Единица

2020 год. Эд отбивал по асфальту какой-то простенький бит и улыбался. Будто бы они не стояли на жаре в тридцать пять градусов в тени автобуса и не ждали каких-то двух опаздывающих придурков. Антон, обмахиваясь рекламкой магазина сантехники, где маняще взывали к себе ванны и душевые (хотя Антон бы согласился со слюнями до пяток помыться даже в общажном душе в третий раз за утро), вообще не понимал, зачем согласился на эту авантюру. Он же вообще не походный был человек — он любил смотреть видео в «ТикТоке» про котов и футбол, а не спать в палатках в какой-то дремучей степи. Но против Ильи Антон не устоял — тот приехал из Воронежа погостить; но просто «погостить» у него никогда не получалось, поэтому в тот же день он пригнал какой-то старый туристический автобус, взятый у знакомого, и предложил собрать какой-нибудь местный народ в путешествие по России. А местного народа собралось много под предлогом душного Питера, нехватки впечатлений и крайней усталости от сессии. Илье было не важно, с кем тусоваться — он простыл мировым парнем; Антон тоже, но мир у него сложился поменьше. В любом случае, Макаров обещал ему много алкоголя, воспоминаний, а ещё иногда тормозить в мотелях, чтобы позвоночник у них не вертелся вокруг своей оси из-за жёстких кресел; но Антон предусмотрительно взял с собой одеяло и плед. Пришлось, правда, то, которое они с Эдом на первом курсе прожгли утюгом, вымаливать у коменды назад за тульский пряник. Без шуток — Тула была у них в маршруте. У них в маршруте было, кажется, вообще всё, вплоть до Омска — а ещё много шашлыков (Макар лучший шашлычник мира) и радость жизни. В любом случае, поход это напоминало слабо, и, наверное, обещало быть чем-то весёлым. Тем более, полгода выдались непростыми — Антона попёрли с работы в феврале, а кушать на что-то всё-таки надо было. Теперь Антон стал консультантом в дисконт-центре «Адидаса», и это было, безусловно, комфортнее, чем работа в доставке, но занимало больше времени и выматывало сильнее, потому что, оказывается, выйти к курьеру в трусах — меньшее из бед. Как оказалось, люди бывают ещё злые, тупые, наглые, а иногда — всё это вместе. А ещё из-за пропусков у Антона вниз полетели посещаемость и успеваемость соответственно; потому что, «Антон Андреевич, ничего не может быть важнее гранита науки». А Антон ответил, что может. Зубы. Поэтому осенью он шёл на пересдачу. Вся весна пропала за бесконечной вереницей потных ног, кучи обуви и редких штрафов за то, что не Антон рвал (но метал Антон). И это он ещё молчал о том, что на личном фронте у него снова тишь да гладь. Кстати об Арсении. С ним их дорожки разминулись после Нового года — что не удивительно, потому что у них не было ни одной соцсети друг друга; хотя, наверное, найти нужного «Антона Шастуна» «Вконтакте» не так сложно, но Арсению, очевидно, это было не надо так же, как узнать что-то через Эда самому Антону Шастуну. И, как назло, ни одна соцсеть не выбросила ему рекомендацию необыкновенного Арсения, да и Антон не смотрел их почти. Он искал работу месяц, а потом просто было как-то не до этого. Хотя, кому Антон врёт — просто всё ещё не время. Оно точно наступит; Антон чуял своей микрочастицей пророчества. Но это не мешало ему думать о нём стабильно минимум раз в день; потому что скучалось. И скучалось больше, чем Антон предполагал когда-то; потому что такую улыбку забыть было невозможно (легче трамвай прохлопать — «Градусы» говорили именно так), а такого человека просто не хотелось, даже если нехватка его лукавства и нежности внутри скребла остро и беспощадно. Антону было всего девятнадцать, и ему разрешалась излишняя драма. — Кого мы ждём? — ныл он, стоя в тени у багажного отсека. — У меня сейчас сигарета сама зажжётся от жары. Он вопреки щёлкнул зажигалкой; но тень не спасала на деле — Антон не помнил такого жаркого лета в прошлом году. В Воронеже так было всегда, но прохладный Петербург научил его ходить в июне в куртке, и теперь Шастун сам себе напоминал стухшую селёдку. Тощий, жаркий и вонял. — Да этих двух придурков ждём, — устало отозвался Матвиенко с бутылкой воды, которая стремительно пустела. Понятнее не стало, однако; Антон оглядел своих попутчиков разморено, в мыслях опаздывающих покрывая матами — на улице стояла жара тридцать пять, а когда он злой, он умеет делать больно, и ему даже не нужно бить лица. Собрались, конечно, из компании: Эд, Яна, с которой тот успел закрутить роман за последние полгода и которая оказалась тем неудавшимся поцелуем Арсения в ночь их знакомства (был бы здесь сам неудачник, правда). Юра с Пашей из театралки (а Арсения не было, вот незадача). Чуть поодаль — Максим из параллельной группы, с которым они часто зависали; у Анисимова была приставка, а у Антона — «Фифа», которая стояла на полочке для красоты до их знакомства. Потому что денег на приставку у Антона не было, но он тянулся к своей мечте похлеще Магомеда. Рядом с ним Рома и его девушка Марина, которую тот с ними познакомил утром спустя полгода отношений — тот был и есть чемпион мира по тайнам. А ещё Ира, которая из всех присутствующих понимала Антона как никто, потому что из Воронежа её тоже занесло в Питер. Илья проверял колёса в сотый раз, а Матвиенко их нагло пинал ногами от безделья — как он сюда затесался, был вопрос вообще хороший, как и тот, почему здесь все друзья Арсения, кроме самого Арсения. И кого такого загадочного они ждали уже… — Полчаса, блять, — бухтит Антон, глядя на тусклый экран смартфона. На деле, он не был тусклым, но ярче его уже не сделать, потому что на улице — Антон чуть ли не в лицо каждому готов был это сказать — было двенадцать часов дня и пекло солнце. Да и вообще, всем было либо весело, либо хотя бы прикольно — у всех девушки, Серёга с Ильёй забазарились за машины, Юра с Пашей вообще не разлей вода были всегда — особенно, когда Музыченко не мог ходить пьяный, Макс в принципе был человеком-слизнем, который удачно втекал в любую компанию, хоть и был немного с прибабахом. А Антон, голодный, потный и злой, напоминал больше ядовитую скверну, готовую заплевать всех и вся несравненным и губительным собой. Никто не был виноват в том, что Арсений здесь со всеми не стоял — потому что Антон, наверное, напоминал бы траву, несмотря на свой рост; траву, которую ему бы потрогать сейчас. Но он был сам виноват, как лох педальный, потому что всю ответственность переложил на судьбу-судьбинушку, а мог бы просто взять номер. Или, в крайнем случае, докопаться до кого-нибудь ради номера. А Антон предпочёл изображать говно на Дворцовой и портить всем настроение. Но дуракам везёт. — Блять, ну наконец-то! — начал возмущаться Матвиенко, и они все обернулись на далёкие звуки голосов. По пешеходному переходу, обвешанные сумками и пакетами, ковыляли с попыткой в скорость две худые фигуры; и чем ближе они были, тем шире на лице Антона становилась улыбка. Арсений в чём-то упрекал Пашу, злился на каких-то забавных высоких тонах, а потом перевёл взгляд на автобус. Он щурился, выглядывая людей, и Антон шагнул на солнце из тени — тридцать пять градусов были ему уже не страшны и казались чем-то мелким и незначительным. А потом Арсений перевёл взгляд на него и засиял, губы в улыбке растянув тоже, и чуть ли не вприпрыжку двинулся к автобусу; Антон не знал, что на него хоть кто-то мог так смотреть. Он развёл свои длиннющие руки, и Арсений в них почти что влетел, вечно заводной и оживлённый; а потом привстал на носочки и поцеловал он Антона раньше, чем тот успел ими Арсения объять. Его губы, мягкие и жадные, сцеловывали все сомнения, которые настигли Антона опосля; было бы смешно и стыдно, если бы Арсений прошёл мимо, что могло случиться — они не виделись полгода. Но он не прошёл, потому что полгода, как им уже известно, стали всего лишь прошлым теперь. У них между прошлым и будущим моментов теперь было на целых две недели — а там можно подумать над чем-то ещё. Антон ластился к пальцам, что гладили его по щекам, и надавил едва на чужую спину — Арсений улыбнулся и едва потёрся носом о его, уходя от поцелуя мягко, но оставив надежды. — На кошачьем языке этот жест — что-то вроде признания в чувствах, если ты не знал, — сообщил Арсений с крайне умным лицом. — Это тебе кот сказал? — Нет, но я видос смотрел об этом. — А ты признаёшься мне в чувствах? — усмехнулся Антон. — Вы что, сударь, я вас в третий раз вижу! — Арсений хохотнул задорно. — А я тебе да, — хмыкнул Антон и подался носом вперёд. Вот так просто; потому что если не можешь выкинуть человека из головы столько времени — это что-то да значит. И не обязательно страдать и быть героем ситкома: Тедом Мосби и Трейси (Антон не признавал официальную концовку), Пенни и Леонардом, да кем угодно — а Антон любил ситкомы; достаточно было просто знать, что это чувство существовало. Правда, он чуть не ударился о лоб Арсения, пока пытался это показать, но поймал какой-то странный, совсем не испуганный и не смешливый его взгляд. Арсений смотрел на него растерянно, и его брови трогательно дёрнулись в замешательстве, но Антон не успел подумать об этом. — Слышьте, голубки, давайте внутрь, насосётесь ещё, — позвал их Эд. Арсений мягко улыбнулся и оглянулся на Антона ещё разок; тот притянул его к себе за плечи, и Паша передразнил их, стоя поодаль. Арсений, будучи взрослым человеком, непременно показал ему язык. — А кто вас позвал ваще? — спросил с опозданием Антон. — Ну кто-то же из нашей комнаты должен быть умным, — улыбнулся довольно Эд, встряв в разговор, и Антон закатил глаза демонстративно. Арсений хохотнул, устроившись у бока Антона. — Спасибо, Скря, — бросил Антон, пропуская Арсения в эту старую махину, которая дай бог не развалится на сотом километре. Они упали на задние ряды, что подлиннее, нагло лишив других такой возможности; или спасая их уши, потому что когда они были вместе, стоило их беречь. Арсений вытащил огромную колонку, что занимала половину его сумки, и врубил «Зверей», в честь самого древнего участника их экспедиции. Или просто потому, что нельзя было не знать их песен. Антон очарованно смотрел на то, как тот шатался под всяких одиноких брюнеток и блондинок, вопреки, и оглядывался на Шастуна, будучи слишком счастливым; и улыбался.

***

Если бы Антону нужно было сидеть всё это время, его копчик бы с ним попрощался, не говоря уже об и так отсутствующей жопе; но им везло, и всё происходившее — не было нудной экскурсией в Петергоф или Кронштадт, и они начали пить сразу, стоило им выехать за пределы города. Потому что оказалось, что Илья был ещё более мировым человеком — просто вселенским и, работая на заводе по производству водки, натаскал оттуда два ящика, которые задорно звенели в углу рядом с импровизированной лежанкой Антона с Арсением. Они занимали её по праву как самые длинные люди в компании, кроме Макарова, но они могли слипнуться, как пельмени в кастрюле — и были бы рады, а Илья просто не поместился по ширине. Они получили невероятную, уникальную возможность лежать, пока за окнами проносились леса, поля, километры электрических проводов — и находиться близко как никогда ранее; и дело было не в узком сиденье. Они снова наладили мосты быстрее, чем ребята успели посадить задницы на кресла; потому что они всегда были не такими, как остальные. Антон считал себя вполне посредственным, но некоторое ебантяйство Арсения как зараза распространялось на него, и он с удовольствием его подхватывал; и не было никаких Щербаковых, на них никто не косился странно и сочувственно, потому что буквально каждый в этом автобусе понял, что им и слова нельзя было сказать. Они при всех своих несходствах стали чем-то неразрывно-единым мгновенно. Потому что это что-то большее, чем просто баловство двух дураков; крепкое, как швейцарские часы, но чему просто было не время давать название. А тогда наступило время пить и быть в моменте, потому что молодость у всех одна; и длилась три года, пока взрослые проблемы и проглотили их, как удав слона, и стало понятно — шляпа. Любовь же дольше — на много лет. Антон вскрыл бутылку водки и разлил по куче пластиковых стаканчиков, жадно тянувшихся со всех рядов, а следом энергетик; никто в автобусе даже не планировал выспаться, поэтому нужно было бодриться — надо было сказать это сердцу с прискорбным лицом. Но даже на тот момент уже сорокалетний Рома не отказался от этого дьявольского варева — их впереди ждал долгий путь куда-то, где можно сделать шашлык, от одного слова о котором глаза Ильи горели адским пламенем — не буквально, конечно, хотя они могли. Не обязательно для этого было собирать экспедицию по России, могли бы просто сгонять на Финский залив, но у Макарова никогда не бывает «просто» с самого детства — тот всегда искал палку поприкольней, чтобы шманать ей крапиву, и первый из их тусовки в Воронеже начал пить крафтовое пиво, а не «Балтику» за тридцать рублей. Но в этом всём были свои плюсы. Потому что Антон, через пару часов напоенный водкой и звенящий своими побрякушками под «Разговор со счастьем», никогда бы не подумал, что будет ехать не пойми куда под аккордеон и скрипку рядом с парнем мечты. Но об этом решении он ни жалел ни секунды с того часа. Паша-первый, как нарекли Личадеева, чтобы не путаться в Пашах, предусмотрительно взял аккордеон, а Юра — скрипку, и всё это напоминало не молодёжную тусовку, а сборище стариков, которые под баян поют Бритни Спирс. Но Арсений тогда для старика был слишком активный; танцевал под всё, на что душа ляжет, занимая собой весь проход и вообще, кажется, любые свободные пространства. Правда, чуть лбом не встретил полку для багажа, но Антон вовремя дёрнул его на себя и зарылся в шею — он не мог стоять без опоры, а Арсений был такой — горячей и удобной, хоть и сам едва держался на ногах. — Итак, в эфире передача «в мире животных», и всю поездку вы сможете наблюдать, как пара молодых сахарных опоссумов пытаются потрахаться, — шутит Эд и хлебает из стаканчика. — Нам можно, мы полгода не виделись, — фыркает Антон, и, клюнув Арсения в щёку, чувствует, как тот улыбается до ямочек. — Тем более тут почти все парочками, а сахарные опоссумы очень милые животные, — добавляет мурчаще Арсений и продолжает качаться под какую-то муть из колонки — Паше и Юре тоже хочется бухать. И Илье, по хорошему, но сегодня его смена их везти — тем более глоточек ему всё-таки дали. Антону повезло быть мелким пиздюком и не иметь прав на вождение автобусов, как и большинству здесь сидящих, кроме Серёги, который работал раньше водителем грузов, Ромы, потому что так было удобнее ездить в туры с группой и Эда — откуда и зачем у него права на вождение автобуса в восемнадцать знает только он сам. Эд вообще всегда был тёмной лошадкой с каким-то набором выгодных знакомых к совершеннолетию; Антон не наглел и не спрашивал, но внутри восторгом щекотала мысль о том, что он дружит с реальным гангстером. Антону с этим не повезло — у кого-то из детдома были контакты диллеров, но Шастун предпочёл не связываться с этим дерьмом. Многие сироты так и заканчивали, особенно, если их родители сами сбагрили в это вшивое место; Антон бы тоже злился, ненавидел себя и старался убежать от реальности, но он просто не знал, что это такое — когда от тебя отказываются. Он всегда был один, и в этом виделись даже плюсы. Когда нет ожиданий — не будет разочарований. — Эй, ты чего? — усмехнулся уголком губ Арсений, пьяно глядя на Антона мельком, и ткнул его в щёку задорно. — Да задумался просто, — улыбнулся ему Антон. — Чё, отходосы уже? Сдулся, Шастунишка, — подколол его Паша. — Давайте пить дальше, а то не дело ваще, давайте ещё спать ляжем в два часа дня. — Давайте, — довольно кивнул Антон. Ему, чтобы выспаться, надо было часов четырнадцать, и он не отказался бы доспать свои семь. Паша закатил глаза выразительно и затейливо, совсем как Арсений, произнёс: — Давайте поиграем в «Вопросом на вопрос», — он склонился ближе к центру, и все навострили уши; пьяным да за любой кипиш — Антон утянул Арсения на их лежанку и привычно обнял поперёк груди, готовясь внимать своим хмельным мозгом. — Короче, мы ж тут толком не знакомы между собой ни хрена. Даже Арсения Шастун знает третий день, хоть у них и великая любовь, — продолжил Паша, и Арсений хохотнул, зыркнув на Антона коротко. — Так давайте узнаем, а? Суть игры в том, что вы задаете интересувший… интересуювщий… короче, вы поняли, вопрос человеку рядом с вами, тот отвечает и задаёт следующему. Го? — Давайте, — отмахнулся Антон, потому что им и правда будет нечем заняться столько часов в пути — остановка предусматривается только где-то у Конаково под Москвой и вечером. — Я не против, только давайте рассядемся так, чтобы мне не пришлось вспоминать, чего о Пашке я не знаю. — Какие мы выпендрёжники. Думаешь, прям всё-всё про меня знаешь? — язвил смешливо Паша, глаза сощурив. — Мы семь лет вместе живём, — фыркнул Арсений, голову поудобнее устроив на плече Антона. Шастун сохмурился; Арсений с Пашей похожи друг на друга не были и стоило бы предполагать, что братья они по зову крови или чему-то ещё, а не по родителям, но сейчас этот вопрос пьяного Антона заставляет серьёзно задуматься. — А вы чё, не родные братья, что ли? — спросил он слишком удивлённо и дремуче-непонятливо. — О, мы уже начали? — хихикнул Арсений. — Нет, сводные. Моя мама и его отец поженились, когда мне было пятнадцать. Я ещё говнился прямо тогда, как сейчас помню, — Он улыбнулся. — Но мы быстро общий язык нашли. Сейчас он мой лучший друг вообще, — сказал он скорее Антону, чем всем остальным. Арсений оглянулся на брата, и тот, сидя всю эту минуту с насмешливой улыбкой, меняется в лице и хлопает Арсения по плечу. — Се-еня, — протянул Паша чуть насмешливо, но было заметно, что его зацепило. — Твоя очередь. Игра завязалась удивительно быстро и утянула даже Илью; вся компания скучилась у водительского места; Арсений сидел боком на переднем ряду кресел, а Антон стёк на пол и ластился к его пальцам, которые перебирали его волосы и мягко массировали кожу. Это морило, но атмосфера стала бодрее, и игра превратилась в большой анекдот, потому что когда люди знают друг о друге самое позорное, всё как-то легче идёт. Дальше просто уже некуда. — Антон, а ты откуда? — спросила его Марина, про которую стало известно, что ей тридцать, она чтец и по юности фанатела от «Зверей»; последнее особенно забавно — мечты сбываются. — Из Воронежа. Илья тоже, — произнёс Антон с улыбкой. — Паш, гони расу. — Человечный человек, — пожал плечами Воля; было несколько вопросов, настоящая ли это фамилия. — Не сложно с эмпатом жить? — спросил Эд вне очереди, но игры на то и игры, чтобы не ходить по струнке, как в школе. — А должно быть? — слишком резко и едко бросил Арсений, вздрогнув всем телом; он пальцами чуть дёрнул Антона за прядки, и тот приосанился, тревожно оглянувшись, на сколько хватило возможностей. От Арсения мгновение тянуло колючей злобой, а потом вдруг ноющей печалью — Антон по наитию стал гладить его по коленке. — Прости, — тихо обронил Попов и взгляд отвёл куда-то на задние стёкла. В автобусе воцарилась гудящая тишина, но потом Паша всё-таки начал отвечать на вопрос Эда; что не сложно — иногда голова бывала грузная, но это вообще мелочи на фоне жизни. Все вернулись в колею, а Антон не переставал следить за поникшим Арсением, который фонил этой печалью, и кислой жалостью, и всем на свете грустным, пока смотрел куда-то в окна. А там за окнами леса, леса. Что-то подсказывало Антону, что дело не в вопросе; и не во внутренней его агрессивности. Арсений в принципе не был и не мог быть по-настоящему озлобленным без причин — он даже, когда его стебали под Новый год, и то не позволил себе грубости, а просто тихо ушёл куда-то в себя, непринятый и будто отгороженный; и сейчас тоже. Антон просит Илью тормознуть, чтобы отлить, но на деле — просто поговорить с Арсением наедине, потому что нормально не получится, даже если они уйдут в другой конец автобуса. А поговорить надо было — прежде, чем проблемы Арсения начнут его душить. Антон не мог быть уверен, что тот любил ментальные асфиксии, и раз уж он упал в это — раз нос коснулся носа — то надо начинать разбираться в его вкусах. Конечно, образно говоря. Но Антон и не строил замков, что Арсений будет простым и беззаботным; люди все разные, и все со своими корытами бед. Они отошли подальше, вернее, Антон плёлся за Арсением, который сутулил спину, хотя обычно он ходил по струнке, как, видимо, приучали в театральном. Арсений остановился за автобусом, там, где они встретились, пока где-то поодаль курили другие. Он взглядом шарил по лесам и провожал проезжающие машины, руки на груди сложив. — Спрашивай, — в конце концов сказал он с крайне несчастным выражением лица. Между бровями у Арсения пролегла складочка, и Антон мягко провёл по ней большим пальцем в надежде разгладить. — Не буду. Арсений оглянулся с беглым удивлением, и складочка правда ушла. Он даже руки расцепил, но продолжил нервно теребить пальцы, неуверенный и потерянный — будто ему такого никогда не говорили, и у него не было модели поведения на подобный случай. — Ну, ты сам хочешь рассказать? Арсений хлопал глазами недоумённо, теребя пальцами ленточку на футболке. — Ну, я должен… — начал он тихо, но Антон прервал его тут же. — Ты ничего не должен. Ты хочешь рассказать? Арсений реально выглядел так, будто ему пытались баранье дерьмо выдать за голубику, а макароны — за фуагра. — А ты чё такой осознанный? — вдруг спросил он в тихом замешательстве. — Хуёзнанный. Мы все не без приёба, но чё теперь, расшибиться в лепёшку навозную? Ну если ты хочешь мне сейчас рассказать, то я слушаю. Обещаю, осуждать не буду, я не из таких. Не хочешь — хули я заставлять тебя буду? Тебе будет хуёво, а мы вроде только от Питера отъехали, рановато, чтобы ты башкой отъехал тоже. Хочу, чтобы тебе нормально было. А если ты боишься, что вот, конфетно-букетный испортишь своими проблемами, то я покажу тебе видос, где по пути на свадьбу жениха при невесте поносит на заброшенной заправке, и ты поймёшь, что всё поправимо. Правда, они даже официально не встречались, чтобы говорить о конфетах и букетах; но Антона крайне мало волновал этот факт в условиях двухнедельного турпохода с заплывами в водочные реки и шашлычные берега. Намного больше волновал Арсений и его зажатая, удушенная самооценка, показно выпячиваемая в жесте защиты; Антон хотел достать её из угла, помыть, причесать и одеть в костюм. А ещё узнать у Арсения, смотрел ли он «Как я встретил вашу маму». — У меня ССЧ, — кротко сказал Арсений, но Антон ничего не понял, потому что биологию в той школе, где он учился, преподавали плохо. — Синдром сбитого чувства, — пояснил он, и Шастуну не стало понятнее, но стало проще сложить из этого ассоциативный ряд. — Я не всегда выдаю те эмоции, что чувствую. Поэтому меня часто не понимают, даже сейчас. Обижаются, лезут драться. А я просто не могу, — он вздохнул тяжело и пальцем покрутил у лица, — это контролировать. Арсений снова отвел взгляд, руки опустив обессилено. — Так скажи просто всем об этом, чтобы не было вопросов, — пожал плечами Антон. — А если будет, как на Новый год? — как-то особенно уязвлённо ответил Арсений. Конечно, его задело, и все эти полгода он если не вертел это в голове, то изредка вспоминал об этом; потому что люди были не те, и даже не думали его понимать, вникать в какого-то парня из дикой театральной тусовки. А Арсения задело — его многое могло задеть, даже если он всеми силами не подавал вида; почему, Антон пока не знал, но, наверное, узнал бы позже. Не всё сразу. — Не будет, Арс. Эд тоже припизднутый, у него хуярит эмоций слишком много, он током бьётся постоянно. А у меня подсознанка левачит, я иногда предчувствиями сорю какими-то, Ира вообще большой расовый баг, Илья тёмный, их в целом не очень любят. Макс по жизни не от мира сего, а Серёга с Пашей вообще люди — тебе ли не знать, что их в принципе многие скорее жалеют. И твой синдром никого не удивит, это, типа, часть нормального. Как если бы я сказал, что у меня СДВГ. Или ОКР. Или любую другую аббревиатуру обычных крышных съездов. — Крышных съездов? — хихикнул Арсений. — Крышных съездов. — Пятый съезд крыш — принимаем декларацию о самооценочных сдвигах, — довольный каламбуром, улыбнулся он. — Отклонено одной крышей из двух, — фырнул Антон, пытаясь ему подыграть, но с историей у него плохо было всегда. Как и с любой дисциплиной, кроме математики и обществознания, потому что на бюджет он всё-таки поступил не в какой-то сеновал пригородный. Арсений всё-таки решился; долго неловко мялся в проходе, пока его на повороте не унесло, и он чуть не свалился на кресло, и сказал — всё по-взрослому, честно, словами. И никто даже слова ему не сказал — Эд просто похлопал по плечу с беспечным и совершенно не обиженным «теперь понятно, а я думал просто выёбываешься» и продолжили пить; впереди была дорога. Одинаково длинная и лесистая, с просвечивающими полями и ветхими, косыми деревушками, долгая дорога, от которой у всех обещали отвалиться копчики, задницы и спины. Антон обнимал Арсения, заменяя ему подушку; чтобы меньше болело.

***

Они залезли в какой-то редкий лес, не так далеко от дороги, и наконец не хотели всем автобусом содрать кожу и «устроить кровавый бал», как сказал Арсений. А Антон поддержал по наитию, потому что по литературе у него было четыре с тремя минусами. На улице стояла приятная вечерняя прохлада, под ногами хрустели сосновые иголки и ветки, где-то на фоне Ира собачилась с Эдом из-за палаток, Макар со старушечьим кряхтением расставлял мангал, а Арсений, вновь заряженный и неугомонный, снимал всё вокруг, бегал с колышками для палатки, хотя ни черта не понимал в том, как эту штуку ставить. А Антон же стоял с надувным ковриком, который предусмотрительно купил Арсений, и просто ждал инструкций. Он был городским существом, даже несмотря на подростковую тягу к заброшкам и лесам, и в мозгах у него не было этой чудесной походной извилины; даже как шашлыки жарить он знал только в теории, хоть дядя Коля и делал их на даче Макаровых. Но Антон даже тогда был больше заинтересован в пиве. Наконец, не без помощи Эда, они смогли поставить палатку и разложить надуваться коврик, а потом Арсений потянул его в лес, чтобы фоткаться на фоне мелькающего вдалеке заката, пока ребята разводили костёр, а Макс настраивал гитару; не компания, а оркестр. Антон шагал следом за бодрым Арсением, который будто спал целый век, хотя пили они одинаково, и прислушивался к далёким голосам и шороху ветвей где-то далеко над их головами. Воздух стоял свежий и морил, но Антон знал, что стоит ему разойтись, и сна не будет ни в одном глазу. Тем более, они с Арсением ещё слишком мало времени провели вместе. Он шёл за ним привычно, улыбаясь широко, перебирая внутри всевозможные мемы про цветочков и бешеных, про динамики, какие-то приколы из сериалов и фильмов, пока Арсений где-то впереди делал очки из шишек, хватался за каждую ветку и стаптывал белые подошвы кроссовок в пыли. — Антон, давай тут! — остановился вдруг Арсений, и Антон врезался ему в спину. Пользуясь моментом, он за бёдра развернул Арсения к себе и мягко прильнул к губам; пока они были здесь одни. Антон не стеснялся их чувств, пускай сумбурных и горящих ярче, чем костёр где-то между лысыми стволами сосен; но интимное всегда чувственнее, оно более чуткое, тихое. В забитом людьми автобусе Антон бы никогда не рассмотрел то, как дрожали тёмные, густые ресницы Арсения между поцелуями; не услышал бы, как прерывисто тот дышал и не почувствовал, как тот едва подался к тёплой руке, а потом прижался снова. Антона никогда не любили по-настоящему; даже в детстве, даже родители, даже Макаровы — их любовь отдавала жалостью и сочувствием. Даже в школе или в детдоме. У него не было невесты в пять, не было девочки с косичками, за которые хотелось бы дёргать, в одиннадцать, и лишь ветреные, подростковые чувства в шестнадцать. Антон никогда не задумывался, почему всем на самом деле не было до него дела, но эти штрафы время закрыло сполна чужим тёплым, участливым взглядом, что нежной растерянностью задавал те же вопросы. — Спасибо Эду, — сказал Антон тихо, не отстраняясь дальше, чем на пару сантиметров. — Спасибо Эду, — вторил ему Арсений, глядя ему в глаза, а потом метнувшись на губы. Он цеплялся кончиками пальцев за ворот антоновой футболки, едва скрёб ногтями по шее; такой неуверенный и сомневающийся, в себе, в Антоне и во всём вокруг, казалось. Антон поправил ему прядку, что выбилась из укладки и смотрела вверх, будучи завитком. — Ты такой красивый, — шепнул Антон и поцеловал его скулу, чтобы не смотреть, как тот опустит глаза смущённо. Удивительно, что пьяный секс на вечеринке смог стать чем-то подобным — у Антона в груди горело тепло, и в руках; Арсений был удивительным с самого начала. — Так сфоткай меня красивого, — сболтнул Арсений, улыбнувшись лукаво, и Антон растянул губы в улыбке в ответ. Невероятным. Он нехотя отпустил его талию, погладив напоследок тазовую косточку под футболкой большим пальцем; Арсений переключился и стал фонить игривостью, самодовольством, что скользило в нём изредка, и скорее возбуждало, чем раздражало — Арсений был как красивая открытка, что покупались на Новый год: снаружи праздный, а внутри собравший в себе всю любовь и ласку слов. Он умудрился запихать ветку в рот, заставил Антона заползти на высокий пень, чтобы снять его сверху, а ещё улыбнуться тысячу раз, сморщив нос-кнопку, прежде, чем они вернулись к костру. — Ну шо, потрахались в еловых кустах? — спросил машущий картонкой над углями Эд. — Не существует еловых кустов, — смешливо ответил Арсений и потянул Антона за руку к этим жутким тряпичным стульям. Те, по ощущениям, открывали проход в ад, потому что вечно пытались сложиться, и сидеть на одном вдвоём у них не получилось; вероятно, это спасло лес от перенасыщения глюкозой от сахарности. Открыли пиво — в принципе, Антон заранее попрощался с печенью, но грех не выпить под шашлык за такую прекрасную поездку. Она только началась, и Антон представить себе не мог, с какого размера ведром серотонина он вернётся в Питер — и не представлял. Он поцеловал Арсения, сидящего рядом, в висок, и тот устроил голову у него на плече, стуча пальцами по зелёному стеклу бутылки. — А как вы познакомились ваще? — спросил Илья, снимая шашлык с шампура в миску. — Да я к одному другану из юмора пришёл на тусу, а этот там в «Правду или действие» рубился с друзьями. Мне перепал бесплатный стриптиз и очаровательный актёр в подарок, — улыбнулся Антон, напротив, совсем без насмешки. — И чё, давно вы мутки мутите? — Илья садится на бревно у костра и тянется к мясу. — Ну, получается, третий день, — отозвался Арсений, осклабившись, и взглянул на Антона из-под ресниц. Тот гладил его тонкую шершавую куртку и косточку плеча, скрытую под ней, ощущая шеей чужой тёплый лоб; костёр кусал чувствительные пальцы приятным жаром. Антону редко удавалось согреться, и он попривык как-то; но он любил тепло — по-всякому. Илья замер, не донеся ещё один кусок мяса до рта; Антон усмехнулся и протянул ладонь к огню. — Бля, вы же пиздите, да? — спросил он почти обиженно. Рома приземлился рядом и потянулся к бутылкам в ящике с заговорщической ухмылкой. — Нет, — невозмутимо сказал Антон. — Да ну не гони, — возмутился Илья. — Ты три месяца хотел сказать. — Не хотел, — прыснул Антон. — Ну правда, мы полгода не виделись, вот это третий раз. Глаза у Ильи могли сойти за мем «вот ща бахну кофейку и норм». — Просто это что-то от лукавого, — облизнулся Арсений. — Я же приворотами занимаюсь. — У него щас глаза лопнут, ты чё, — хохотнул Антон и, обогнув костёр, похлопал Макарова по плечу. — Поздравляю тогда, — произнёс тот растерянно. — Охуеть конечно. — А чё тебя удивляет? — недоумевал Антон. — Да вы выглядите, как женатики. Типа, люди так себя не ведут, когда не виделись полгода. — А чё письками крутить-то? — фыркнул Антон, и Арсений зашёлся тихим смехом. Хотя Антон и сам был без понятия, какой чёрт их свёл, честно говоря. Может, со стороны это и выглядело дико, но ему так Арсений этот приелся с его странными идеями и идиотскими шутками, а ещё абсолютным отсутствием голоса — но петь у костра тот пытался, когда все наконец дошли до кондиции гитарных песен под звёздным небом. Антон его помнил, конечно, совсем иным — пьяным и с языком без костей, но ещё он помнил его заботливым и мягким, помнил ранимым и сияющим, и очень звонким, гибким до жара ладоней, но другие его грани — а он покруче всяких октаэдров и прочей чепухи — интересно открывать. Забирать у него сигарету и смотреть, как тот возмущался, слышать «Антон» и ждать, пока раздастся восторженное «А давай!..»; слушать его нескончаемый поток слов, смотреть, как тот вскакивал и скакал под песни из колонок, а потом идти делать сотый снимок, потому что, видите ли, ветка не так висит. И соглашаться скакать с ним, хватаясь за тёплые пальцы и сжимая в ладони пропахшую костром футболку. И Антон почему-то был уверен, что дальше будет только увлекательнее. — …только нам в Тулу надо обязательно, я коменде пряник обещал, — болтал хмельной Антон пару часов спустя. Время ползло к полуночи, и все, набив животы, рассыпались кто куда — чуть поодаль Юра, Паша-первый и Макс бренчали на том, что было, и парочки устроили дискотеку под Шатунова; Ира с Серёжей рядом дули кальян — Илья, по ощущениям, запихал в автобус всё. Не хватало только кабинки биотуалета, но она не поместилась. — А я бы в Пензу сгонял к бабуле, — сказал Паша-второй-Воля. — Сто лет её не видел. — А Омска в плане нет случайно? — подал голос Арсений, поджигая сигарету от костра. — Мы к маме с дяде Лёшей не приезжали тоже давно, слышь? Паша кивнул нетвёрдо. — Есть, — бросил Илья. — Всем очень хочется посмотреть Сибирь почему-то. Арсений сразу засиял, за блеском глаз скрыв своё опьянение; Антон засмотрелся на него невольно с улыбкой на уголке губ. — А вообще, какой у нас маршрут? — спросил Арсений, вальяжно развалившись на раскладном стуле; и чуть не упал с него. Антон хохотнул коротко и огляделся мимолётно, пока Илья перечислял два десятка городов; скользнул взглядом по ребятам, по Арсению, которого рвано облизывал свет огня — Антон бы тоже не отказался. Тот казался вдохновлённым, пламенящимся вместе с ним, уши развесив; такой красивый и расслабленный, наконец освобождённый от своих комплексов, забытый синдромами. Простой и запутанный, но не запутавшийся; Антон хотел бы всегда видеть его таким. — …Казань, Самара, Пенза, Воронеж… — называл Илья, загибая пальцы в хаотичном порядке. — Воронеж! Антон, ты же из Воронежа, — дёрнулся Арсений радостно и оглянулся на Шастуна. — Так можно и к твоим заехать! — так вдохновлённо сказал он. У него глаза так горели, что у Антона сердце зашлось и ёкнуло где-то печалью и нежностью. Так не хотелось разочаровывать его; он ведь так искренне хотел, чтобы Антону тоже было хорошо. Однако, от Арсения это не укрылось ни одно из этих чувств, даже пьяным и со сбитым радаром. Его улыбка сошла с лица, и он замер, не решаясь что-то сказать. — Не к кому там ехать, Сень, — мягко ответил Антон, чуть усмехнувшись. — У тебя отношения с ними так себе, да? — с какой-то глухой надеждой спросил Арсений, но Антон, поджав губы, покачал головой. Никто даже не пытался влезть в их разговор, разбавлять напряжение, к счастью. Такие моменты у них будут случаться, если их с Арсением что-то ждёт, и это тоже часть нормального, как синдром Арсения, как детдомовское детство Антона; Шастун вопреки запутавшемуся хмельному языку, рядом с ним старался рдеться и быть взрослее — оно получалось как-то само. — Я сирота, Арс, — сказал Антон с улыбкой, чтобы поддержать его как-то, но Арсений всё равно взгляд упёр в землю. — У меня кроме родителей Ильи нет никого. — Прости, — тихо прошелестел он, пятерню в волосы вьющиеся запустив, но Антон коснулся его ладони. — Всё норм, — пожал плечами он беспечно. — Пойдём пройдёмся, — добавил кротко и потянул Арсения за собой, пальцы сцепив замко́м. Они хрустели иголками молча; Арсений, поникнув, не бежал вперёд, спотыкаясь о корни и коряги — будто он сказал что-то непоправимо плохое. Он смотрел куда-то между деревьев, вежду молекул и атомов даже — может, по нему ударила алкогольная грусть. Но что-то подсказывало Антону, что его неуверенность сквозила и тут, сквозила везде, иногда просто запрятанная, зарытая более тщательно куда-то в глубину. — Эй, ну иди сюда, — не выдержал Антон, когда костёр остался лишь тлеющим огоньком вдали, и притянул его к себе за плечи. Тёплое тело прижалось к нему крепко, и Антон только теперь понял, как замёрз — так не дело. Антон почувствовал, как пальцы Арсения стискивают его кофту, и улыбнулся куда-то ему в ухо. — Ты чего разволновался так? Ты меня не задел, всё в порядке. Сирота и сирота, уже восемнадцать лет как сирота, — фыркнул Антон и ладонями накрыл его прохладные щёки. — Пр… — Прощаю, — перебил его Антон. — Я н… — Не знал, конечно, чё за глупости? Это, типа, не та инфа, которую можно незатейливо упомянуть в разговоре. — Антон франтовато ёрничал. — Перестань, я не страдаю из-за этого. Вспоминая это позже, Антон, конечно, всегда ставил звёздочку; его не любила его семья, которую он не знал, но потом его любил Арсений — за всех сразу. И любит до сих пор, Антон знает, и Арсений страдает из-за этой любви — Шастун обещает себе расшибиться в любую субстанцию или форму, чтобы это страдание прекратить. Потому что получается и правда глупо — они любят друг друга, но эта болезная любовь горит усталостью и отчаянием. А должна просто гореть. — Ладно, — усмехнулся устало Арсений, уткнувшись лбом ему в шею и руками теребя шнурочки антоновой кофты. — Слушай, пошли назад, а? А то холодно пиздец чё-то, а я окачурюсь, если переохлажусь. Антон, конечно, очень не хотел рушить момент, но вряд ли кому-то в тусовке нужен был лишний мешок с костями в анабиозе. Шастун, конечно, никогда в него не впадал, но, по рассказам других, приятного в этом мало: временная амнезия, галлюцинации, продолжительный сон (который был самым привлекательным из предложенного), нарушение обменных процессов — свою расу по биологии Антон учил усерднее других, чтобы не сдохнуть раньше времени. Арсений коснулся его лба, и по его лицу прошлось удивление. — Ты чего такой холодный? — Ты тоже биологию плохо учил, да? — обнадёжено спросил Антон, потому что человек не мог быть идеальным во всём. Арсений прыснул и кивнул болванчиком. — У меня температура сейчас… — Антон потянулся за телефоном и обновил погоду. — Дай бог девятнадцать. Арсений подавился воздухом, издав какой-то булькающий звук. — Я холоднокровный же, — пояснил Антон. — Иначе хуй мне, а не единичность. Поэтому я так ною из-за температуры. И переохлаждаться мне нельзя, иначе анабиоз, все дела. Короче, я как ящерка. И Эд, но у него там свой кавардак с этим. — А ана… — Анабиоз — это типа комы, но ты согреешься и точно из него выйдешь, если не останешься на холоде, — продолжил добрую традицию подхватывать его мысли Антон. — А-а… — протянул Арсений ошарашено. — Пошли тогда. И теперь он сам схватил Антона за руку и вприпрыжку полетел назад к костру, вновь расцветая, возвращая себе взбалмошность и врываясь в уши и умы компании своей бешеной энергией. Антон улыбался ему в спину; внутри щекотало что-то новое, скребущее эхом предчувствие. Словно ему очень крупно повезло.

***

— …стать на неделю рыжим, в чащу войти Тайги. Рвать гиацинты в парке, громче других смеясь, — шептал Арсений, пролезая за Антоном в палатку и падая на ворох из спального мешка на надувном ковре. — Видишь? — я очень яркий. Ну же, заметь меня.* — Арсений взглянул на него пьяно, ладонью скользнув ему на щёку. — Заметил, — шепнул Антон, улыбнувшись коротко, и приобнял его за талию. Арсений улыбнулся и отвёл взгляд. — Я читал это стихотворение, когда поступал, комиссии зачитал. Они попросили удивить их и ждали какой-то золотой пизды с высунутыми языками, бросанием огурцов, — Арсений тихо рассмеялся, когда брови Антона поползли на лоб. — Там такой приём есть у комиссии. «Удивите нас». И ты должен сделать хоть что-то, главное что-то делать, а я начал читать стихотворение. Это какой-то молодой автор, его бы не приняли на основном экзамене. Они были пьяными и напоминали макароны — Антон, вскружённый пивом и, конечно, Арсением, проводил именно такую параллель, потому что Эд, когда варил макароны на двоих, всегда делал это плохо. Они слипались — и Антон с Арсением в тесной палатке тоже. Дыхание Арсения было горячее, а руки очень тёплые — в Подмосковье Антон стал мёрзнуть, потому что даже для не-человека температура его тела была низковата, но на контрасте прикосновения становились ценнее. Антон сонно глядел на него снизу и улыбался уголком губ, пока захмелевший, мягкий Арсений очерчивал его каким-то ласковым, счастливым взглядом. Тот подался вперёд и едва боднул его кончиком носа; Антон усмехнулся и перехватил его губы, пускай его несчастная шея и взвыла от напряжения. По телу же бродило ленивое тепло, медленно превращающееся в бурлящий жар, потому что Арсений несмотря на свои сдвиги был открытый и понятный. Они целовались мокро, пальцами блуждая у краёв одежды, и сквозящий ветер в незастёгнутой палатке не морозил бока, потому что его вытесняли чужие руки. — Мы собираемся потрахаться в палатке? — тихо усмехнулся Арсений, едва оторвавшись от его губ. — Да. — С использованием колышек? — засмеялся Арсений тихо. Их убежище стояло подальше от остальных — благоразумно; но тишина по ночам стояла особенно ощутимая, в ней каждый стон был слышен на фоне шума деревьев и далёких дорог. Тихий секс мог стать одним из его скромных фетишей — Арсений был такой трогательно-робкий в нём. — Секс с использованием секса, что может быть лучше? — шутил Антон. — Не знаю, что это, но мурашки по попе уже побежали. Нефритовым стержнем? Антон удушено рассмеялся Арсению в губы и взгляд перевёл на глаза; те в темноте были тёмными, почти бесовскими, но этот бес явно только вступил на должность и склонить его не составило труда; Антон улыбался на сальность сравнений в мыслях и лишь отмахнулся на вопросительный взгляд Арсения. Его выдохи оседали у Антона на губах, и тот пальцами скользнул под его толстовку, на копчик. Арсений издал тихий стон-полускрип и подался чуть ближе — куда уж ближе, а потом судорожно хохотнул. — Ты мне крышу сносишь. — Свожу с ума тебя да, — протянул Антон томно и пальцами принялся пробираться дальше, по ямочке позвоночника. — Склоняешь к потере рассудка, — сорвано пробормотал Арсений и дёрнулся всем телом, голову закинув. Чувствительный, трогательный, чуткий к любым касаниям. — Не даю покоя. — Антон улыбался во весь рот. — Ужасный человек. Они рассмеялись в унисон; Арсений был — да Господи, и есть — самым удивительным. Он подался вперёд и увлёк Антона в поцелуй, выпутывая руки из толстовки. — Хочу тебя, — прошептал он Шастуну в губы. — Ужасно хочу тебя, мы не трахались семь месяцев. — Ты считал, — хохотнул Антон, растягивая рукав его худи. Его обдало жаром, и наконец наружная прохлада перестала ощущаться так остро и не клонила его в сон — Антон вообще побаивался холода, потому что в анабиозе ни разу не был. Эд рассказывал, что это ощущалось, как полная безнадёга и беспечное, не волнующее приближение смерти, хотя от анабиоза до смерти ещё идти и идти — надо проваляться на холоде где-то сутки, чтобы все системы решили, что работать им больше не нужно за неиспользованием функционала. Но сейчас ни о каком холоде не шло и речи. Антон весь горел чужими чувствами, которые били по нервам, которые поглощали, отпущенные на волю, такие полыхающие, жаркие, жадные — будто их обладатель дорвался до чего-то, что он очень долго ждал. И это осознание распирало грудь Антона теплом собственным — его ждали по-настоящему. Антон вспоминал тот поцелуй у автобуса, но эти воспоминания перекрывали новыми — Арсений целовал его глубоко, жмурясь от удовольствия и прервавшись только чтобы стащить с себя худи. Он перехватил ладонь Антона, не открывая глаз — сосредоточившись на бушующем внутри, и Антона лихорадило в этом безумном наплыве чувств — он тихо стонал, сжимая ладонями чужие бёдра и потираясь стояком о чужой; Арсений был горячий, будто каждая его родинка вспорола трещинами кожу до следующей, будто под его кожей полыхали лавовые реки. Арсений тихо промычал что-то хнычащее ему в губы, пальцами вздёргивая футболку Антона, царапаясь о зубы молнии на кофте, стаскивая её с плеч дёргано. Он ёрзал у Антона на коленях и всё-таки справился с одеждой — Антон даже не чувствовал холода, который скользнул по спине почти незаметно. Антон прижал его к себе ближе, блуждая губами по щекам и косточкам челюсти, а руками разрываясь между лопатками, так трогательно выпирающими, и ямочками копчика. Он пытался обнять его так, чтобы больше не отпускать никогда, будто стоит им оказаться на расстоянии шага, и они потеряются в трёх соснах, среди людей, во времени — где-то, и больше шансов у них не будет. Потому что жар под пальцами жёг такой ощутимый, что никакая суперкома от мерзлоты не была ему страшна. — Если мы не снимем штаны, мы не потрахаемся, — сбивчиво заявил Арсений, руками упершись в матрас. — Потрясающее умозаключение, — съязвил Антон, но к чужой ширинке, зажатой между их тел, дёргано потянулся. Но чем усерднее он вытаскивал пуговицы из петель и дёргал неподдающуюся пальцам молнию, тем сильнее внутри плескалось волнение, необъяснимое и неловкое. Он сейчас коснётся нежной кожи его ягодиц, скользнёт пальцами между, и в этом ощущалось что-то даже более сокровенное, чем в первый раз. Потому что тогда Арсений был просто знакомым, подцепленным на вечеринке, а со временем стал чем-то большим, ноющим нежностью внутри и надеждами, что всё это затянется на максимально возможный срок. Затянулось — на пять лет, если фактически; а если человечески, то на все пятнадцать. Антон наконец расправился со всеми замками и застёжками, и ощущение чужого возбуждения сквозь тонкую ткань расползлось жаром внизу живота; Арсений застыл, подёрнутым лихорадочным блеском взглядом на Антона сверху смотря; его пальцы замерли почти неощутимым прикосновением к груди. Антон подался вперёд, усилием своей страдающей спины чуть приподнявшись, и Арсений, будто у него внутри дёрнулся стоп-кран, двинулся ему навстречу иссуплённо, и его тёплые руки стали греть шею, венки гладили пальцами. Арсений застонал тихо, ломанным голосом, когда Антон стащил с него боксеры, и на этом песенка Антона была спета; Арсений нетерпеливо обхватил пальцами член Антона и направил его в себя с шумным выдохом и коротким вдохом. Антона накрыло удовольствием как ударной волной — горячей, бурлящей, искрящей у кончиков пальцев — он выгнулся в спине, подаваясь вверх, и толкнулся глубже. С губ Арсения сорвался тихий скулёж, и Антон сделал так ещё раз — Арсений волосами зацепился за железное основание палатки. Он вскрикнул несдержанно, а потом взглянул на пару волосин, торчащих из крепежа. — Секс с использованием секса в палатке это что-то из бдсм-практик, — фыркнул он, и двинулся аккуратно на чужих бёдрах. Но надувной коврик натужно затрещал, и Арсений тихо хохотнул. — А под нами, — обрывисто прошептал тот, — не лопнет эта надувная хрень? Он едва улыбнулся, а потом тихо ахнул, двинувшись ещё раз и ладонями уперевшись Антону в грудь. — Давай не будем проверять, — губы Антона тронула усмешка, и он, руками скользнув ему на спину, притянул Арсения ближе, устраивая его на своей груди. Антон начал мягко входить в него, пока Арсений дышал куда-то ему в шею; было в этом что-то своё — не видеть его лица, но чувствовать дрожь его тела и слышать шумные рваные вздохи. Гладить кожу, ощущая мурашки подушечками пальцев, ловить ими родинки, и изучать — много изучать, что делало ему хорошо, получая от стонов и чужих чувств удовольствие настолько, что едва успеть избавить Арсения от проблем, и добавить их им двоим. Антон кончил на этот страдающий коврик, а Арсений — им на животы; оргазмом накрыло с двойной силой, и Антон размяк, лениво поглаживая чужую поясницу. — Я соскучился, — тихо поделился Арсений, подбородок ему на грудь положив. Антон улыбнулся слишком, наверное, глупо, во всю лыбу, потому что, наверное, чуть-чуть любви не помешало бы даже самым самодостаточным (или просто беспечным) не-людям на земле. — Мне жаль всех, с кем мы поехали, — хохотнул Антон, глядя на бардак в палатке. — Тут какая-то спермокатастрофа. Арсений выудил из сумки влажные салфетки и принялся вытирать их двоих, но заржал, едва успев достать одну — где-то от испуга с деревьев дёрнулись птицу. Антон смотрел на то, как он смеётся, и влюблялся. — А мне нет, — заявил Арсений. — По крайней мере, Паша перестанет слушать, как я ною, что хочу к одной красивой, худой швабре. Антон усмехнулся, а потом бросил скорее в шутку: — Ко мне? — К тебе, конечно, — ответил Арсений абсолютно искренне, и у Антона в груди что-то приятно заныло. Антон вытер себя и потом ещё пять минут в груде ткани и спальных мешков искал свои трусы. — Ну что, натрахались? — вдруг раздалось у палатки, и Антон дёрнулся, не успев их даже надеть. Паша с довольной лыбой сунул голову в проход; Антон прижал трусы к паху, заливаясь краской. — Паш, блять, — цокнул Арсений, уже натягивающий спортивки вместо тесных джинсов. — Ты там стоял ждал? — Нет, вы просто не закрылись, и я пошёл к себе. Короче, иди посвети мне там, у меня какая-то хуйня с палаткой, — переключился Паша. Антон выдохнул, наконец влез в трусы и, укутавшись в толстовку Арсения, вышел к ним в шлёпках. Как говорится, люби трахаться в палатке — люби и кэмперский городок. Хотя звучит двояко, конечно. Москва конечно оказалась прекрасным городом, но Арсений был прекраснее и удивительнее и будто стал ещё активнее, заряжаясь от Антона и заряжая его самого в пути, на Красной площади, на Воробьёвых горах, у памятника ракете со своим боевым журавликом — он так назвал эту позу сам, а надо было назвать «Сто первый таракан Арсения: Витёк». Но Антон был не против делать сотню фотографий, чтобы потом ждать, пока Арсений прибежит, посмотрит и скажет делать ещё тысячу, а потом усадить его к себе на спину и, подхватив под ноги, таскать на себе, чтобы другие закатывали глаза и смеялись. А потом шутить, что им всем нужно будет сдать кровь на глюкозу по возвращению, потому что они слишком сахарные — впрочем, и ладно. Антон предпочёл быть сахарным, зато счастливым (бегая за Арсением, который бегал за памятниками медведям, собакам и котам в совершенно разных городах, потому что «смотри, смешные какие»!). И смотреть, как он улыбался, приблизительно сто тридцать восемь на двадцать два. Потому что Антон на самом деле везунчик.