Глава - 26 -
16 сентября 2018 г., 18:59
«Я — непростой мальчик, я — непростой солдат, и если у меня есть за плечами опыт обитания в Подземном городе, то я, в принципе, что-то в этой жизни понимаю» © Леви Аккерман
Мелкий дождь давно закончился, но в воздухе ещё долго чувствовалась свежесть и прохлада. Поплотнее затянув свою легкую накидку, Микаса невольно оглянулась по сторонам, поражаясь живописности окружающего пейзажа. Воспрянув духом после затяжной жары зелень буйно заиграла новыми красками. И если бы не торжественность обстановки, Микаса могла бы, пожалуй, подольше полюбоваться природой, последний раз видевшая её в таком избытке лишь в далеком детстве. Напротив красовался прямоугольный надгробный камень с надписью посередине: «Here Кenny Ackerman. Born With Nothing, Die With Everything» («Здесь покоится Кенни Аккерман, не имевший ничего, умерший, имея всё»). Таковым было желание Леви: перед поездкой в Шиганшину посетить могилу собственного дядюшки, который вряд ли мог теперь дать племяннику разрешение на брак, но лишний раз с ним увидеться не помешало. Микаса не имела ничего против такой инициативы. Тем более она была не в курсе, что этот мужчина погиб в перестрелке с бандитами. По крайней мере, так ей сказал об этом Леви, а как все было на самом деле, оставалось только догадываться и строить гипотезы. — Это был Вечный Герой, — саркастически выдал после непродолжительного молчания Аккерман, уставившись на надгробную плиту, где следовало подкорректировать давно стершуюся дату смерти. — И он будет вечно там, где несправедливость и солдаты Легиона Разведки. Потерев свое запястье, Микаса с удивлением уставилась на него. Она была не в курсе, какие отношения сложились у Леви с этим человеком, но судя по тому, как он о нем отзывался, едва сдерживаясь от нелицеприятных комментариев, ладили эти двое не очень. Впрочем, сам Аккерман не очень охотно распространялся на тему своих взаимоотношений с несносным родственником и подозревая, что ему не очень приятно о нем говорить, перестала донимать Леви своими расспросами, погрузившись в воспоминания о недавней встрече с Сашей, ожидавшей увидеть её с кем угодно, только не с Аккерманом. Жизнь Микасу, похоже, так ничему и не научила, — была уверена Браус. Сначала Эрен, чуть не превративший её в какое-то подобие пресмыкающегося у своих ног, теперь этот «сильнейший», против которого она вообще неспособна будет что-либо предпринять. Ничего не скажешь, гордой полуазиатке везло на спутников жизни. И чем дальше, тем хуже. Во всяком случае так казалось Браус, окончательно порвавшей свои, так и не начавшиеся, отношения с Кирштайном, тайно бредившем будущей невестой Аккермана. И словно чувствуя, что в будущей семейной жизни ему не раз придется схлестнуться в бою с поклонниками с молоденькой жены, вытащив из тайных «закромов» бутылку спиртное, (и когда только успевал прихватить её с собой?), не стесняясь присутствия Микасы, приложился пару раз к горлышку, намереваясь хорошенько набраться ближе к вечеру. — Что вы делаете, капитан? — нахмурившись, полуазиатка потянулась к нему с целью отобрать бутылку. — Ну, не могу же я оскорбить твою мать, Микаса, и прийти на знакомство с будущей тещей трезвым, — поясни он мотивацию своих действий, вовремя от неё отшатнувшись и не дав ей возможности лишить его спиртного. — Небось, начнете избивать ещё наших соседей, — выдала Микаса, хорошенько ударив его локтем в бок; когда «сильнейший» находился в нетрезвом состоянии, от него можно было ожидать чего угодно. — Издеваешься? — бросил Леви, снова намереваясь приложиться к бутылке. — Я ещё не настолько пьян, Микаса, чтобы избивать незнакомых мне людей. И оставив его ненадолго в покое, она вдруг поймала себя на мысли, что могла бы и вправду испытывать к нему что-то вроде симпатии, (насколько он естественен был в своем дурацком поведении), если бы не уверенность в том, что все это время он по-прежнему продолжал следить за ней, лишь делая вид, будто ему была интересна в данный момент только могила Кенни. После утренней сцене на кухне, когда Леви пытался накормить её собственноручно приготовленным завтраком, а после напоить чаем с водкой, Микаса изменила свое отношение к «любимому» капитану, но бояться его меньше не стала. Уж слишком больно непредсказуем был Аккерман в своих поступках, привыкнув действовать так, как считал нужным вопреки ожиданиям окружающих. Леви было невозможно «приручить». Он только создавал видимость ручного «животного», а на деле же, обладая таким качеством, как злопамятность и склонность вносить хаос в любое дело, за исполнение которого брался, втайне раздумывал о том, как сжить со свету тех, кто пытался загнать его в рамки, навязывая собственную волю. Позиционируя себя антиобщественной единицей, по сути дела, он превратился в того, в кого и должен был как раз превратиться, совершенно не стесняясь негативного проявления своего характера. Подобно штормовому циклону, чей маршрут невозможно было просчитать наперед, изменив траекторию своего движения вопреки всем прогнозам он умел нанести сокрушительный удар по врагу в самый неподходящий для этого момент. А его внешность и обманчивое спокойствие представляли из себя всего лишь ширму для отвода глаз, ведь наблюдая за такими людьми, некоторые ещё не могли смириться с тем, что они способны на жестокие поступки. И если для кого-то и существовали определенные правила игры, то не для Аккермана, жившего в своем мирке, скроенного по образцам его же мировоззрения, изрядно отличавшегося от мировоззрения всех остальных элдийцев. И снова вспомнив всю ту «грязь», которую выливали на его персону СМИ, распространяя сплетни, которые были не так уже далеки от правды, Микаса не могла сдержаться от того, чтобы снова не вознегодовать на саму себя из собственного ребяческого и глупого поступка. Аккерман был опасным человеком и она прекрасно об этом знала, но почему-то все равно решилась связать свою судьбу только с ним, не желая думать о последствиях подобного шага. Со стороны это действительно выглядело сущим безумием — попытаться наладить отношения с «сильнейшим», который в любой момент мог её уничтожить, но другого выхода у девушки не оставалось. Точнее он был, но она выбрала другой путь, уступив напористости Леви, наверное потому что успела от всего устать. Она, возможно, не совсем понимала, зачем Аккерман притащил её сюда, в эту местность, напоминающую кладбище, но порядочно «налюбовавшись» надгробной плитой покойного Кенни, неожиданно уяснила для себя, что если не сможет ужиться с «сильнейшим» или перестанет ему в чем-то потакать, то довольно быстро найдет свое место рядом с его павшим в бою странным родственником, которому вряд ли суждено будет увидеть когда-то собственных внуков. И глядя на Леви, такого холодного и расчетливого, Микаса всей кожей ощущала исходившую от него смертельную опасность, даже когда он находился в обманчиво расслабленном состоянии. Как и следовало ожидать, Эрен, сходя с ума от непонимания действий бывшей пассии, весь день названивал Браус, отвлекая её от процесса поглощения пищи и когда Саша увидела, наконец, кого привела с собой Микаса, намекая, что с «сильнейшим» у неё завязались довольно серьёзные отношения, поспешила напомнить ему о звонках Йегера, отговаривая её от идеи связать собственную судьбу с Аккерманом. Он прекрасно помнила тот дурацкий фокус в Митре, когда он пытался «распилить» тот ящик, в котором она умудрилась застрять по иронии судьбы и все ещё злая на него из-за подобного поступка, Саша теперь была в курсе, где все это время пропадала её подруга, успевшая изменить свое категорическое мнение о скандальной персоне Аккермана. Какие методы он использовал, чтобы переманить на свою сторону впечатлительную и податливую на любые уговоры Микасу, Саша спросить у неё не успела, и едва Леви, устав от её компании, соизволил озвучить вслух причину, побудившую его «породниться» с этой полуазиаткой, не выдержав подобной несправедливости, Браус тотчас обрушилась на него с различного рода ругательствами, получив хороший отпор. Когда надо было, Леви умел поставить на место любого своего противника и в этот раз он тоже не стал размениваться по мелочам, быстро указав Браус на её слабые стороны. Так что довольно скоро смирившись с выбором подруги, Саша была вынуждена остудить свой праведный гнев и, с трудом выдерживая манеры Аккермана, чье присутствие угнетало и вызывало головную боль, помогла Микасе собрать вещи. Вытаскивая из шкафа свои платья и швыряя их все на кровать, она старалась не думать об Эрене. И если раньше, съедаемая желанием вновь встретиться с этим человеком, Микаса каждый раз ждала его звонка, во всем обвиняя саму себя, если его не было слишком долго, то сейчас ей хотелось, чтобы он и вовсе ей не звонил. Да, в какой-то степени она совершала сейчас побег. Побег из прежней жизни, где ей отводилась роль послушной, вечно заглядывающей в рот своему «хозяину» и потакающей всем его требованиям «служанки», но подобный риск был оправдан. В этот раз Эрен её не получит. Пусть дальше тусуется со своими подругами, раз ему это нравится. С этого дня Микасы Аккерман больше никогда не будет для него дома! Ей уже давным-давно пора было научиться практичности и рациональности, присущей Аккерману, привыкшем переживать за собственные интересы, и если бы она хоть чуточку руководствовалась логикой в принятии определенных решений, как знать, возможно, сейчас бы не страдала так от лицемерия двуличного Йегера. Но что сделано, то уже сделано и дороги назад больше не было. Теперь ей предстояло войти в новую жизнь, но уже под руку с Аккерманом. А чтобы их связь стала официальной, ей придется сообщить об этом собственной матери, ведь именно за этим они как раз и направлялись в Шиганшину, благополучно отложив все дела. Понятия не имея, зачем её подруга загорелась желанием во что бы то ни стало выйти замуж за Аккермана, Саша была уверена, что её поступком руководит чувство мести за ту ночь и когда она, уловив удобный момент, соизволила у неё осведомиться, зачем она это делает, ненадолго отвлекшись от сбора вещей, Микаса заявила, что созрела для замужества, а Леви оказался первым, кто предложил ей узаконить отношения, ведь от Эрена подобного шага вряд ли дождешься. Подобная версия показалась полуазиатке наиболее убедительной. Ну, не могла же она и в самом деле сказать Браус, что делает это ради того, чтобы замести следы, связанные с возможным убийством Командора Разведкорпуса. Во всяком случае, так она думала о причине своего замужества до этого момента. Теперь же, проведя незабываемую ночь с Аккерманом, а потом устроив с ним неадекватные посиделки на кухне, ей почему-то вдруг захотелось, чтобы это действительно так, а не потому, что другой расклад дел нес угрозу её жизни и здоровью. И словно чувствуя, что Микаса ей что-то недоговаривает, Саша проводила их обоих недовольным взглядом до двери, негодуя внутренне из-за Аккермана, «укравшего» у неё прекрасного собеседника и верную подругу, которой можно было доверить все свои тайны. Забирая багаж, Микаса до последнего сомневалась в правильности предпринятого накануне шага, но решив для себя, что теперь ей терять уже и вправду нечего, решительно ступила на лестничную клетку квартиры, как следует попрощавшись накануне с подругой. С этого момента Микаса почти вверяла себя попечительству неуправляемого Аккермана и ежели им придется принимать какие-то решения в пользу тех или иных событий, которые ещё будут иметь место в их жизни, то делать это они будут уже вдвоем. В Шиганшину они добрались ближе к вечеру. Солнце садилось за горизонт, когда авто остановилось у ворот совсем не изменившегося после отъезда Микасы небольшого дома. Вышедшая на крыльцо женщина азиатских кровей, узнав собственную дочь, бросилась к ней навстречу, лишь спустя некоторое время обнаружив, что она приехала не одна, а ещё с каким-то молодым человеком, с отстраненным видом наблюдавшим за сценой воссоединения двух «потерянных» родственников. Мать Микасы надеялась, что её дочь приедет с Эреном, о котором она ей накануне все уши прожужжала, присылая фотографии, но увидев, что в этот раз Микаса заявилась домой в компании человека, который был намного её старше, но не настолько, чтобы эта разница бросалась в глаза, немного опешила от решения дочери связать с ним собственную судьбу, что впрочем, не помешало ей довольно тепло встретить будущего зятя. Пообещав во время кладбищенского разговора держаться в присутствии госпожи Тоё паинькой, Леви весьма благосклонно отнесся к матери Микасы, до поры до времени не выдавая своей истинной натуры, которая могла бы отпугнуть от него проницательную женщину. Общие черты выдавали этих двоих с головой и наблюдая за тем, с какой радостью Микаса общается с собственной матерью, Леви, наконец, догадался, от кого именно его невеста унаследовала столь редчайшую красоту и манеры поведения. Смущенная присутствием Аккермана, чья энергетика и вправду подавляла, женщина бросилась их обнимать и целовать, и как бы самому Леви не было непривычно такое к себе отношение, он все же стойко перенес подобную процедуру, умудрившись под конец даже изобразить на своем лице некое подобие плохо подогнанной улыбки. Аккерман терпеть не мог, когда кто-то без спроса нарушал его личные границы, но дав обещание Микасе вести себя хорошо, старался не выйти за рамки пристойного поведения, прекрасно понимая, что госпожа Тоё — его будущая теща, и только от её к нему благосклонности зависело, отдаст ли она за него свою красавицу-дочь или нет. Но по мере того, как общение набирало обороты, привыкший укрываться за стеной ненавязчивой вежливости, Аккерман начал понемногу «оттаивать», став что ли более человечным и открытым, как показалось тогда Микасе, переживавшей, чтобы он не вычудил что-то такое, за что потом ей пришлось извинения у матери. — Ну, как добрались? — дружелюбно осведомилась госпожа Тоё, провожая визитеров в дом и закрывая за ними двери. — Три дня — полем, два дня — лесом, — не сдержавшись, выдал Леви, поцеловав в щеку будущую тещу и «маман», (как ему придется наверное её называть, как только они породняться), и уверенная, что так оно и будет, Микаса строго на него посмотрела, в очередной раз напомнив о необходимости контролировать свою речь, убрав из неё сленг Подземного города и похабщину, неуместную в стенах этого дома. Вот только сам Аккерман, по всей видимости, считал иначе, потому что едва они зашли на кухню, где все уже было накрыто к ужину, он снова позволил себе парочку искренних высказываний, непростительно быстро распрощавшись со своими снобистскими замашками, хотя мог, когда надо, держаться с людьми чуть более открыто, нежели позволяли обстоятельства. Особенно если нужно было добиться какой-то выгоды. Так что если бы Микаса не знала его настоящего, то могла бы подумать, что ему и правда было по душе общение с её матерью, чье мировоззрение ограничивалось деревенским устоем. А возможно, оно и действительно было и так, несмотря на то, что Леви предпочитал больше времени проводить в уединении, чем в обществе, уставая от бесконечного галдежа. И если бы её мать узнала, что очень скоро она могла стать тещей сильнейшего воина человечества, то наверняка внимательнее присмотрелась бы к его личности. Что касается гостеприимности невесты, то в нем Леви даже не сомневался. «Думается мне, Микаса часто принимает у себя в гостях разных продюсеров, фотографов, мужчин и просто мужичков, которые её спонсируют, поэтому она знает, чем угодить настоящему мужчине», был уверен «сильнейший», давно смирившись с количеством её поклонников, с большинством из которых она не спешила прекращать свое общение, но критиковать её за подобные похождения Леви не мог, хотя бы потому что у самого «рыльце» было тоже далеко не в пушку, и это в какой-то степени обязывало обоих не заговаривать слишком часто о прошлом и больше концентрироваться на теперешнем. Семейный ужин, между тем, в уютной обстановке кухни удался на славу и окончательно завоевав расположение будущей тещи, Леви рисковал выпасть из образа «хорошего мальчика», явив белому свету себя настоящего, со всеми своими недостатками, развязностью манер и топорной прямолинейностью, когда дело доходило до обмена воспоминаниями из прошлого. — Пока всю кастрюлю не съедим, — улыбаясь, произнесла госпожа Тоё, поставив на стол кастрюлю с горячим супом, — отсюда никто никуда не уйдет. — Спасибо, спасибо, — беспрестанно кивал Аккерман, получив в свое распоряжение начищенные до блеска столовые приборы. Порядочно проголодавшись в дороге, он был готов съесть зажаренного барашка, однако стоило ему попробовать снедь из предложенной тещей азиатской кухни, мгновенно изменившись в лице, точнее скривившись так, будто ему дали попробовать не горячий суп, а высококонцентрированный уксус, он едва не отказался от первого блюда, с трудом сдерживаясь от матерных слов. Взяв в руки ложку, Микаса с удивлением уставилась на будущего супруга, который, впрочем, довольно скоро покорившись судьбе, начал есть этот суп через силу, лишь бы угодить злорадной теще, решивший испытать характер будущего зятя на прочность. Сама Микаса распробовать толком суп не успела и ожидая, когда блюдо это остынет, поймала себя на мысли, что не может без улыбки наблюдать за обычно равнодушным, но сейчас эмоционирующим, Аккерманом, который проявляя все признаки недовольства, продолжал расправляться с несчастным супом, стараясь не показывать своего к нему отвращения. Похоже, это ему прилетела «обратка» за «Тошнотики», которыми он пытался угостить в свое время Микасу, не особо заморачиваясь насчет приготовления блюд. И не совсем осознавая, почему должен все это терпеть, сцепив зубы, Леви продолжал цедить понемногу юшку, с нетерпением ожидать увидеть дно тарелки. тарелке. «Азиатский жульен по вкусу напоминал дешевую похлебку из таверны, какую мы ели с Фарланом наверное ещё лет десять назад, в Подземном городе, — такое мнение сложилось у Аккерман о блюде, которым мать Микасы потчевала его, как заслуженного гостя, — приправленную оливковым маслом, вином, отравой для тараканов и всем подряд. То есть х**ня редкостная. А по виду напоминала крабовые палочки, перемешанные с макулатурой, изготовленной ещё до Падения Стены «Мария». Впрочем, другого выбора у него не оставалось и запасшись терпением, он продолжал это есть, ведь сама Микаса уделять много времени готовке не любила, и даже если бы у неё вдруг появилась возможность что-то приготовить, Леви вряд ли бы рискнул это попробовать, переживая за собственное здоровье. Во всяком случае, он уповал на что, что в недалеком будущем ученые все же изобретут некое подобие порошка с содержанием всех необходимых веществ, которые человек обычно получает, (или точнее недополучает), при употреблении обычной еды, и тогда можно будет раз и навсегда забыть о существовании самой кухни и мытье посуды, не ломая больше голову над тем, что приготовить и где купить необходимые продукты, затрачивая при этом невероятное количество времени на походы по магазинам. Просто разбавляешь порцию порошка водой и употребляешь вместо обеда. На второе госпожа Тоё предложила дочери и будущему зятю салат с курицей, помидорами и баклажанами. Но окинув скептическим взглядом предложенное блюдо, Леви и здесь нашел, что раскритиковать, не считаясь не с обстановкой, ни с присутствием Микасы, будучи, как обычно, прямолинейным до безобразия. — Я не понимаю, как можно подавать такое блюдо изысканному и разбирающимся в закусках гостю?! — негодованию Аккермана не было предела, но эти слова, скорее предназначались самой Микасе, нежели имели хоть какое-то отношение к её матери, которая отвернувшись, чтобы переставить кастрюлю с жульеном в более надежное место, делала вид, будто не слышит критику зятя, которому дегустация азиатских блюд давалась с невероятным трудом, пусть он и вышел из этого испытания достойно. — Это похоже на какую-то дешевую пародию меню быстрого питания. Я даже своему покойному дяде не завернул бы это в газетку накануне поездки в Стохесс. — Не забыли, что согласно инструкции вы у нас всеядный и на все согласный, капитан, — приструнила его Микаса, набросившись с претензиями на Леви, — так что сидите уже и молчите, не то мне придется заново ознакомить вам с условиями нашего договора. Молча пожав плечами, Аккерман вновь принялся за пищу. Но как бы не обстояло дело на самом деле, чувствуя, что бдительная теща не спускает с него глаз, он все же попытался попробовать новинки азиатской кухни, намереваясь даже в такой снеди найти какие-то положительные моменты. Возможно, это была традиция такая у клана Тоё: готовить своим зятьям именно такие блюда, дабы узнать получше, как они поведут себя в экстремальных условиях, либо когда возникала необходимость поделиться более откровенным мнением о приготовленной наспех стряпне. Микасе эти блюда тоже не понравились, но поскольку женщина, приготовившая их, была все же её матерью, осмелиться раскритиковать в пух и прах азиатскую кухню, как это чуть не получилось у «сильнейшего», она так и не рискнула. Рано обнаружив в себе полное равнодушие к многочасовому простаиванию у плиты, Микаса уже с детства пользовалась любой возможностью избежать вовлечения в кулинарию, как того требовали от женщины общественные нормы, в противном случае получалось что-то такое, что было противно есть даже ей самой. Тем не менее госпожа Тоё не расстраивалась подобному раскладу дел.И с любовным видом выбрасывая приготовленное дочерью блюдо в мусорное ведро, миролюбивым тоном утверждала, что даже если ей не удастся поладить с посудой и плитой, то придется искать такого мужа, который сможет и сам себя обслужить в плане приготовления завтраков и обедов. В противном случае, им обоим грозило загнуться от голода, либо нанимать профессионального повара, который за отдельную плату мог бы готовить им каждый день свежие блюда. Впрочем, сам Аккерман почему-то не сильно переживал насчет неспособности Микасы превратиться в настоящую хозяйку их будущего жилища, куда в скором времени должна была переехать полуазиатка на правах жены. С него было достаточно, что в качестве супруги ему попалась молодая и красивая девушка, чья внешность радовала глаз и с которой, в принципе, было нескучно в постели, остальное его уже мало волновало. На самом же деле ситуация сложилась такой, что за него, человека с изрядно подмоченной репутацией авантюриста, ни одна приличная семья Элдии не согласилась бы отдать свою дочь, а тут, такая удача. Ничего, что девушка принадлежала к провинциальной семье, (перебирать Аккерману было, в общем-то, не из чего), главное, чтобы её мать не догадалась о его темных делишках в недалеком прошлом. В противном случае, ему не видеть рядом с собой Микасы, как своих ушей. Тогда госпоже Тоё было проще выдать свою дочь замуж за хромого, рябого и тучного, зато с безупречной репутацией, нищеброда из Шиганшины, нежели решиться подложить её под привлекательного выходца из Подземного города, чья фамилия значилась во всех черных списках военной полиции, так и успевшей расквитаться с ним за ещё одну выходку, связанную с обыском Разведкорпуса, во время которого Леви, защищая сейф Командора, умудрился сломать руку Траут Карвен, помощнице Кенни, предварительно поставив синяк под глазом её стажеру. Поэтому подавив собственное недовольство блюдами азиатской кухни, которыми потчевали его мать Микасы, он старался вести себя вежливо, уклоняясь от необходимости бросать чересчур прямые взгляды на тещу, иначе она могла бы догадаться, что на самом деле представляет из себя её зять. Совсем о другом размышляла в тот момент рассеянная Микаса. И мысли эти не имели ничего общего с опасностью разоблачения её будущего супруга. Она вспомнила утреннюю ситуацию, когда приготовив что-то странное и лишь отдаленно напоминавшее нормальную еду, Леви пытался её этим накормить, утверждая, в Подземном городе так питается все население. С другой стороны, пусть он и готовил как попало, но у него все же хватало умения преподнести эти блюда в более-менее вменяемой форме, чего не могла сказать про себя Микаса. Поэтому испытывая по отношению к нему тайную зависть на данной почве, в такие минуты она почти ненавидела Аккермана, понимая, что никогда не научиться готовить так, как он, стремясь хотя бы максимально приблизиться к тому уровню, на котором находился он, привыкнув позиционировать себя самоучкой. А ведь столкнувшись рано или поздно с её неспособностью состряпать простейшее блюдо, Леви мог запросто отказаться от такой жены, но о подобном повороте событий она предпочитала пока не задумываться. Хотя шестое чувство ей подсказывало, что Аккерман скорее молча выбросит приготовленное ею неудавшееся блюдо и примется за готовку сам, нежели соизволит в красках раскритиковать её кулинарные способности, оставляющие пока желать лучшего. А вот Эрен вряд ли бы устоял перед соблазном осыпать ворохом наставлений ту, кто вполне мог оказаться и его будущей супругой, если бы он не соизволил раньше времени проявить истинные качества своего характера, позволившие Микасе сделать правильный вывод и обратить внимание на Аккермана. «Сочетание случайных продуктов напоминало какую-то безвкусицу, — такого мнение был Леви о кулинарной подкованности будущей тещи, преследовавшей казалось цель ещё больше отторгнуть его от своей дочери, — какое-то варево из серии: вот не было ничего в холодильнике и покидали, что было, на сковороду перед приходом гостей. Но в этом вся суть азиатской кухни. По крайней мере, такой, как её видит мать Микасы». И как бы не было ему отвратно есть все эти блюда, они были, по крайней мере, лучше всего того, чем приходилось питаться во времена проживания в Подземном городе, где они с Фарланом ели суши циркулем на съемной квартире, познакомившись с азиатской кухней именно с такой стороны. — Ну, как вам мои блюда, Леви? — не выдержав, осведомилась у него госпожа Тоё, не в состоянии расшифровать смысл скудных эмоций зятя. Услышав, что к нему обращаются, «сильнейший» неохотно перевел взгляд на улыбающуюся женщину, за чьей напускной доброжелательностью скрывалась настоящую стервозность, отчасти передавшаяся немного Микасе. — Очень много афродизиаков, — похвалил её стряпню Аккерман, намекая на переизбыток специй. — У меня аж язык встал. Вздрогнув, Микаса уронила на стол свою вилку. Иногда «сильнейший» подбирал такие эпитеты для выражения своих эмоций, что ей порой становилось стыдно за его разнузданную фантазию. — Даже стало на миг интересно, где вы научилась так готовить, — продолжил Аккерман, надесь произвести впечатление на тещу. — Вообще-то я нигде не училась, — присев за стол, отозвалась госпожа Тоё, — но как вы успели наверное уже заметить, я очень умная, эрудированная и догадливая женщина, поэтому, в принципе, я сама догадывалась, как и что… — Оно и видно, — закатив глаза, скептическим тоном выдал Леви, протягивая руку за салфеткой. — Также я еду в ресторанах и кафе пробую; меня туда часто водит мой новый ухажер, — поделилась она с ним и дочерью подробностями своей личной жизни, встречаясь с мужчиной около сорока девяти лет, который частенько вывозил её из деревни в Трост, чтобы она имела возможность хотя бы время от времени отвлечься от домашних дел, — и понимаю, что за рецепт мне принесли. — То есть умение готовить у вас как-то само собой появилось? — Абсолютно так, — кивнула она, решив чуть позже познакомить Микасу с мужчиной, которого ей пусть и не придется называть «папой», но во всяком случае он постарается относится к ней, как к дочери и возможно даже соизволит с пониманием отнестись к снобистским замашкам её жениха, и с мыслью: «Кушай-кушай, зятек, все равно выкидывать», женщина уже хотела было предложить Леви новое блюдо, как вдруг сделав знак, что с него довольно на сегодня азиатской кухни, Аккерман потянулся за бокалом, намереваясь слегка осушить горло, а заодно «заправиться», чтобы достойно пережить столь непростой период в своей жизни, как знакомство с родителями любимой девушки. Придерживаясь изначально заданных рамок, ему вполне успешно удалось вжиться в роль хорошего мальчика, чтобы очаровать будущую тещу, но по мере того, как на столе количество бутылок со спиртным начало увеличиться, устав от расспросов любопытной госпожи Тоё, желавшей как можно больше узнать о будущем зяте, (должна же она была, в конце концов, за кого выдает свою единственную дочь), под конец ужина Аккерман выпал из образа и представ перед этой женщиной таким, каким был на самом деле, — циничным снобом, склонного к ехидству, вдруг принялся рассказывать о своих первых днях проживания в Разведкорпусе, не скрывая подвохов и прочих нелицеприятных вещей, которые с ним там произошло, успев шокировать такими подробностями бедную женщину, до последнего уверенную, что перед ней находится приличный молодой человек. — Этот Разведкорпус наверное единственная в своем роде организация, — начал свой рассказ Аккерман, ненавязчиво намекая, что исповедь его будет долгой и тяжелой, — из которой уволившись, когда в Элдии настанет мир, я поведаю миру, как на самом деле там обстояли дела. Расскажу про тот адок, который пришлось пережить, пока я не адаптировался к тамошним условиям после перехода из Подземного города на поверхность. Замерев в ожидании услышать что-то такое, чего раньше она не знала о Леви, Микаса вся превратилась во внимание. Почти то же самое можно было сказать и о её матери. И став в какой-то момент центром женского внимания, Аккерман, не растерявшись, поведал им следующую историю, которую в следующий раз озвучит уже во время заседания суда после возбуждения очередного уголовного дело против Эрвина Смита: — Каждый солдат перед принятием присяги служить Разведкорпусу подписывает своеобразный контракт о запрете распространения конфиденциальной информации, и я, рассказывая вам о тамошних условия, наверное его сейчас нарушаю, потому что когда меня принимали в эту организацию, то я подписывал контракт ещё старого образца, и делал это в состоянии алкогольного опьянения, так и не соизволив более подробно ознакомиться со всеми пунктами подписанной бумажки. А все потому, что в период построения солдат, который должен был состояться во дворе, нас с Фарланом, Изабель и другими солдатами не просто дико набухивали, а попросту спаивали, пичкая всяким алкоголем. И когда мы втроем пришли на встречу с Кисом Шадисом, было уже где-то двенадцать часов дня, Очкоглазая уже тогда вокруг меня бегала, расспрашивая: «Что тебе взять, Леви? Коньяк или водку? Или может ты предпочитаешь виски?». А я ей говорю: «Ребята, сейчас только двенадцать часов дня, а здесь уже такое на плацдарме. Меня так в Подземном городе не спаивали, как здесь». Она отмахнулась от меня и пошла себе дальше, а я такой оглянулся и смотрю, мои друзья — Изабель, совсем ещё дитя, стоит «готовельня» с бутылочкой вискаря и радостно машет мне рукой: «Да ниче, Леви, мы выпьем за тебя с Фарланом! За твое вступление в ряды солдат Разведкорпуса!». Не знаю, кого винить за такие заслуги, но когда я был просто солдатом, а не капитаном Элитного отряда, отдельные особи, позавидовав моим успехам на поле битвы с титанами и способностям во времена тренировок, начали распространять обо мне слухи, мол я мальчик по вызову и сплю с женщинами за деньги, хотя накануне вступления в Легион Разведки я рассказывал о себе совершенно другие вещи. Я объяснял ребятам, что родом из Подземного города, что выживал за счет мелких преступлений и разбоя, что меня вообще воспитывал родной дядя — серийный убийца, но Фрагон, как обычно, все перекрутил, и донес Эрвину, будто я в стенах Разведкорпуса принимаю женщин за символическую плату, пытаясь, таким образом, зарабатывать себе на жизнь. На этом месте Микаса невольно улыбнулась. Ведь судя по тому, что вытворял с ней недавно в постели Аккерман, как раз именно такое о нем мнение у неё и сложилось. — Так вот, мы готовились значит к нашей первой вылазке за Стены, — понизив голос, продолжил свое повествование Леви, преследуя цель ознакомить присутствующих с подробностями своей прошлой жизни. — Час дня. Алкоголь льется рекой. Мы с Фарланом уже выпили все запасы, заключив накануне с ребятами пари, (а меня перепить нереально). В ход пошла даже водка, сохранившаяся в погребах Разведкорпуса ещё до падения Стены «Мария», в итоге на второй день мы с ним просто не пошли на тренировки, потому что элементарно не могли подняться с постели, став жертвами жесткого утреннего похмелья. По этой же причине не смогли и присутствовать на ещё одном посвящении новичков в ряды Разведкорпуса. Нам Изабель обо всем потом рассказала, когда нас немного попустило. Сказала, что всем солдатам наливали, и наливали много, утверждая при этом: «Да, ничего страшного, ты будешь самым лучшим в Легионе Разведки!», «Жители Элдии будут болеть только за тебя!», и прочее, прочее, на что, разумеется, они велись, в том числе, и я. Вообще, когда я вступал в этот Разведкорпус, то думал, что у нас там будут хотя бы нормальные тренировки и нас научат, как надо правильно сражаться с титанов. На деле же там ничего такого не было. Мы чувствовали себя самым настоящим мясом, которое тупо кидали на съедение этим огромным тварям во время очередных вылазок за Стены. Знаешь, как управляться с УПМ и работать с лезвиями, — молодец, возможно, тебе повезет выжить после этого похода и даже вернуться невредимым домой, не знаешь — тогда пеняй на себя. Так проходил естественный отбор среди новичков, в результате чего выживали только сильнейшие. Но как назвать такой процесс отбора, я не знаю. Это не подготовка солдата к вылазке за Стены. Плюс ко всему эти экспедиции постоянно происходили через ворота Каранеса, а жители этого города оказались к нам не очень гостеприимны. До сих пор помню, как один житель, замахнувшись в меня камнем, попал в результате по хохотавшей Очкоглазой, разбив ей очки. Но когда я узнал, какие слухи продолжает распространять обо мне Фрагон, тогдашний подчиненный Эрвина, выставляя меня чуть ли не эскортником, я решил, что буду сливать всю информацию о данной организации определенным лицам. А поскольку я общался со многими своими коллегами, узнавая, кто выжил после вылазки, а кто нет, то собираясь постепенно информацию о планах Эрвина, я начал портить ему всю малину, передавая сведения в СМИ. Реакция Командора, когда он обо всем узнал, была достаточно агрессивной. Как сейчас помню, он вызвал меня тогда в свой кабинет и сказал, что я нарушаю контракт о неразглашении информации, о том, что последует суд у Дариуса Закклея, на что я ему ответил: «Какой контракт, Эрвин? Пришли мне хотя бы копию договора и я на его хоть одним глазком взгляну». Ну, он мне потом его и выслал, правда, это оказалась чистая копия, без указания моих инициалов и подписи. «Он у меня где-то в кабинете «потерялся», — так объяснил он мне пропажу контракта. Контракта, которого я в глаза не видел, но там было, оказывается, что-то сказано про неустойку в размере двух миллионов наличными за каждый случай распространения информации о службе в Легионе Разведки. Чуть позже Эрвин начал угрожать мне каким-то исками, говорил, что скоро сдаст меня в руки военной полиции, если я не прекращу своей разоблачающей деятельности, что якобы у него есть какие-то улики о моем преступном прошлом в Подземном городе, после чего и вовсе попросил передать ему ещё пару своих личных документов, в том числе, и мой идентификационный номер. Я такой: «Опа! Что это такое?». Может он хочет доходы мои какие-то отследить? «Нет, — сказал Эрвин, возвращая мне контракт, — это нам надо для дальнейшей работы с тобой. Чтобы ты участвовал в следующих вылазках за Стены, но уже на правах капитана». То есть он хотел меня шантажировать, уверенный, что у него получиться заставить меня молчать, но в тот момент подчиняться его правилам мне не хотелось, о чем я сразу поспешил поставить его в известность, бросив фразу: «Знаешь, Эрвин, я наверное не хочу больше с тобой сотрудничать. В мои планы это не входит, тем более когда кто-то из твоих подчиненных распространяет обо не опрометчивые слухи. Да и сама организация всех этих вылазок и тренировок мне не очень нравится». Надо отметить, я уже давно не был «девственником» в плане вылазок за Стены. И то была далеко не первая моя вылазка во внешний мир. Ладно, у нас там забирали собственные вещи и мы были лишены всякие походов налево из-за сторожившей нас на каждом этаже охраны. Ты никуда не можешь выйти. А если заболеешь… Что ты сделаешь, будучи взрослым человеком? Ты пойдешь в аптеку и купишь себе лекарство. В Разведкорпусе даже нельзя было пойти на кухню и элементарно заварить себе чай. Для Аккермана это и вправду стало последней каплей. И устав злиться на упрямый характер Командора, он не сразу заметил, как это правило и послужило причиной дальнейшей эскалации его конфликта с Эрвином. Леви мог все ему простить, только не ограничение в доступе к чаю. — Я даже больше скажу, у нас не было доступа к съестным запасам и мы сидели на жесточайшей диете, состоявшей сплошь из салатов и супов. При этом нам было запрещено посещать кухню и готовить себе что-то съедобное. Так что когда Изабель простыла и я попросил Очкоглазую приготовить ей лекарство, она готовила его ТРИ ДНЯ, поэтому когда мы его, наконец, получили, Изабель расплющило так, что она была не в состоянии пойти на тренировки. Это было дикое и какое-то нечеловеческое отношение лично к нам троим, выходцам из Подземного города, но помимо тренировок, в Разведкорпусе этом особо и нечем было заняться. Тебя попросту закидывают в казарму с тебе подобными и вам запрещено перемещаться по самому зданию. А потом у нас отобрали паспорта, и когда я отказался отдавать им свои документы, Фрагон попросту выкрал его у меня, перерыв все мои вещи, когда я был на тренировке. В результате чего мне пришлось делать новый паспорт, потому что прежний мне так и не вернули. Конечно, все эти люди, которые пытались меня укротить, понимали, что я непростой мальчик, что я — непростой солдат, и если у меня и если у меня есть за плечами опыт обитания в Подземном городе, то я, в принципе, что-то в этой жизни понимаю». Я не плясал под дудку Эрвина и его подопечных, и не говорил во время интервью те фразы, которые хотели услышать от меня именно они. То есть я всегда был и оставался человеком с собственным мнением, и всегда говорил так, как считал нужным лично я, продолжая бороться за правду, за права моих друзей, выбивая малейшие вещи, которые просто-напросто игнорировались. А когда начались реальные скандалы, тогда я уже действительно перестал посещать тренировки, отказавшись надевать эту форму с нашивкой Крыльев Свободы. И меня решили «избавиться». Путем повышения в звании, чтобы я много не бурчал. А когда я стал капитаном Элитного отряда, Эрвин задумал устроить новую вылазку за Стены. Ну, мы, как обычно, встали все в три утра, а выдвигаться из Каранеса надо было в пять. Очкоглазая снова начала меня донимать, спрашивать, что взять, а я ей говорю: «Ну, ладно, давай, возьмем только шампанское и выпьем за успешную вылазку», остальные добирались в Каранес вообще с других городов, так их начали напаивать уже в три часа ночи. Водка вперемешку с бренди и всем на свете. То есть к самой Стене мы подъехали уже никакущие. А потом Эрвин удивляется, почему мы несем такие потери. Кто-то там мало спал в дороге, кто-то вообще не спал. То есть в пять утра, у всех стресс перед встречей с титанами… Конечно, ты будешь ругаться в пьяном угаре. И вот, когда ворота Стены остались позади, мы встретились со своими первыми титанами, будучи пьяными. Причем пьяными все, без исключения, потеряв в этой вылазке чуть больше половины солдат. И «спасибо» за это надо сказать Командору. Потому что когда выходишь на опасное мероприятие, где люди рискуют своими жизнями, пить не рекомендуется вообще. Если в военной полиции Доук увидит кого-то из своих в состоянии алкогольного опьянения, он тут же выпишет ему штраф, а то и вовсе уволит. В Разведкорпусе, наоборот, пьянство поощрялось. Это наверное самая жуткая и гнилая организация, в которой мне когда-либо приходилось работать, и люди, с которыми приходилось сотрудничать. — И вы всегда были таким скандальным и добивающимся правды, куда бы вас не занесло? — поинтересовалась мать Микасы, которую уж очень заинтересовала вся эта история о Разведкорпусе, услышанная, можно сказать, от первого лица. — Раньше да, потому что моя эпатажность, наглость и невоспитанность, (я бы наверное так назвал тогдашнее свое поведение, когда мне было всего неполных двадцать лет), — отозвался Аккерман, с неохотой вспоминая первые годы службы в данной организации, — все это прокатывало и пользовалось успехом, то сейчас все этим пресытились. А ведь меня тогда и вовсе считали фриком, ненормальным, а я не понимал, что со мной не так. Я реально не понимал, почему люди воспринимали меня как фрика, когда это было обычное мое поведение, без всякой наигранности. До сих пор помню, как на меня и моих друзей рисовали тогда всякие шаржи и карикатуры, рисуя мне под глазами тени невообразимой величины, будто я бухаю все ночи напролет. И я уже тогда понял, что если хочу избавиться от всех этих слухов и сплетен, то мне пора показывать себя целиком и полностью. Показывать себя настоящего. Вот и все. С чем прекрасно справляюсь и по сей день. В какой-то момент Леви начал понимать, что начинает задыхаться в стенах Разведкорпусе, поскольку ему не дают возможности быть самим собой. Начальство не воспринимает его идеи. Ставит ограничения на личную жизнь. Ему захотелось свободы и собственной карьеры, отдельной от Разведкорпуса. Так он стал капитаном Элитного отряда. Впрочем, такой харизматичный персонаж, как Леви Аккерман, не мог вести скромную и неинтересную жизнь. Ещё, будучи просто обычным солдатом Легиона Разведки, а не капитаном Элитного отряда, он уже тогда показывал свой характер, пытаясь внести свои коррективы в порядок жизни организации. Но почти все его скандальные выходки были так или иначе связаны с девушками. Когда у него был роман с собственной помощницей — Петрой Рал. Пара рассталась, но Петра не хотела признавать потерю возлюбленного. Как результат: на Леви посыпались угрозы, в которых он признался публике лишь спустя годы: "Это закончилось бандитами из Подземного города, которые приезжали ко мне, людьми со сломанными ребрами, которые требовали, чтобы я успокоился и простреливали мою машину". И едва с рассказом было покончено, (на самом деле Леви мог говорить о Разведкорпусе до бесконечности, но было уже поздно и Микасе хотелось отдохнуть), дабы больше не говорить только о себе, он снова потянулся за бутылкой, предлагая на такой ноте закончить прекрасно начавшийся вечер: — Я хочу тост сказать. — Давайте, чуть позже, — осадила его Микаса, украдкой потянув за рукав, но «сильнейший» в своем упрямстве остался непримирим. Уж ежели что задумает устроить, то уже не остановится, пока до конца не реализует собственную идею. Да и сама госпожа Тоё, не выпившая никогда в таких количествах, была не против услышать тост от этого человека, окончательно покорившего её сердце свои рассказом про порядки, царившие в Разведкорпусе. — А я сейчас хочу, — сверкнув глазами, буркнул Леви, тем более разлитое по бокалам спиртное выливать обратно в бутылку не имело смысла. — За родителей, — выдал он с непринужденно-серьёзным выражением лица, протягивая вперед наполненный бокал. — За ваших что ли, капитан?! — удивилась Микаса, прекрасно осознавая, что сейчас не время и не место вспоминать ремесло Кушель Аккерман, о котором было не принято говорить в приличных места. Но Леви имел в виду совсем другое. — Я хочу сказать спасибо вам за то, вы родили мне такую дочь, — выдал он, обращаясь к будущей теще, которая казалось только и пришла в этот мир, чтобы родить Микасу, а позже передать девушку в руки ему, — «сильнейшему» воину человечеству и подмигнув своей соседке, как бы между прочим добавил: — Я её никому не отдам. Госпожа Тоё чуть не поперхнулась, вняв тосту зятя, после чего перевела удивленный взгляд на собственную дочь. Опустив глаза, Микаса молча пригубила спиртное. То количество выпитого, которое могло запросто свалить на землю лошадь, для опьянения Аккермана оказалось недостаточно и, ненадолго впав в некое подобие беспамятства, через десять минут он снова трезвел, вновь становясь таким же мрачным и циничным, как раньше. И вспомнив рассказ Леви о том, как их спаивали в Разведкорпусе, пропустив эту историю через себя, Микаса даже боялась представить, сколько на самом деле приходилось выпивать ему в этой организации, раз такое количество алкоголя валило с ног даже его. Во время посиделок Леви пытался шокировать её мать своими рассказами, пытался быть экстравагантным вопреки данному обещанию вести себя скромно, и на их свадьбе, судя по нынешнему поведению, (Микаса была просто в этом уверена), он постарается довести эту тему до кульминации.
