из земли смертоносным сухим фонтаном. Уже почти провалившись в сон, Ричард смутно подумал, что до сих пор стискивает в кулаке горячую, как уголь, бляшку с грозным символом. Хагл. Разрушение. Удар.

Нау. Жестокое предупреждение. Стеснение. Необходимость. Боль. Обозначение теневых зон, мест, где рост заторможен, что приводит к слабости, которая провоцируется на других. Терпение в нужде, в боли, ломка, стойкость перед лицом проблем; «и глодает сердце тайная рана».

В комнате было полутемно, некоторые свечи погасли. Кончита поставила поднос на столик у кровати и зажгла их снова. Однако сохранялось ощущение, что в спальне слишком сумрачно. Дор Рикардо уже проснулся, но смирно лежал в постели, только голову повернул на её приход. Вот и славно, вот и хорошо. Обычно мужчины не отличаются здравым смыслом и вместо того, чтобы терпеливо перележать время болезни, порываются куда-то идти и что-то делать, лишь бы доказать себе, что всё в порядке. И от этого, естественно, становится только хуже. – Выпейте, дор Рикардо, – протянула ему кружку с ещё тёплым отваром. Рецепт она узнала когда-то у подруги, выскочившей замуж за северянина, который иногда вот так же начинал кашлять и задыхаться, особенно поначалу, пока не прогрелся в жарком Кэналлоа. Нет бы соберано тоже забрать своего мальчика с собой в Алвасете, может, и не случилось бы этого. Раньше-то ведь не было, только после того, как дома побывал, а там, небось, сплошные сквозняки да сырость. Дор Рикардо сделал глоток, поморщился, но выпил до конца и вернул кружку Кончите. Потом снова лёг и уставился вверх бессмысленным взглядом. Казалось, он где-то не здесь, а может, просто ещё не окончательно вернулся из полусна-полузабытья, в котором пролежал весь день. Кончита поставила кружку и взялась за чашку с бульоном. В кровати послышалась какая-то возня и звук, подозрительно похожий на мяуканье. Кончита обернулась и с изумлением увидела кошачью голову, поднявшуюся из-за одеяла. – Брысь! – невольно вырвалось у поварихи, больше по привычке. К кошкам в Кэналлоа относились снисходительней, чем здесь, а соберано и вовсе их… не то, чтобы специально приманивал, но явно приветствовал появление. Кошки, правда, особо не задерживались, приходили и скоро уходили. Только Катари жила в особняке давно, но обычно на верхние этажи не поднималась. Ловила мышей по подвалу, а когда их не было – поселялась на кухне и валялась там целыми днями, глядя наглым барским взглядом. И вот нате вам, вдруг явилась в господскую комнату и разлеглась на постели, будто кто её звал. – Брысь, – повторила Кончита. Кошка её повторно проигнорировала, с явным любопытством глядя на мясной бульон. Впрочем, этим всё и ограничилось, подумав, Катари снова улеглась на одеяло, перевернулась на другой бок, сунула голову под локоть дору Рикардо и замерла. Юноша взял чашку и начал мелкими глотками пить бульон. На кошку он не обращал никакого внимания, будто её и не было. Ну и ладно, раз так. Кончита собрала пустую посуду, придирчиво оглядела комнату, убедилась, что всё в порядке, поправила дору Рикардо одеяло, ещё раз цыкнула на Катари и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. В доме было непривычно тихо и серо, никто не смеялся, девчонки-служанки не хихикали и не зубоскалили во время уборки. За окном наконец-то полил дождь, вода сбегала по стёклам, а воздух казался тусклым. Небось, до утра лить будет, а то и дольше. Кончита бросила взгляд дальше по коридору. Там, в комнате с любимым камином, соберано методично надирался почти весь день, как какой-нибудь увечный матрос, которого ссадили на берег. Повариха тяжело вздохнула. Признаться, ей хотелось пойти, взять его за шиворот и хорошенько встряхнуть. Но позволить себе подобного Кончита не могла, это только на кухне она – королева, кого хочешь окоротит. Вот была бы тут Роза, которая, говорят, до сих пор не стесняется громко высказывать соберано поучения и наставления… но Роза в Алвасете, командует теперь собственными внуками. Из комнаты вышел Хуан с пустыми бутылками в руках. Он тоже выглядел помятым и каким-то потерянным, бессмысленно шарил взглядом по стенам. Кончита бы об заклад побилась, что при этом он ничего не замечает. Почти столкнувшись с поварихой, Хуан всё же немного пришёл в себя, посмотрел осмысленно, потом кивнул на дверь дора Рикардо и вопросительно поднял бровь. Кончита пожала плечами. – Да ничего с ним не будет, отдохнёт и снова забегает, – она старалась говорить пободрее, но получалось как-то фальшиво. – Я могу что-нибудь сделать? – он пошёл к лестнице, Кончита следом, сердито фыркнув. – Нет, – отрезала она, но, посмотрев на несчастное лицо Хуана, продолжила уже мягче. – Это болезнь, и она не лечится. Можно почти свести на нет, но совсем вылечить – так не получается. Тут ничего не сделаешь, приступ надо переждать, потом отвар попить. На холоде не бывать, волноваться поменьше, тогда всё должно быть хорошо. Лицо Хуана потемнело. Кончита понимала. Она знала, как тяжело ему всегда давалась собственная беспомощность. Мужчины часто в это упираются, как поймут, что им что-то не даётся, готовы убиться, но сделать, а Хуан в этом выделялся особо. Стоило ему услышать что-нибудь в духе «ты ничего не можешь сделать», у него руки начинали трястись, взгляд становился совсем шалым и… да, и какая-нибудь глупость была не за горами. – Не смей ничего выкинуть, – строго сказала ему Кончита. – Только хуже сделаешь. Что можно выкинуть в такой ситуации, она не очень представляла, но мало ли что может придумать одержимый идеей вытворить какой-нибудь «подвиг» мужчина. – Это я виноват, – внезапно после паузы сказал Хуан. – Я же видел, что что-то происходит. Кончита снова фыркнула. – «Что-то», это что? Дор Рикардо задыхаться начинал, или кашлять, или что? У него приступов никогда раньше не было, откуда нам было знать про болезнь? Ты только зря себя грызёшь теперь. Хуан не ответил, и Кончита понимала, что, конечно, он остался при своём мнении. Мужчины! Ну да что тут сделаешь, сам как-нибудь с собой разберётся, не маленький. Спустившись по лестнице, она отправилась на кухню. Хуан прошёл дальше, к подвалу. Снова вино… Снова вино. Дурная кровь. Рокэ почти с отвращением уставился на бутылку. В горло больше не лезло, но он продолжал оставаться отвратительно трезвым. Рокэ встал и прошёл по комнате. Под ногами захрустело – ковёр был усеян осколками и залит вином так, что, казалось, вот-вот захлюпает. Тёмная страсть, взметнувшаяся в нём в спальне Ричарда, никуда не ушла, только превратилась в такое же тёмное, страшное бешенство. Рокэ казалось, что он готов выйти на улицы и начать убивать, просто лишь бы утолить это чувство. Вместо этого он остался здесь, приказал принести ящик лучшего вина и начал методично и с упоением бить бутылки. О стены, об пол, о край камина, друг о друга. Стекло звенело и хрустело, стеклянная крошка царапала руки и даже, кажется, что-то отлетело, чиркнув по лицу, вокруг завыл невидимый ветер. Дорогое редчайшее вино без толку разливалось по полу, и это доставляло мрачное удовольствие, а резкий запах, казалось, вот-вот ударит в голову не хуже выпитого. Потом был ещё один ящик. Потом Хуан доложил о том, что явился посланник королевы и едва не поплатился разбитой головой. К Чужому королеву и её посланников! Потом снова был ящик. Потом ярость наконец остыла, Рокэ опустил очередную бутылку, не разбив, вместо этого откупорил её и сделал большой глоток. После этого он только пил. Проклятье, он же хотел, как лучше! Проклятое проклятье, старый долг и вечный в буквальном смысле слова кредитор… Рокэ снова упал в кресло и машинально сделал новый глоток. Желудок тут же отозвался, сообщая, что и без того полон. Бутылка полетела на ковёр, упала на бок. Лужей больше, лужей меньше. Рокэ закрыл глаза и откинулся затылком на мягкую спинку. Голова раскалывалась от боли, словно мстила за недавний приступ безумной злости, под веки будто насыпали песка. А хуже всего было ощущение неправильности собственных поступков. Рокэ ненавидел ошибаться, потому что ненавидел чувство вины, которое приходило вслед за последствиями ошибок. Ведь можно было сделать иначе, правильно. Можно было предотвратить. Можно было, если бы он решил по-другому, быстрее догадался, больше предусмотрел. Кажется, агарисский святоша называл это гордыней. Что ж, он, пожалуй, был прав, вороны Алва летают высоко и против ветра и спускаться ниже не собираются. Но, проклятье, он был уверен, что всё делает правильно! Проклятое проклятье… Он не повторял совершённых ошибок, не подпускал слишком близко. А что делал больно, намеренно и точно, так ведь это не смертельно. Прелестно великая трагедия – задетое самолюбие, только вообразите. Задетое самолюбие – не пуля и не яд, от них не умирают, только шкурки потолще отращивают. А толстая шкурка, она опальному герцогу очень пригодится. Он всё сделал правильно. Огонь в камине почти погас, из тёмных углов комнаты тянуло холодом, но вставать, чтобы подбросить дров, не хотелось, звать Хуана – тоже. Щёку неприятно тянуло, и Рокэ провёл ладонью по лицу, стирая засохшие капли то ли крови, то ли вина. Он всё сделал правильно. И, похоже, совершил ошибку, так тоже бывает. Просто очаровательно. Собственная слабость наконец-то сумела обойти его с флангов и теперь смеялась, примериваясь к ленте победителя. Позволить Ричарду подойти ближе означало убить, либо сделать предателем, либо… Рокэ вспомнил пронёсшуюся бурю и скривился. Нет, допустить сокращение дистанции было никак нельзя. Но снова ударить его, отталкивая… Память услужливо подбросила живописную картину, как Дикон оседает на пол под его взглядом, кашляя и хрипя, безуспешно пытаясь сделать хотя бы вдох. Может это стать смертельным? Надо спросить у Кончиты или, лучше, у лекаря, который разбирается в подобных вещах. В любом случае, допускать повторения подобного нельзя. Тоже нельзя. Тогда что остаётся? Собственная слабость хохотала в голос, дразнясь, как уродливая щербатая девчонка. Чтобы он ни сделал теперь, всё будет одинаково неправильным. Мерзкое чувство, от которого он успел отвыкнуть и не желал привыкать снова. Не желал! Впрочем, кажется, на этот раз его мнение учитывать не собирались. Это Рокэ тоже ненавидел. Никогда не позволял решать за себя, решать вопреки себе и своим представлениям, решать бесповоротно, даже отцу не позволял, хотя тот умел настоять на своём. Как оказалось, судьба умеет лучше. Судьба. Рокэ невольно сжал кулак и со всей силы ударил по подлокотнику. Боль вспыхнула, и это было странно приятно. Пока есть боль – есть чему болеть, ничего не болит только у мёртвых. И никогда не ошибаются только мёртвые, потому что они никогда ничего не делают и никогда ничего не решают. Отрешались уже. Мысль была не новой, мысль была избитой до пошлости, над подобными так называемыми философскими изысками Рокэ привык издеваться, как они того и заслуживали. Теперь, похоже, посмеются над ним. Восхитительная симметрия. Рокэ криво улыбнулся, носком сапога катнул туда-сюда валяющуюся бутылку. В ней плеснули остатки вина. Огонь погас окончательно, надо было позвать кого-нибудь разжечь его опять, но Рокэ продолжал сидеть в темноте один. Ричард продолжал лежать в темноте один. Спать больше не хотелось, но и вставать тоже, во всём теле образовалась незнакомая неприятная слабость. Интересно, Айрис так же себя чувствует после приступов? Кажется, нет, в постели точно не лежит. Странно, что с ним это вдруг случилось, никогда раньше такого не было. А может и не странно. Ричард бросил взгляд на прикроватный столик, на котором лежал мешочек из свиной кожи. Может и не странно. Кошка переползла из-под бока на грудь. Ричард устал её прогонять, а сама она уходить не желала. Ну и пусть, ему всё равно. Хоть кошка, хоть закатная тварь. Тяжесть и тепло на груди не казались неприятными. Дик тихонько вздохнул. Кошка подняла голову, блеснула зелёными глазами. Дик отвернулся. В ушах слегка шумело, под домом недовольно скрежетали разбуженные камни. Ричарду было плохо, но на самом деле не столько от слабости в теле. Сейчас, когда утренний гнев прошёл, он подумал, что, наверное, было неправильно начинать кричать на эра Рокэ. Повелителю Скал не подобает вести себя, как взбешённому плебею, и вообще, обращаться так к эру – нельзя. Неудивительно, что эр Рокэ рассердился, очень рассердился. Ричард и в самом деле забылся. Да ещё обвинил эра в подлости, хотя до этого сам убеждал, что тот хороший человек. Это Дорак мог придумать какую-нибудь низость, но почему Дик решил, что эр Рокэ будет ему помогать? Конечно, предположение эра Августа тоже кажется похожим на правду, но эр Август не знает Рокэ так хорошо, он судит по тому, каким тот пытается казаться, и вообще, эр Август плохо себя чувствует, в таком состоянии в голову может прийти, что угодно. И, может быть, если бы Ричард просто спокойно спросил, эр Рокэ объяснил бы, что произошло? Ричард снова вздохнул. Чувство того, что он сам поддался слабости и повёл себя не так, как следует, было муторным и давило, как холодная могильная плита. Дик немного повозился, заставив кошку недовольно мяукнуть, но из-под неприятного чувства было не выползти. Всё-таки придётся завтра извиниться перед эром Рокэ. Ну и спросить его про принцев ещё раз. Обязательно надо узнать правду. Приняв решение, Ричард, наконец, немного успокоился и закрыл глаза. Сон вновь начал накатывать мягкой волной. Дик повернул голову и навалился щекой на лежавшую на подушке каменную бляшку, чувствуя неровность нанесённой краской линий. Нау. Стеснение. Необходимость. Боль.

Исс. Лёд. «Замораживание» чего бы то ни было. Застой. Длительное ожидание. Период скрытого развития, предшествующий возрождению. «Я так хотел сдержать себя, что желания мои сковались льдом».

Утро выдалось прохладным и сырым. Дождь прекратился, но в воздухе продолжала висеть мерзкая мокрая взвесь. Обычно в таких случаях хочется сидеть дома, поближе к огню и не высовывать носа на улицу. А то и вовсе убраться обратно в Кэналлоа, где солнце и ветер. Хуан отвернулся от окна и посмотрел на стоявший на столе канделябр, потом на книжные полки. Книги и свечи давным-давно были возвращены на место с пола, где по непонятной причине оказались. Слуги клялись, что никто ничего не мог опрокинуть, и Хуан им верил, как бы ни хотелось обратного. Уж очень сомнительно, что приступы внезапной неуклюжести и нерадивости обуяли всех разом по всему дому, заставив ронять и оставлять валяться самые разные вещи. По спине пробежал холодок, на ум снова пришли примерещившиеся толчки из-под земли, которые заставили сотрясаться пол, пока соберано нёс дора Рикардо в его спальню. Конечно же, примерещившиеся. Конечно же. Скрипнула дверь. Хуан поднял взгляд. На пороге стоял дор Рикардо. Он нормально дышал, но лицо было бледным и осунувшимся, а глаза будто выцвели, стали светлыми-светлыми, как серый лёд или покрытый инеем гранит над набережными. – Хуан, где эр Рокэ? – его голос тоже стал каким-то тусклым, будто замороженным. И как Кончита его только выпустила из постели? Куда она смотрит?! – Соберано уехал. Вчера прибыл гонец от королевы. Соберано его прогнал, но сегодня решил выяснить, что понадобилось её величеству, – ничего хорошего, это уж точно. Королеву Хуан лично не знал, но это не мешало ему относиться к ней с некоторой нелюбовью – соберано всегда возвращался от неё злой и нехорошо весёлый, а потом пил, как правило, в одиночестве. Или вообще не возвращался пару дней, а потом становилось известно об очередном местном скандале. Да и дор Рикардо, если верить парням, а кому и верить, как не им, после визитов к её величеству ходил как в воду опущенный. Лучше бы он ту куртизанку навещал, всё пользы было бы больше. – А когда вернётся? – дор Рикардо прошёл в библиотеку, взял с полки книгу. Хуану не надо было смотреть – собрание трагедий Дидериха, приобретённое ещё соберано Алваро. Дор Рикардо всегда её брал, когда был расстроен. Иногда даже не читал, просто раскрывал, держал в руках и сидел так, бессмысленно переворачивая туда-сюда страницы. Со стороны казалось, что его успокаивает просто прикосновение к листам бумаги, причём именно этого тома. Второе издание, новое, чей-то глупый подарок, он, кажется, вообще не открывал. – Он не сообщил. Дор Рикардо, соберано велел передать вам приказ. Отправиться к семье капитана Арамоны и пригласить его сына к нам в дом сегодня вечером. Он сказал, вы знаете, куда идти. Дор Рикардо резко захлопнул книгу, словно вспыхнув гневом, но тут же снова погас, секунду постоял и осторожно поставил том на место. – Да, я знаю, где это. Мы там были после Октавианской ночи, и я представил эру Рокэ Герарда Арамону, – на имени он слегка поморщился. Хуан молча ждал продолжения, но дор Рикардо продолжал молчать. Пауза затягивалась. – Я переоденусь и поеду. Приготовьте Сону. Дор Рикардо развернулся и вышел. Ганс Корш, да, не забыть, сейчас его зовут Ганс Корш, подъехал к воротам с рассыпанными по ним чёрно-синими гербами и громко, часто застучал. Он ведь взволнован, он спешил, так спешил! Какое-то время было тихо. Ганс снова ударил в ворота, и только тогда дверь приоткрылась. А он-то думал, что у грозного Ворона слуги будут порасторопнее! – Кто ты такой? – послышался равнодушный голос привратника. – Я прибыл из Гаунау. Срочная депеша для господина Первого Маршала! Короткая пауза, потом дверь неторопливо распахнулась. Ганс Корш стремительно вбежал во двор, а потом в особняк, какой-то хмурый и сумрачный, несмотря на роскошь обстановки. Навстречу ему шёл молодой человек в одежде цветов Алва. Судя по описанию, это был герцог Окделл, тот, кто ему нужен. – Сударь, меня зовут Ганс Корш, теньент при особе маршала фок Варзов. У меня послание для Первого Маршала. Я должен вручить лично… Ганс почувствовал, как в горле вдруг запершило, и прервался. – Монсеньора сейчас нет, – ответил предполагаемый Окделл, глядя поразительно светлыми глазами, от взгляда которых вдруг становилось холодно. Корш зябко передёрнул плечами. – Но, – он внутренне встряхнулся, пытаясь вернуть себе прежнюю горячность. – Это очень срочно. Я загнал лошадей… трёх… Продолжить не получалось. Весь пыл угасал мгновенно, не успев родиться. Корш снова поёжился. Кто бы мог представить, что в доме Ворона может быть такая холодина! Здесь люди живут или покойники?! – Но монсеньора сейчас нет, – повторил Окделл и шагнул вперёд. Корш было посторонился, но вовремя вспомнил, зачем он здесь вообще находится. – Может быть, у вас есть пропуск во дворец? – он старался говорить как можно проникновенней и даже, как бы от избытка чувств, придержал собеседника за локоть. – Это очень сроч..но… Окделл повернул голову и уставился на него в упор. Пальцы сами разжались, на грудь словно лег ледяной булыжник размером с бычью голову. «Да он безумец», – с внезапным ужасом подумал Корш, отпрянув от внимательного и в то же время мертвенно безразличного взгляда, в котором не было ни тени хоть каких-то эмоций. Нормальный человек не мог так смотреть! – Да, надо спешить, – равнодушным голосом согласился Окделл. Корш попятился ещё на шаг и вцепился рукой в перила лестницы. – Дор Рикардо, что происходит? Новый голос показался ему просто избавлением. – Срочная депеша эру, – по-прежнему ровно и ответил Окделл. – Надо передать. – Я займусь, дор Рикардо, – так же спокойно согласился спускающийся по лестнице кэналлиец. – Вы можете не беспокоиться. Корш почувствовал, что у него волосы начинают шевелиться на затылке. Этот кэналлиец казался всё-таки поживее, но и от него тянуло чем-то таким… таким… леденящим. Как в дурацкой сказке, которыми детишки пугают друг друга, собравшись поздно вечером под одним одеялом. Только это было на самом деле. А Ганс всегда втайне боялся таких историй куда больше кулаков соседа, шпаги или пули. – Спасибо, Хуан, – Окделл кивнул на прощание и пошёл вниз. – Но… – попытался было возразить Корш, однако горло перехватило. – Я вас слушаю, – сказал кэналлиец и тронул его за локоть. Даже сквозь одежду рука казалась поразительно холодной. Слишком холодной. Корш сглотнул и попытался ответить, чувствуя, как дрожат губы. Кэналлиец смотрел на него и в то же время будто сквозь него. Ему было всё равно. Внутри всё будто застыло. Было холодно, Ричард привычно надел плащ, от которого не стало теплее, но это не имело значения, как и всё остальное. Только когда Хуан сказал, что он должен пойти и лично пригласить к эру Рокэ Анамону, коротко вспыхнул гнев. Он, Повелитель Cкал, должен идти и разговаривать с сыном Свина?! Но гнев угас так же мгновенно, и снова стало всё равно. Только надо было выполнить поручение. Почему? Ах да, он же вчера решил извиниться за своё поведение и больше так не делать. Значит, приказу следует подчиниться. Остальное – неважно. Прибывший гонец смог лишь едва-едва поцарапать эту корку безразличия, наросшую на него, как гранитный панцирь, но тут появился Хуан, и Ричард оставил неважное ему. Сона испуганно шарахнулась от его рук, но смирилась, стоило взяться за уздечку, только мелко дрожала и испуганно косила глазом. Дик отметил, что это неправильно, но его это не тревожило. Он выехал со двора, глядя прямо перед собой. Копыта Соны звонко били по камням, те отвечали непривычным похрустыванием, будто покрытые инеем, но Ричарду понравился этот звук, насколько ему вообще что-то могло понравиться. В поясном кошеле отвечала тем же хрустом бляшка с очередным символом. Исс. Лёд. Замораживание. Застой.

Ера. Год. Завершение. Цикл развития, пора завершения, но исход зависит от человека. Благородные и нуждающиеся обретут необходимое. Итог усилий и ожидания, благоприятный исход, последняя работа – собрать плоды.

Герард подошёл к особняку герцогов Алва, чувствуя себя шалым героем какой-нибудь легенды. Ещё бы, сам Первый Маршал заинтересовался его судьбой! Это походило на какую-то волшебную сказку, в которую до сих пор до конца не верилось. Уже у самых ворот Герард занервничал и остановился, теребя манжет новой сорочки, которую ему нашла мама. А вдруг это всё-таки ошибка? Чудовищная, невероятная, а вдруг они себе всё сами придумали, и сейчас его просто прогонят? Герард решительно мотнул головой и постучал в ворота. Маленькая дверца открылась сразу. Молодой улыбчивый кэналлиец вопросительно посмотрел на него. – Герард Арамона. По распоряжению Первого Маршала, – как можно твёрже сказал молодой человек, чувствуя облегчение от того, что не запнулся и не «пустил петуха» голосом. Привратник кивнул, улыбнулся и указал на дорожку к дому. Герард глубоко вздохнул и решительно пошёл вперёд. Нельзя раскисать! Он должен показать Первому Маршалу, что достоин армии и не зря о ней мечтает. А если он не сможет связать двух слов, то какое же это будет «показать»? Самый настоящий позор это будет. Подходя к крыльцу, Герард замедлил шаг. – Добрый вечер, герцог, – немного замявшись, поприветствовал он сидящего на ступенях человека. Герцог Ричард Окделл, который передал приглашение Первого Маршала, вызывал в молодом Арамоне самые противоречивые чувства. Это он представил Герарда герцогу Алве, подарив тот самый сказочный и приходящий единственный раз в жизни шанс. С другой стороны, сегодня утром он был просто ужасающе холоден, это уже и высокомерием нельзя было назвать. Девочки после его прихода даже плакали. Герцог Окделл поднял голову и посмотрел на Герарда. – Добрый вечер, – он снова смотрел как-то странно, вроде бы прямо, но в то же время куда-то далеко. Однако никакой особой холодности в нём не было, так, отчуждённость малознакомого человека. Может быть, утром им показалось? Переволновались, услышав такое известие, вот и навоображали себе незнамо чего, даже мама. Герард чуть поклонился герцогу и осторожно пошёл мимо. Гладкая светло-серая кошка вяло приподняла голову, посмотрела на него зеленущими глазами и перевернулась на другой бок, прижимаясь к бедру герцога. Тот никак не отреагировал, продолжал сидеть и вертеть в пальцах какой-то гладкий камушек, словно соседствовать с приспешницами Леворукого было для него обычным делом. Герард уже почти прошёл мимо, когда его вдруг окликнули: – Сударь. Голос у Окделла тоже был другим, не таким, как помнил Герард. Как будто немножко ниже и мягче. И живой. Может быть, чуточку высокомерно-снисходительный и не сильно радостный, но живой. – Герцог? – Герард остановился и повернулся к оруженосцу Первого Маршала. Тот наклонился вперёд, подобрал с земли небольшую светлую гальку. Пару мгновений подержал её в ладонях, будто грел, потом вдруг бросил Арамоне. Герард машинально поймал. Камушек казался горячим. – Талисман на счастье, – бросил Окделл и отвернулся, замер, опустив подбородок на согнутые колени. Герард некоторое время стоял, глупо моргая и сжимая в руках гладкую гальку. Потом так же глупо ляпнул «Спасибо» и вошёл в дом. Кабинет Первого Маршала был впечатляющ, как и его хозяин. Дорогая мебель, дорогие ковры, головы вепрей над камином. Герард вытянулся в струнку под насмешливым взглядом синих глаз, рассматривающих его, как мама на базаре индюшку для ужина. Конечно, сравнивать блистательного герцога Алву с простой капитаншей было нелепо, а вот себя Герард ощущал точно той самой индюшкой перед весьма придирчивой и неблагодушно настроенной покупательницей. – Итак, вы, помнится, мечтаете о военной карьере, – наконец, произнёс Первый Маршал, как будто раздражённо. Герард стиснул зубы. – Да, монсеньор! – выпалил он и, несмотря на кажущееся недовольство герцога Алвы, с трудом совладал с лицом, на котором чуть не расплылась дурацкая улыбка, которая всегда у него появлялась, стоило подумать о мундире или о том, как он окажется записан в полк. То есть, это Жиль хихикал и говорил, что улыбка дурацкая, сам Герард, конечно, в такие моменты на себя в зеркало не смотрел, чтобы проверить. Но рисковать перед герцогом было совершенно незачем, особенно если он действительно сердит, а не показалось. – Что ж, как я уже упомянул, могу предложить вам карьеру в Торке. Моего письма будет достаточно, чтобы вас приняли. – Да, монсеньор! – конечно, будет! Кто станет оспаривать выбор Первого Маршала? Смешно даже подумать. – Но, – продолжил Алва, поднимаясь из кресла и пройдя к окну, у которого встал, заложив руки за спину, – у меня есть ещё одно предложение. Можете пойти ко мне в порученцы. Сначала Герард решил, что ослышался. Он несколько раз открыл и закрыл рот, потом всё же решил уточнить: – К вам? Порученцем? – Именно, молодой человек, – Алва снова резко обернулся, и Герард запоздало порадовался, что до этого он стоял спиной и не видел лица своего предполагаемого порученца несколько секунд назад. Если бы видел, то у Герарда наверняка бы исчезли все шансы хоть на какое-то расположение. – Но… зачем? – наверное, стоило хвататься за такой шанс, как говорится, не глядя и не задавая глупых вопросов, но Герард так не мог. – Ведь герцог Окделл… – Герцог Окделл мой оруженосец и будет заниматься своими делами, – отрезал Первый Маршал и как-то странно удовлетворённо улыбнулся. – Как и вы. Достаточное количество обязанностей я вам найду, не беспокойтесь. Что касается вашего «зачем», можете считать, что мне захотелось заняться воспитанием подрастающего поколения. Как постоянно любит жаловаться наш кансильер, это поколение окончательно отбилось от рук, а я люблю трудности. Вот вы, молодой человек, как, отбились от рук? – Нет… наверное, – несколько ошарашено ответил Герард. – Надеюсь, что нет! – Жаль, жаль, – Алва усмехнулся и отпил от стоявшего на столе бокала. – Я надеялся на сложную задачку. Впрочем, может, вы мне ещё соврали, так что не буду пока ставить на надежде крест, хотя она и глупа, как пробка. – Спасибо, монсеньор, – осторожно ответил Герард, не зная, как реагировать на эту странную тираду. Одно ему было относительно понятно – кажется, Первый Маршал полностью успокоился и даже был чем-то доволен. – Можете идти, молодой человек, – сообщил он. – Когда вы мне понадобитесь, я за вами пошлю. Пока можете отправляться познакомиться поближе с будущим товарищем, я имею ввиду герцога Окделла. – Мы уже познакомились ближе, – зачем-то сказал Герард. – Вот как? – взгляд Алвы вдруг стал острым, каким-то… требовательным. – Поделитесь-ка впечатлениями. – Ну… – Герард задумался, с одной стороны, лгать Первому Маршалу недопустимо, с другой, впечатления были уж очень странные. – Герцог Окделл постоянно разный, поэтому пока мне сложно сказать что-то определённое, – Арамона вспомнил, как выражался законник с одной с ними улицы, и невольно скопировал его обороты, а потом зачем-то добавил. – А ещё он дал мне камень, поднял с земли, дал и сказал, что талисман. До Герарда только сейчас дошло, что он до сих пор сжимает гальку в кулаке, и обдало внезапным чувством – и правда, талисман! Получилось! Он и не рассчитывал на подобную удачу! То есть, это наверняка совпадение, но этот камешек он теперь точно не выбросит. Так, на всякий случай. Алва как будто на секунду замер, неопределённо хмыкнул, никак не прокомментировал это внезапное откровение и снова отвернулся к окну. Герард понял, что разговор окончен, вежливо попрощался и выскочил за дверь. И уже там привалился спиной к стене, чувствуя внезапную слабость. До него только сейчас начало доходить, что именно он получил в ответ на желание попасть в армию – место порученца у самого Первого Маршала! Да это… это… Так просто не бывает! Нет, иногда он мечтал, что его заметит кто-нибудь из прославленных генералов, но выше Эмиля Савиньяка его мысли никогда не поднимались, да и те были из разряда неосуществимых фантазий. Он никогда не думал, что столько лет усилий и ожиданий закончатся столь ослепительным фейерверком. Чувствуя, как губы растягиваются в улыбку от уха до уха, Герард почти вприпрыжку отправился к выходу. Ворон залпом допил вино и снова посмотрел в окно. Ричард продолжал сидеть на ступенях, как украшающая лестницу статуя. Впрочем, для статуи ему стоило бы принять более помпезную позу. Рокэ заставил себя отвернуться и отойти от окна. Идея взять себе Арамону уже не казалась столь прекрасной, как раньше. Конечно, если два молодых лоботряса сойдутся, то их можно будет с чистым сердцем предоставить друг другу, что позволяло не обременять себя особым с ними общением. Но теперь вместо одного непредсказуемого взбалмошного подчинённого, за которого по каким-то там законам он должен отвечать, у него будут двое. Восхитительно. – Господин Первый Маршал, – почти весело сообщил Рокэ в воздух, – поздравляю вас с прекрасной победой. Вы обошли себя по всем фронтам и загнали в угол. Готовьте белый флаг, или мне придётся вас пристрелить. Коротко рассмеявшись, он упал в кресло и закрыл глаза. В последнее время всё, что было связано с Ричардом, оборачивалось самой неожиданной стороной и беспокоило. Ворон должен контролировать всё, что может и что не может – тоже, на всякий случай, ради безопасности. Но как можно контролировать разнообразные перепады настроений, случайности, совпадения, безумные порывы и полугаллюцинации? И талисманы, ах да. Теперь ещё и талисманы на удачу. Куда же без них. Теперь ещё и талисманы на удачу. Ричард сам не знал, ни как, ни зачем это сделал, он вовсе не собирался одаривать Арамону чем бы то ни было. Но этот камушек, он так просил, и Ричард не захотел ему отказывать. Камушек знал, что должен оказаться в руках Арамоны и принести ему удачу, потому что для этого пришло время. Когда приходит время, нельзя ничего не делать, надо протянуть руку и сорвать плод… то есть, камушек, и так будет правильно, как бы ты сам к этому ни относился. И как бы ни хотелось сделать вид, что никакого плода… то есть, камушка, ты не видишь. Потому что если делать вид, что не видишь, то камушек-плод упадёт тебе на голову, как падают перезревшие яблоки. Только яблоки могут падать мимо, а с камушком так не получится. Камушек, который плод, знает, куда ему надо падать, если его не сорвали. Ричард отвёл взгляд от окон кабинета эра Рокэ, где сейчас должен был находиться Герард, и достал из-за пазухи письмо. Письмо было от матушки, в котором она, наконец, решила сообщить сыну всё о его недостойном поведении и почти прямо говорила о том, что откажется от него, если он продолжит служить Ворону. Судя по всему, письмо было написано в тот же день, когда он в ярости покинул Надор. Ричард вздохнул и провёл пальцем по острому сгибу. Камушки, которые плоды, падают всегда. И порой, бывает, сильно горчат. Камушки-плоды, плоды-камушки… бляшка с выведенным знаком подтверждающе стукнула о камень лестницы, выскользнув из руки. Ера. Год. Завершение.