chapter 4
17 октября 2018 г., 23:03
Шторм прошёл. На острове ещё остались его следы, но он выносливый, ему не привыкать, поэтому урон минимален. Криденс не уверен, что его сердце такое же сильное. Оно было полно противоречий после того, как он и Персиваль поцеловались; он чувствовал воодушевление, но вскоре оно испарилось, когда прошли дни и Персиваль отдалился. Будто дней в маяке никогда и не было.
Исчез Персиваль, который научил Криденса вышивать; который укрыл его одеялом, чтобы сохранить тепло; который покраснел, кода они поцеловались. Вместо Персиваля вернулся мистер Грейвс, которого он помнил с первых дней на острове, в котором он никогда не был уверен. Когда они вышли из маяка — небо над ними спокойное и серое — Криденс впервые за много месяцев почувствовал, будто появилось что-то, чего он ждал с нетерпением.
Но Персиваль пробормотал: «Мне пора идти» и ушёл, не оборачиваясь на Криденса. Криденс редко видел его с тех пор. Он не был уверен, как себя вести с вернувшимся отстранённым поведением Персиваля, несмотря на то, что не так давно он видел что скрывалось под этой маской. Видел боль и одиночество, отражённое в его собственной душе. Но годы неопределённости, неуверенности трудно побороть, даже когда он отчаянно хотел поговорить с Персивалем снова. Так что вместо того, чтобы пообщаться с мужчиной, он загружал себя как только мог, продолжая выполнять обязанности по уборке Мэри Лу. Пытался смыть всю печаль, когда мыл окна маяка. Он дал Персивалю пространство — которого он, кажется, желал — но до боли хотел быть рядом с ним.
Сердце Криденса заболело, когда спустя три бессонные ночи после бури он наблюдал за Персивалем, идущим по пляжу. Персиваль казался таким одиноким, и это ранило, ранило Криденса даже больше чем собственное одиночество.
Персиваль поднял взгляд, и, похоже, заметил Криденса. Изгиб его плечей поменялся, и даже с этого расстояния Криденс увидел, что лицо его прояснилось. Криденс остановился с ведёрком в руке и помахал так интенсивно, что сам удивился как его рука не отпала. Персиваль поднял свою руку, возвращая приветствие.
Ох, думал Криденс, он ждал, чтобы я пришёл к нему все эти дни? Неужели собственная застенчивость тоже удерживала его на расстоянии? Побуждаемый своей догадкой, Криденс бросил ведёрко, — мыльная вода пролилась на его штанины его брюк — и бросился на пляж. Его обувь хлюпала по волнам, пока он направлялся к Персивалю; брюки намокали с каждым шагом, но он мало обращал на это внимания.
— Привет, — начал Персиваль, голос будто влажный песок, но не успел ничего добавить, как Криденс бросился на него, обнимая за шею. Он поцеловал его в нос, щёку — колючая борода царапала его собственную щетину — и, наконец, неуклюже поцеловал в губы.
— Я скучал по тебе, — сказал Криденс, как только отодвинулся.
Персиваль моргнул, и Криденс подумал, что он ужасно истолковал всю ситуацию, вмиг сердце чуть не остановилось. Шум волн заглушал стук собственной крови в ушах. Но Персиваль не скинул руку Криденса с шеи.
Персиваль крепко держал Криденса, взглянул на него в изумлении.
— Я скучал по тебе тоже, — вздохнув, произнёс он.
***
Криденсу стало намного легче на душе после того, как он поцеловал Персиваля на пляже. Его желудок раскрутился, и он снова чувствовал, будто парит. Он надеялся. Криденс задался вопросом, был ли Персиваль обеспокоен так, как был обеспокоен он, думая, что он был нежеланным; что поцелуи, которые они разделили в маяке, были просто фантазиями, вызванные штормом. Он казался намного счастливее после поцелуя на пляже. Они провели остаток дня рядом друг с другом, пока Персиваль занимался своей работой, Криденс помогал ему, когда мог. Позже, во время их совместного обеда, Персиваль отвернулся от Криденса, плечи сгорбились и осунулись. Дыхание Криденса прервалось, и он задумался, отступит ли Персиваль снова. Но Персиваль только сказал: — Прости. За последние несколько дней. Я… — тогда он повернулся к Криденсу, пропустив руку через волосы. В его глазах было выражено больше, чем он мог когда-либо сказать, Криденс был в этом уверен, поэтому он положил ладонь на руку Персиваля и сказал: — Все в порядке. Мне тоже жаль, — затем снова поцеловал его. Криденс крепко обнял свою подушку и подумал со вспышкой тепла: единственное, что могло сделать его еще счастливее, это Персиваль, разделявший постель вместе с ним. Возможно скоро, думал он, погружаясь в сон.***
Следующим утром Криденс встал раньше. Серое небо было утяжелённо облаками; но у него было светло на сердце — оно полно надежд и возможностей. Он быстро оделся и вышел, обнаружив Персиваля чинящим забор, который они строили вместе. Шторм повредил всего одну секцию, но остальное осталось удивительно невредимым. — Тебе нужна помощь? — приближаясь спросил Криденс. Подул холодный ветер, и он застегнул пуговицу на своем пальто, которую забыл застегнуть в спешке, стремясь побыстрее найти Персиваля. Его ботинки хрустели на веточках и обломках, раскиданных бурей. Персиваль взглянул вверх, губы изогнулись, глаза стали ярче, когда наткнулись на Криденса. — Нет, я почти закончил, — сказал он. — Но спасибо. Криденс кивнул, закусив губу. — Ты уже ел? Я мог бы сделать тебе чего-нибудь, когда закончишь, — Криденс не уверен, что он мог сделать — тосты, наверное, единственное, с чем он мог справиться. Может, яйца. Но Персиваль только сказал: — Или я мог бы приготовить что-нибудь нам обоим, когда закончу. Криденс хотел запротестовать, но перспектива не готовить слишком привлекательна, так что он сказал: — Да, спасибо, — и присел на пенёк, наблюдая за Персивалем. Персиваль закатал рукава, и Криденс, приободренный их поцелуем, мог открыто восхищаться его руками, пока он работал. Наблюдал, как сухожилия и мышцы перекатывались под кожей, тёмные волосы, намокнув от пота, прилипли ко лбу. Любовался шириной его рук, быстрыми и элегантными пальцами. Криденс был загипнотизирован. Вскоре Персиваль закончил починку забора и выпрямился, тыльной стороной ладони проводя по лбу и собирая капельки выступившего пота. Криденс сглотнул, во рту стало вязко. — Готов? — взглянул на него и спросил Персиваль. Криденс кивнул и проследовал за ним до коттеджа. Теперь, когда Криденс узнал Персиваля, его коттедж выглядел намного уютнее, чем показалось впервые. Более гостеприимным. Он улыбнулся, когда увидел вышивку на кресле, и наклонился, чтобы приласкать Молли, которая наматывала круги вокруг его ног. Она мяукнула ему и ушла. Криденс прошел за Персивалем до заставленной, но чистой кухни, и сел за стол, в направлении которого тот кивнул. Кухня меньше, чем в других коттеджах, но она не казалась таковой. Окно над раковиной без занавесок позволяло свету беспрепятственно литься внутрь. Здесь так же имелась плита, кладовая, стойка с кастрюлями и сковородками и маленький, шаткий стол возле стены с двумя разными стульями. Персиваль извлёк всё необходимое из кладовой и начал заниматься их завтраком, пока Криденс наблюдал за ним — чувство теплоты растекалось в его животе. — Ты скучаешь по своей тёте? — спросил Персиваль внезапно, разбивая яйцо над сковородкой. — Нет, — честно, коротко ответил Криденс, чувство стыда волной прошло через его горло. Он редко думал о своей тёте, его мысли были целиком посвящены Персивалю; и сейчас, когда он упомянул её, тяжесть в желудке вернулась. Он понял, что избегал коттеджа, где лежало тело Мэри Лу, а мысль о приближении была просто тошнотворна. Всё же он не скучал по ней. — Думаешь, это безнравственно? — спросил он, сжав руки вместе, пальцы переплелись. Персиваль повернулся к нему, подсвеченный со спины льющимся из окна светом. Его лицо, а тем более эмоции были скрыты от Криденса. Он ответил просто, и Криденс надеялся, что и честно. — Нет, — и отвернулся обратно к яйцам. Они шипели и шкварчали, Персиваль внимательно следил за их готовностью, взгляд Криденса же приковался к его сильной спине. Он мог быть счастлив, просто сидя и смотря на Персиваля вечно, думал Криденс, затем мужчина повернулся к нему, и Криденс покраснел. Персиваль только улыбнулся. В конце концов, они разделили простой завтрак из тостов с маслом, яиц и слишком сладким чаем. Они сидели близко, крадя взгляды друг друга; их ноги соприкасались под маленьким столом, пока они ели. — Иди сюда, — сказал Персиваль, подбирая Молли, которая только что присоединилась к ним в кухне, пытаясь запрыгнуть к нему на колени. Она замурчала, когда Персиваль погладил её по спине. — Я представлял тебя с собакой, — со ртом, полным яиц, произнес Криденс. Теперь он не мог представить Персиваля без Молли, но до того, как он узнал его, он думал, что большая крепкая собака лучше всего подходила смотрителю маяка. Губы Персиваля изогнулись в невесёлой улыбке. — У меня была одна, но она умерла. — Мне жаль. Персиваль наклонил голову. — Эта девочка на самом деле принадлежала другой семье. — Они оставили её? — Она не попала на лодку. Она была рождена здесь, — Персиваль почесал за ухом Молли, смотря на неё с нежностью. — Самая маленькая в выводке. — О, — сказал Криденс, улыбаясь мысли о Персивале, заботящимся о маленьком, упрямом котёнке, которым Молли, должно быть, была когда-то. Она была его единственным, настоящим компаньоном, сказал ему Персиваль, и у Криденса защемило сердце. Он осторожно протянул руку и положил её поверх руки Персиваля. После откровений Персиваля, у Криденса тоже развязался язык, и он признал: — Я не скучаю по своей тёте, но я скучаю по присутствию здесь кого-то ещё. Даже если компания моей тёти не была слишком комфортной. Персиваль нахмурился и отхлебнул чаю. — Ты был одинок? Криденс кивнул. Теперь слова давались проще, и он сказал: — Я не уверен, что создан для жизни в одиночестве. — Прости, — сказал Персиваль, и Криденс задумался, извинится ли Персиваль снова за то, что оставил его одного после бури. Он вспомнил, как он сказал, что некоторые люди никогда не привыкают к одиночеству, той первой ночью в маяке. Криденс сжал его руку, надеясь, что Персиваль понял жест «всё в порядке, чтобы это ни было». Персиваль посмотрел на плечо Криденса, затем на его лице отразилась проскользнувшая мысль. — Ты можешь остаться здесь, со мной, — Сердце Криденса подпрыгнуло. Персиваль прочистил горло, — пока следующее судно не приплывет. Криденс моргнул. Он забыл о судне, и что что-либо ещё вообще существовало. Радость и печаль воевали внутри него, сбивая с толку. Он решил сфокусироваться на позитивном, на перспективе проживания вместе с Персивалем, пусть даже на две недели, и сказал: — Я с радостью. Спасибо.***
Когда они переносили вещи Криденса в коттедж Персиваля, настал тот момент неловкости, когда Криденс не был уверен куда положить их. Имел ли в виду Персиваль, что они должны жить вместе, или Криденс мог просто остаться здесь? Он колебался в гостиной, держа чемоданы в обоих руках и ведя себя скованно от непонимания что делать дальше. Персиваль подошел к нему сзади. Криденс повернулся к нему и закусил губу. — Где мне… в какой комнате я должен… остаться? — спросил он, чувствуя себя глупо. — Ты можешь спать со… в моей комнате. Если хочешь, — сказал Персиваль, щёки его порозовели. Криденс выдохнул с облегчением. Он положил ладонь на руку Персиваля и сказал: — Хорошо, — и на этом всё. Они разделили кровать, тёплые разговоры, мягкие поцелуи и нежные объятия. Это одурманивает. Но руки Персиваля никогда не опускались ниже талии Криденса, и Криденс не был уверен, то ли Персиваль старался быть джентльменом, то ли он стеснялся, а может быть, поцелуи — это всё, чего он хотел. Криденс знал, что он хотел большего — о, как он хотел, когда проснулся сжатый объятиями Персиваля — но общение с ним пробуждало в нём что-то более глубокое и большее, нежели наполняющая его до краев похоть. Так что, он довольствовался и тем, что у них было сейчас. Их дни на удивление лёгкие и уютные, похожие некоторым образом на семейную жизнь, чего Криденс никогда ранее не испытывал. Он чувствовал, будто мог дышать легче, никогда не осознавая, что сдерживал дыхание всю свою жизнь. Будто он наконец-то был дома. Одним вечером после того, как Персиваль отправился к маяку, Криденс зашёл в их комнату и увидел свою рубашку, лежащую на кровати. Он отложил её в сторону, надеясь позже зашить, потому что порвал её, помогая Персивалю заносить дрова внутрь, но он не слишком хорош в починке вещей, так что продолжал откладывал эту задачу. Он нахмурился и подобрал рубашку, выворачивая наизнанку. Когда он вывернул её, то заметил, что порванное место уже зашито, и кроме того, на нём был вышит маленький рисунок. Это цветок, бело-голубой с вкраплениями жёлтого. Криденс пробежался пальцами по аккуратной работе. Он говорил Персивалю, что разорвал рубашку, но не думал, что мужчина зашьёт её для него, не говоря уже о том, чтобы добавить что-то прекрасное к этой работе. Такая забота и проведенное время над чем-то, что принадлежало Криденсу. Его лицо стало горячим, и он прижал рубашку к груди, падая спиной на кровать. Он представил Персиваля, склонившимся над его рубашкой, его длинные быстрые пальцы двигались элегантно, — что контрастировало с его суровой внешностью — цветок распускался под его старательными движениями. Криденс почти не хотел носить эту рубашку, чтобы она не износилась снова, но он думал, что Персиваль мог обидеться. Когда он надел её, на следующий день, Персиваль выглядел довольным, осторожно провёл пальцами вдоль цветка, когда они сидели бок о бок, поглощая завтрак. Сердце Криденсо парило. Они разделяли домашние заботы, работу и даже готовку. Криденс понял, что узнал о готовке с Персивалем за несколько дней больше, чем за месяцы с Мэри Лу. Возможно, это отсутствие страха испортить еду и получить в свою сторону упрёк или же просто желание быть лучше ради Персиваля. Но, чтобы то ни было, это легче. Всё чувствовалось легче. Криденс чувствовал себя так сбалансированно, как он думал, никогда не сможет. Персиваль тоже казался более непринуждённым; странное происшествие, которое случилось с ним в маяке, больше не повторялось, по крайней мере с тех пор, как они стали жить вместе. Тем не менее, призрак приближающегося корабля и нового главного смотрителя навис над ними, и Криденс не мог не задаться вопросом, всё ли это время, что осталось у них с Персивалем. Если это так, он намерен максимально использовать его.***
Когда они впервые разделили кровать, Криденс не был уверен, что он должен делать — он никогда прежде не спал с кем-то в одной постели. Но после трёх ночей сна, которые они провели, отвернувшись друг от друга, Персиваль потянулся к нему, притягивая к себе, пока Криденс не упёрся в него спиной. — Так лучше, — прошептал он в волосы Криденса, крепко обвивая его руками, пока тот не заснул. Криденс никогда не спал лучше в своей жизни, чем в ту ночь. Он просыпался каждым утром до невозможности горячим и твёрдым. Это было нормально, но он стеснялся, не хотел, чтобы Персиваль знал; не зная, примет ли Персиваль его желание или отвергнет. Он выскальзывал из кровати, прежде чем Персиваль просыпался, заботился о себе, когда эрекция не проходила сама по себе. Он думал о Персивале всё время, кусая губы, чтобы быть тише; затем приводил себя в порядок и начинал новый день, задаваясь вопросом, собственные прикосновения — всё ли это, что он узнает. Но одним утром Персиваль промямлил: — Ты не должен скрываться от меня, — горячая ладонь легла на бедро Криденса, опуская его обратно вниз. — Прости, — сказал Криденс, вдруг оказавшийся прижатым к скрипучему матрасу. Персиваль провел рукой по его горящему лицу. — Я думал, ты не хотел… — сказал Криденс, во рту пересохло. Он не закончил предложение, слова перехвачены взглядом на лицо Персиваля, напряжением в его тёмных глазах. Персиваль покачал головой. — Я хочу, — он поцеловал Криденса и погладил его сквозь пижаму. — Так хорошо? — спросил он, глянувши вниз на Криденса, и Криденс отчаянно выдохнул: — Да, — выгибаясь от прикосновения. Персиваль стянул штаны Криденса, обхватывая рукой его ноющий твёрдый член, пока осыпал нежными поцелуями его щёки, рот, челюсть. Его рука работала над Криденсом, чьи бёдра поднимались вверх и вверх, маленькие стоны и скулёж вырывались из его рта. Персиваль успокаивал его, говорил, что всё в порядке всё время, пока его пальцы были плотно сжаты вокруг Криденса, доставляя ему непередаваемое наслаждение. Криденс кончил со мягким вздохом, весь трясясь. Персиваль поцеловал его, крепко прижал к себе, их лбы соприкоснулись. Я люблю тебя, подумал Криденс, но не сказал этого.***
Это был буйный день с сильным ветром, обрушившимся на коттедж, завывавшим во всех его укромных уголках и трещинах, и дождем, барабанящим по крыше. Внутри, однако, тепло и безопасно. Криденс и Персиваль сидели у огня, пока Молли играла с какой-то запасной нитью для вышивки. Её лапы путались в беспорядке красочного хлопка, когда она падала и переворачивалась — прежде чем успокоиться — пытаясь распутать себя. Криденс улыбнулся, выглянув поверх книги — того самого сборника стихов, который Персиваль дал ему во время бури — наблюдая за игрой кошки. В кресле напротив него Персиваль вышивал с тихой сосредоточенностью. Месяц назад Криденс никогда бы не подумал, что сможет ощущать себя так спокойно и удовлетворённо, как сейчас. Он потянулся за чашкой, пока переворачивал страницу, но нахмурился, когда поднес её ко рту, и ничего не ощутил. Похоже, он выпил свой чай, не осознавая этого. — Хмпф. Персиваль издал смешок, и Криденс взглянул, чтобы увидеть, как тот смотрел на него с оттенком веселья. Он отложил свою вышивку и сказал: — Хочешь ещё одну чашку чая? — Я сделаю, — сказал Криденс. Персиваль всегда делал его слишком сладким. Он вложил закладку на страницу, на которой остановился и отложил книгу в сторону. — Хочешь ещё? Персиваль покачал головой, и Криденс встал, оттолкнувшись от кресла, направляясь в кухню. Молли последовала за ним на своих мягких и быстрых лапках. Она многозначительно мяукнула ему, остановившись возле своей пустой миски. Криденс улыбнулся. Он никогда не питал особой любви к животным, ведь у него никогда не было питомцев, но сейчас он думал, что любит Молли так же, как любит Персиваля. — Проголодалась? — спросил он, наклоняясь вниз, чтобы налить ей немного молока. Она снова мякнула, с удовольствием нападая на сливочное содержимое её миски. Криденс выпрямился и, наполнив чайник водой, поставил его на огонь, слушая как Молли лакает своё молоко. Снаружи кухонного окна ветер вздымал разбросанные листья, перекатывал их по земле. Ничего похожего на шторм с прошлой недели, но Криденс всё равно был рад быть внутри. Персиваль подошёл сзади, когда чайник закипел, положив руку на спину Криденса. Это мимолётный жест, который стал знакомым Криденсу, но в то же время всё равно вызывал дрожь. Он взял чайник, налил кипящую воду в заварник, поверх чайных листьев, которые он кинул туда. Их запах поднялся, — сильнее, когда они пропитались — и Криденс наслаждался им, прежде чем закрыть крышкой. Он опустил заварник и повернулся к Персивалю. Персиваль выглядел озадаченным, тяжести в его выражении не было, когда они сидели у огня. Пока чайные листья заваривались, Криденс спросил: — Что-то не так? — Новый главный смотритель будет здесь через несколько дней, — Персиваль опёрся руками о мойку, когда отвел взгляд в окно, от Криденса. — Ты должен начать собирать свои вещи, если хочешь быть готовым… отплывать, — его голос надломился на последнем слове. Криденс резко всосал воздух. Он почти уронил заварник, который он только что взял в руки, чтобы наполнить свою чашку у камина. Не то чтобы прибытие нового главного смотрителя не было в его голове, или что он не считал дни, спрашивая себя, будут ли они последними с Персивалем. Просто голос Персиваля сделал это все намного реальней. Наконец-то. — О, — и это всё, что он сказал. Его язык казался раздутым и тяжёлым. Он хотел сказать: «Ты хочешь, чтобы я ушёл?», или: «Почему я не могу остаться здесь с тобой навечно?» Но, поскольку Персиваль решительно смотрел в окно, руки вцепились в раковину, Криденс понял, что мог сказать только: — Ладно, — чувствуя, как эта новая жизнь выскальзывает из его рук.
