ГОРЯЧ И ОПАСЕН!

— На острове живут рыцари и лжецы. Путешественник, встретивший одного из местных жителей, спросил его, кем он является… Что ответит житель?

Дюк Нюкем, выпрямившись во весь рост и поправив ремень минигана, с особой ненавистью взглянул на двух таракашек, которых пока ссадили на пол. Он больше не сказал и слова. Своим взглядом, полным презрения, он вызывал у обеих примерно те же эмоции. И одну единственную мысль: «Я тебя знать не желаю». Спустя несколько минут, Нюкем, протянув Блядскому Катеру кактус в горшке, исчез из поля зрения… Божеская пиздюлина возымела действие. Трое Головлевых, перебирая редкие бумаги, попадающиеся в шкафах, отыскивали отчетность за год, изредка переговариваясь на чистом русском матерном, если Порфирий по новой пытался льстить каждому из присутствующих в помещении. Конечно, ни у кого (ни у братьев, ни у сестры) не было сомнений в том, что нихуа отысканные доказательства не помогут в смещении с должности обоих Андервудов, ведь Брин — еще тот проказник. Но каждый из них в тайне надеялся на то, что всем им разрешат увидеть отца после нахождения хотя бы одной зацепки. Проститутка Познер, отдышавшись от громогласной победы, вдруг всхлипнула, подошла к распластанному на полу телу Мистера Мазохиста и, приподняв того за плечи, помогла подняться, а после, обняв, стала извиняться, приговаривая: «Прости мя, дуру грешную. Бес попутал. Мы ж оба с тобой девки? О чем нам горевать? Писек на всех хватит». Мазохист, расчувствовавшись, извинения принял. Оба вспоминали прошлые обиды и всхлипы их прерывались смешками. Салли, подперев подбородок импульсивной винтовкой и ожидая даже больше, чем восьмилетний блядский автор финала данной трагедии с миссией на Ново-Проспект, первой заметила, что Фримен очухался. — Что, блядь, здесь только что произошло? — с трудом выговорил ученый, ощущая, что ему прямиком в мозг затолкали всех когда-либо родившихся на Земле и ебучих, и не особо ебучих шершней. Салли, не меняя позы и зевая, проговорила даже с ленцой: — Гордон, ты ж атеист. Не парься. Все равно не поверишь. Ученый пару раз проморгался, замечая то, как Блядский Катер гудел нечто недовольное, пятясь от двух вроде орхидейных богомолов, которые, подражая своему виду, танцевали что-то красивое, но непонятное, напоминающее атаку или угрозу… При этом раскинув лапки в стороны. Фримен, краем сознания понимая, что штаны ему никто пока снять не позволит, слабо улыбнулся, но очень твердо произнес: — Я — британский ученый. Меня трудно удивить… — после чего, раскинув руки в стороны и не поднимаясь на ноги добавил так, что на него мигом обернулись все: — Черт, до чего же я хорош!

(Босс Вертолет и Бройлер 747 дружно бьются в эпилептическом припадке)

Гордон Фримен, признанный ученый и просто человек-заебись, во времена славных деньков на Мезе, был искренне уверен в том, что энтомолог он просто сказочный. Хотя бы потому, что от искреннего страха за свою тогда пока еще не прокаченную до последней версии жопу, он целыми днями выискивал, помимо названий кактусов, все факты, собранные уфологами-любителями. И ржекал над знакомыми инопланетянами как боженька, потому что зависть истинного исследователя подразумевает под собой не только умение накапливать злобу, но и умение ее верно подать. Несмотря на то, что таракашки, чьим рассказам он нихрена не верил, были довольно малых размеров и в глубине их темных душ были несчастны, Гордон прекрасно знал, что обе по прочности обгоняют даже коротышек с Аркиллии. Головлевы, нагрузив документацией под завязку Блядский Катер, направились в сторону своей дачи; Фримен, так как блядское время все равно клонилось к вечеру, плелся за ними. И случая он не упустил. Обеих таракашек нес сам, держа на лице особую коварную ухмылку и не используя при этом игривые бровки… На инопланетян они не действовали. Собственно, обе, выглядящие как богомолы властительницы Клендату, примерно знали, чего ожидать, и лишь злобно пошевелили усиками, когда ученый протянул к обеим руки. Пара метров от расхуяченного по камешку борделя — и понеслась. — А линька у вас часто? — Заткнись, Фримен, — сначала спокойно ответила ему старшая. — А своих партнеров по спариванию вы поедаете? — продолжал учанский бритеный. — Заткнись, очкарик мудовый, — уже злее проговорила та. — А Анна вам плодовых мушек или ос скармливает? — не останавливался тот. — Ты, сука, совсем тупой что ли? — возмутилась младшая таракашка. Гордон же вошел в раж, его уже бы не остановил даже шедший на полной скорости товарняк. Чуть слышно ржекнув, ожидая, что дальше — только веселее, продолжил: — А на вас ящерицы охотятся? Бывало так, чтоб курице глотку изнутри прорывали, нет? Старшая таракашка, пошевелив усиками и дернув лапкой, с ненавистью припоминала, что подобный разговор на Мезе повторялся раз за разом. От того, как ни странно, сантехнику-Вовану она доверяла намного больше. Ответ прозвучал крайне измученно: — Гордон, мы выглядим как богомолы, но мы не богомолы. — Если бы мы хоть в чем-то походили на этих ебучих букашек, то давно бы уже валялись дохлыми! — не выдержала младшая. — Они живут всего один месяц, — даже с благодарностью уточнила старшая. После этого воцарилось молчание. Недолгое. Обе таракашки в такие минуты мечтали разодрать хиппарского тролля в колчья, как в былые дни, используя пыточные инструменты. Но аномальный ушлепок на то и аномальный ушлепок. Он оттягивал момент; даже потер подбородок, после чего заумно так произнес: — Галактический? — Да твою ж сучью мать, Фримен!

(Мисс Бурпул получает люлей за отвратительное пение не менее отвратительных песен. Радист Морзе, стараясь унять нервный тик, нервничает все больше, ведь нихера не понимает, какого черта среди ее вещей оказалась фотография прапорщика Задова)

Суровая «барыня» Головлева ожидала всех своих детей на пороге, подперев локтем косяк. Мужа, чтоб не отсвечивал и не мешал строить всех и каждого, по привычке затолкала в самую темную комнату. Неверных сегодня было порублено много, славно, что они не заканчиваются. Сжав губы на манер Стервеллы Де Виль и смотря вдаль, словно тот же мистер Гэ, она встречала всех своих детишек заученной давным-давно фразой: — Вот и приперлися… Наркоманка. С проститутами. Часто она слышала от бойцов Сопротивления кричалки типа: «Аринушку Петровну обходят стороной, она — рукой в штаны, потом ведет домой», и злило это ее неимоверно. Прям не той самой злобой, что проскальзывала в разговоре Фримена и богомолов, а самой что ни есть настоящей. Ведь кричалки не отражали реальность ни в одном ракурсе и характеризовали не ее властную натуру, а натуру соседки через Сити — Клэр Андервуд. Словно те самые серые инопланетяне Южного Парка, Петровна никогда не использовала людей с целью размножения и никогда не отступала от одного единственного тезиса, что был положен в основу ее работы:

I. Уебать этих блядских американцев через Сити во что бы то ни стало.

Увидев перед собой научно-британское рыло, она лишь закатила глаза. Внимательно присмотревшись к лицам «злодеев», Прошки и Пашки, догадалась внутренним чутьем, что это, слава феодализму, не их ебарь. Заметив кучу бумаг, притащенных «постылыми», Анной и Балбесом-Степкой, слегка улыбнулась и все же разрешила «малюткам» пройти в основное помещение для дальнейшей помощи в исследовании всех блядских бумаг конкурента. Фримена и Блядский Катер на порог не пустила, а таракашек никто не заметил. — Ну, и чо? — злобно прошипел ученый. — Давайте о вечном, как тот ебанутый пилот? Вся честная компания проигнорировала предложение, показав, кто что может: таракашки — усики, а Катер — двигатель. В какой-то момент Фримен не упустил возможности: — А тарантулов побаиваетесь? Таракашки даже переглянулись. Опустили усики, что было для них нетипично. Гордон аж удивился. — А вот это… — грустно проговорила одна из них. — Даже как-то обидно было. Учанский бритеный даже расстроился… Ночь продолжалась. Питомчатые башкотрахи передвигались особо медленно, словно ожидая подвоха или того, что где-то в кустах засел Кляйнер с сачком и вот-вот выбежит на них с целью оторвать клюв, а потом поиметь без лишних вопросов. Жуткие завывания Брина про попку раскатывались волной по серой-серой землище, раздражая даже видавших многое богомолов. Тайна блядского автора все еще не была ясна Фримену, а поскольку он атеист, то напрочь отказывался верить в произошедшее у него под носом, даже в драку двух тупых и испорченных девок. Он решил это забыть. Мерзкие кислотные тучи сгущались, обещая очередной радужный дождь. Ученого тошнило. Блядский катер дулся. Таракашки чистили лапки. Мрак сгущался. Головлевы все еще возились с бумагами… Фонарей, как уже было сказано раньше, в Сити не было, поэтому в какой-то момент четверка корешей слегка прифигела, увидев вдали неоновое свечение, а также услышав звук, напоминающий истошный вопль о помощи. Всем им, так как они приспешники зла (все же учанский бритеный — Доктор Гниложоп), было лень помогать Злобному Пацану, ведь кричал именно он и никто другой. Фримен злорадно ухмыльнулся, вспоминая подобный вопль, думая: «Вот и до тебя добрался блядский костюм». И, словно следуя зову его мысли, через какое-то время появился он сам. Ученый поджал губы, воображая на минуту, что случится, если эта блядская ревнивая к накладным грудям броня вдруг порушит хоть одну бетономешалку во владениях Арины Петровны. Ломик доставать не стал. Подозвал костюм поближе, предлагая сесть рядом и выделываться молча. Таракашки, смотря на броню, даже заинтересовались. — Слушай, Фримен, а можешь отдать эту фиговину нам, а? Ученый, услышав просьбу, еле сдерживал ржекачи, но озвучить научно-британскую шутку: «У него и так нет головы», не успел (и хорошо, а то получил бы еще одну ментальную пиздюлину). Занялся рассвет. А вдали показались фигуры пилотов Босса Вертолета. «Серые человечки. Эти жалеть не будут», — подумал Гордон, прежде чем схватить таракашек на руки и усесться на Блядский Катер. — Съебываем отсюда нахрен. Уже чую запах жопных язв.