ГОРЯЧ И ОПАСЕН!

      Версия Бройлера 747:

— Ублюдок, мать твою, а, ну, иди сюда говно собачье, решил ко мне лезть? Ты, засранец вонючий, мать твою, а? Ну, иди сюда, попробуй меня трахнуть, я тебя сам трахну ублюдок, онанист чертов, будь ты проклят, иди идиот, трахать тебя и всю семью, говно собачье, жлоб вонючий, дерьмо, сука, падла, иди сюда, мерзавец, негодяй, гад, иди сюда ты — говно. ЖОПА!

      Версия Босса-Вертолета:

— Кого я вижу! Надо же! Неужто жирный и вонючий, неужто мерзкий наш и подлый Биллибой, koziol и svolotsh! Как поживаешь, ты, kal в горшке, пузырь с касторкой? А ну, иди сюда, оторву тебе beitsy, если они у тебя еще есть, ты евнух drotshenyi!

      К.: — Обе версии приняты к рассмотрению… Дринкинс!       В.п.: — Да, сэр!       К.: — Скажите стюардессе, чтобы принесла словарь китайского. Я не понимаю, о чем они говорят.

(Стюардесса подпиливает ногти)

Фримен приуныл. Да так, что, казалось, Брин снова поймал его в одном из коридоров Мезы и, приставив к его лицу фотографию небезызвестного места, которое мечтал оприходовать, начиная с первой встречи, после очередного брифинга на тему «Моя пока всех милей», скрывая при этом свои истинные намерения. Сотрудник ОБН запер «нарушителя» в одной комнате вместе со своим сыном, словно ему было необходимо, чтобы хоть кто-то вправил этому недоноску его извращенный мозг; заглянув тому в глаза, Гордон понял, что вряд ли он станет вызывать силы Альянса, ведь, как ни странно, телефон у того был нерабочий. С оборванным проводом. И все равно… Надрывно реветь, как катер, сброшенный с борта такого же аномальнейшего воздушного судна, как и данный ученый, Фримен не решался. Ведь есть этот парень. — Гы-гы. Педик! — засовывая очередную ватную палочку в нос, говорил он, врубая на полную мощность Капитана Громоштанника и щелкая каналы по телеку… Который оставался рабочим! И, к тому же, передавал около двадцати шести каналов, научная ценность которых выводила Фримена из себя. Злой парень, или как его еще через называл его отец — Винсент, предпочитал только научную фантастику. Но Гордон Фримен, признанный ученый, страшно страдал от каждого кадра, что попадался ему на глаза. Его задница надрывалась от ужасающей боли, выламывающей даже внутренние стенки бедер. Уж поверьте, он учанский бритеный. И в названиях костей разбирался. Ведь болели именно они, и ничто другое. Жуткий вопль так и рвался из груди в те минуты, когда Винсент-Злой-Парень включал «Доктора Кто», а потом, хватая отцовское дилдо, прикладывал его к горлу, изображая голос далеков. Фримен почти физически ощущал, как плавятся его глаза. Не защищали даже трехслойные выпукло-вогнутые линзы на очках, ведь он вспоминал Барни, который швырнув в него ломиком, проорал: «Хватай свое дилдо и вали отсюда!» И так было каждый день. На протяжении недели. Гордон чувствовал, как его супер-прокаченная задница сдувается. Вот уже Аликс снова ругает его за то, что он слишком горяч. Кляйнер, вздернув нос, снова отыскивает Ламарр с целью удовлетворения низменных потребностей. Брин, словно тот костюм пятой модели, прижал ученого к стенке и давай как обычно — «Я был плохим мальчиком… Бла-бла. Я захватил мир не потому, что я отсос… Бла-бла». Илай, взглянув на Джудит, уже чувствует себя максимально комфортно в стенах Ново Проспекта, а его роботоподобная собака превратилась в отвратительную шавку, которая выхватывает у рыжеволосого пацана его картофельные чипсы. Фримен чувствовал, как телевизор, словно фонящий планетянин, отбирал все его мыслительные способности. И не только мечты о Мисс Паулинг всей его жизни. Даже воспоминания о том, как он весело катался на спине Тентакла, словно бодрый ковбой-Принц-Мальборо, под его озлобленный зеновский ор, не возвращали ему сил. Теперь его клонило не в сон, а стазис. —… Гордон! Лови! Словно яркая вспышка — воспоминания о рассказах той девушки. Она говорила, что все повторяется снова и снова, и снова, и снова, и снова, и снова… Сраный Джи-Мэн. Сраный. Так и видится его хищный, радостный оскал. — НЕ БЫВАТЬ ЭТОМУ! — нечеловеческим криком зашелся Фримен, вскакивая на ноги и нанося сверхмощный удар по диавольской коробке. Рыжий пацан разревелся, а Гордон, следуя своему плану «засадить по самые гланды ломик в ебало Брина», направился дальше. — Я — аномальный ушлепок. Я не жив, не мертв. Как можно наказать того, кто находится за этой гранью?! — напоследок строго рявкнул Гордон, словно готовясь к тому, чтобы все же принять давнее предложение стать преподавателем на полставки. — Не для тебя, пиздюк, моя турка ковалась! С ним его верный лом. И его голая, готовая ко всему, жопа.       Б.К.: — Брин-любитель Фикбкука и всего, что с ним связанного! Нет в этой части здесь никаких Мелькоров, дислектик ты наш!