ГОРЯЧ И ОПАСЕН!

— В царствование «царицы престрашного зраку» народ русский отвык по гостям ходить. И сам в гости не набивался. Жили в опаске от слухачей и соглядатаев…

Фрэнк Андервуд всю свою жизнь ненавидел детей. Ожидая сегодня Клэр, которая довольно холодно отозвалась о тех диких русских, что расхерачили по камешку бордель, он не ожидал увидеть еще одного гостя, который сунулся на его порог чуть ли не вприсядочку, но под колючим и пронизывающим взглядом быстро сдулся. Поскольку назревала очередная тяжба с Головлевыми за дачный участок и за просто так, то Фрэнк не побрезговал выслушать доносчика; вроде даже не разочаровался. Ему, как и мистеру Гэ, было насрать кого задрачивать до болезни боткина: планетян, Стампера, жену или немногочисленную паству. Смотря на существо перед собой, кривил губы в подобие презрительной улыбки, ведь чернокожая низкорослая фигурка в белом платье не была человеческой девочкой. Можно измываться сутками: выкалывать глаза, выламывать руки, отрезать волосы, крошить кости или заставить бегать на задний двор — голыми ручонками отрывать бейцы башкотрахов, той будет без разницы. Только все тот же пустой, как днище бутылки, взгляд говорил о том, что «она» мало понимает, где оказалась, и что делать с «внучкой», без остановки зовущей «бабушку» — хозяин местной тюрячки без понятия. Говорят, планетяне, подобные такой сборке, быстро привязываются к людям. Вот только конструктора, сделавшего подобное, выманить намного сложнее, и способ только один — расхерачить на куски данное существо, пока оно не освоилось в окружающей его среде, а потом не расхерачило бы на куски всех тех, кто поблизости. Илай, ожидая Фримена, даже пригорюнился, шипя: «Сука, нахуй, вы чего? Черные давно не собственность белого человека!» Правда, замечая того парня, который озираясь по сторонам и нервно вертя в пальцах предмет, напоминающий бормашину, недобро нахмурил брови, провожая того взглядом и злющей насмешкой: — Это с каких же пор вы, регенераты, своих на убой сдаете? — Не умничай, дед, — протараторил нервный тип. — Пяпа еще пару кругов навернет, пока меня отыщет, а этой серой — ничего не сделается. Госзаказ, особый экземпляр; серая, своего родства не ведающая. Если у пободных, прирученных ей, и есть разум, то он затухает при отсутствии объекта привязанности. ЛВЧ не смогло поймать — поймал я. Ваще пох. Когда этот казнокрадовидный папенькин сынок скрылся в ночи, то, возвращаясь обратно на лежак, Илай рассуждал очень даже близко к собачьему: «Некоторые инопланетяне — хуесосно-обсосные пидарасы». Он искренне надеялся на то, что Гордон хотя бы попытается освободить его черную и такую же научную жопу. Хотя бы со взрывной ноги. Хотя бы потому, что тот когда-то сам был черным. Фрэнк между тем, все же дождавшись Клэр, рассматривая приведенную черную девчонку, решил, как в былые дни, когда тоталитарного режима еще не было… /обрыв связи/

(Здесь должна быть горячая нца между троими персонажами, которая показала бы зрителям новые горизонты научной мысли, но статья ст. 131 ч. 4 пкт. б и ч. 5 снимают с переписчиков подобную ответственность перед блядским автором. К тому же, планетяне, похоже, позаботились об этом лучше — забросили тому УК РФ намного раньше по времени, ведь в далеком будущем, преобразившись из блядского пизденыша в дядьку с волосатой пипиркой и платящего налоги, он научился стричь бабло с лохов иными зрелищами. Да и при каком таланте, с какой стороны и при каком качестве/количестве еблю ни покажи — все равно блювота. Гомосятина останется гомосятиной, гетеросятина — гетеросятиной, ковырялщина — ковырялщиной. Хавно эти ваши нцы. Нормальные пацаны ссут кипятком только после кровопролитного махача)

Рекомендация четкого знатока — русский мент-рыбак-охотник Семенов (человек авторитетный, следующий строго духу закона)

Как-то раз при личном разговоре с Мистером Гэ, когда тот более-менее, спотыкаясь сракой о каждую корягу на дороге, продвигался далее согласно своему предназначению Серой Феи, Фримен очень ясно расслышал в его речи нечто похоже на: «Хайди-хо, ублюдок». Подобные возгласы напоминали ученому детство, как раз рождество, со сказочками про лесных зверят, но и с этими впечатлениями появилась догадка: Мистер Гэ скрывал под своей личиной кусь смрадного хавна, прячущего в канализации троих детишек и жену-алкоголичку. Порой, имея некоторую долю злопамятности, Фримен размышлял философски: «А раньше ты, падла, добрым был. Держал при себе из того, из чего состоял, целые дворцы». Поделившись подобными наблюдениями с таракашками, получил презрительный ответ от старшей: — Феи не относятся к планетянам. Они относятся к патологии, Фримен. Ими обычно становятся, а не рождаются. Ни один заморыш не согласится селиться рядом с пустым кулером. Ус даю. Костюм на эту мысль никак не отреагировал. Он присмирел настолько, что ученый, рискуя потерять обе накладные груди, которые слегка барахлили от радиации, был готов бегать по Мезе с абсолютно голой жопой, лишь бы тот не начал как обычно… Но все равно не так обычно как Брин. Блядский Катер в эти минуты провыл что-то неразборчивое о своей мамаше, но был преван на середине и довольно жестко: — Слыш, Катера кусок, уймись. Вроде степень кандидата, а все туда же, — злобно шикнула таракашка. Фримен в эти минуты аж замер, внимательно всматриваясь в рыло блядского катера и наблюдая на нем тоску. Научных степеней у людей ученый замечал много, но вот, чтоб степень без человека… Чувствовал Фримен в эти минуты себя раздавленным: «Ля, не спроста. Все же вернулся ты за мной к Задову, а мог кинуть насовсем, среди сраных грядок. Эх… Как наваляю блядскому автору и раздам люлей Брину с Мистером ГЭ, то заберу тебя с собой, Стьепан-Катер. Будешь помогать мне выращивать кактусы, а то спишет тебя на запчасти скупая баба Арина. Заржавеешь и сдохнешь». На самом деле Фримен, как и все адекватные ученые, обладал одной единственной ориентацией — на запад. Сходить с ума по одной единственной бабе он начал ради прикола, который благополучно забыл, став «хиппи просвещенным из колледжа», а потом, наткнувшись на Паулинг вновь, зачем-то вспомнил. Каким-то там чуйствами его было невозможно растрогать, потому что, как известно, вся эта хуйня выдумывалась Эру для слабаков, педофилов и особой категории Повелителей Времени, чьи мямы или пяпы по жеребьевке получили должности Смертей. От рассказов того же Казнокрада он сворачивал от хронической зевоты челюсть: «Мне пяпа говорил! Когда всем существам было насрать на свое количество, и никто не задумывался о том, чтобы использовать других в хозяйственных целях, всем было заебись. Но потом, более сильные, обленились настолько, что, подмяв под себя слабых, вдруг решили, что и пополнять свое количество те должны самостоятельно, а то им противно руки о холопов марать… Короче. Разделение полов было проведено за три года! Всей толпой мутили, как лучше это провернуть». В эти минуты, смотря на то, как «Казя» нервно покусывал ногти на руках и озирался по сторонам, Фримен внимательно всматривался в лица Клодии и Мольера, чуть ли ни синхронно с ними размышляя что ни есть научно: «А нас — рать». Ученый даже немного грустил, что USB мизантропов на данный момент не в полном составе… Все, включая и костюм, и блядский катер, притаились в засаде. В здоровом мусорном контейнере на заднем дворе Андервудов, ожидая того момента, когда две фашистки Федерации, опросив всех «уилсонов», съебутся куда подальше. Фримен, конечно, капризничал, но младшая таракашка все же его убедила: «Серые брезгливые, учанский. Они не подойдут близко», но при этом тактично замалчивая, что те преследовали корешей от самых ворот Погорелки. Сейчас, дохуя времени спустя, мысли ученого текли, как сель, в штормовой день. Он вслушивался чуть ли не в каждый шорох. Переговаривался с корешами чуть слышно, иногда с облегчением подмечая: «Как жеж охуенно тащить на себе планетян. Никто не видит мою жопу — все только стреляют. Наконец-то месиво из изуродованных тел вместо ебучих вожделенных постанываний». Сказав тихое «пасиба» обеим таракашкам, получил лишь дозу мудрости: — Трахать другое существо — это полная хуйня. Ты доведи его до такого состояния, чтобы это самое существо начало без твоего блудного воровства самоудовлетворяться, лишь бы не вспоминать внеочередной встречи с тобой, — заумно так проговорила старшая таракашка. Гордон аж повернулся на левое плечо, чтоб рассмотреть ее фасеточные голубые глазки, думая: «А, может, и не врут. Хуле нам, ихтиандрам». Правда, все равно в их замки-крепости-башни-укрепления-государство существовавшие когда-то то с наличием одной, то с отсутствием другой верить отказывался напрочь. А на серьезное изъявление: «Фримен. Я древнейшее зло. Это не выдумки. Когда-то мы могли принимать человеческий облик», отвечал, тихо ржекая, простое: «Ага. Ясно-понятно», чем бесил. И не слегка. Мысль даже в такие минуты не двигалась с атеистической ниши: «Да ну в жопу. Если Нюкем их знал когда-то давно, скорее всего не забил обеих насмерть потому, что они выглядят как пусечки». Таракашки и вправду выглядели очаровательно — хоть прям сейчас высаживай на красивенький цветочек и наблюдай за тем, как они не по-богомольему будут лениво копошиться, отгоняя от себя резкими взмахами лапок всяких-разных самцов, и вполне внятно материться, назвая пидарасами не только людей. Насекомые тупы, им не растолкуешь. Собственно, как и многим учанским бритеным. Рассказики Фримен припоминал, но никак не мог постичь их смысла:       —…Сидишь такой. Никого не трогаешь и тут вдруг — херась! Открыл глаза пошире, присмотрелся, и, оказывается, выглядишь, как всратый таракан… У Эру охуенное чувство юмора, Фримен. Тебе до такого не дорасти.       — Ты ж ее еще пиздючкой нашла? — указывая на более мелкую таракашку, уточнял ученый, размышляя над тем, не после PASIV ли у тех такой поток словоблудия.       — Блядь, очколобый, — возмущалась старшая. — Я полтора часа носилась за крохотной личинкой, а эти волчары чернокостюмные, думали, что я хочу ее сожрать. Бежали следом, а с моего угла обзора казалось, что камера с мышами — нифига себе так целый лес. Ты бы видел их лица, когда я одному сотруднику предложила собрать армию за море… Эти тролли ебучие потом неделю еще и муста кракиш орали в голосину. Слепота и тоска по отобранному дому для них теперь трактуется как «Вот это прикол».       — Не, я не понял, а ты где была? — чесал репу Фримен, обращаясь к младшей. — Подпевала?       Младшая таракашка, замалчивая, сколько дней ей пришлось сидеть рядом с оснащенным аквариумом рядом, ожидая, когда темнейшая смирится с реальностью, а уж тем более не говоря о том, как было трудно усадить ее в костюм (не пятой модели, а подражающий человеческую плоть) хмурилась, злобно шевеля усиками, но отвечала, уж точно не ту самую песню:

Да нифига я не крута на самом деле, гребет лавэ лопатой кто-то, но не я. Я под окном твоим сижу на карусели, звоня тебе, принцесса, вновь и вновь, Спокойной ночи, баю-бай, моя любовь.

      Под сдавленный ржекач Фримена, старшая таракашка в ту же минуту с какой-то особой нежностью дернула младшую за усик.       Даже с печалью в тот раз рассматривали очередные зарисовки для той офигенно-научной халабуды для промышленных шпионов:       «Идея имеет свойство множества. И, если она принимает форму человека, соединяет свои начала в одной точке. Поначалу кажется, что ее слишком просто уничтожить, и это слишком ненадежная конструкция, но это не так. Бамби смог направить все мои идеи в один единственный поезд, который должен был взорваться при очередном бое гостиных часов, уничтожив и меня заодно, но данный предмет с начала создания оставался паровозом-игрушкой. И в какой-то момент он пошел трещинами изнутри. Любой рабочий инструмент не может находиться в руках его создателя непрерывно, а живое существо не будет дожидаться момента, когда его испепелят на ровном месте. Ненавидящим слишком просто узнать о вас как можно больше и создать для того орудия, но это не значит, что вы должны видеть перед собой то же самое, что и ваш враг…»       Нифига не понимая, каждый грустил о своем: Таракашки — о булавах и кольцах, а Фримен — о ломе. Помнится, даже всплакнули, не обмениваясь руганью. Как британский ученый, а на данный момент как британский ученый с прокаченной жопой, Фримен питал здоровую привязанность к планетянам, зная, что между собой те общаются как лучшие друзья, ведь ни разу не замечал даже на лице их костюма того особо тошнотворно-мечтательного выражения, которое не сходило с очкастого хлебала Кляйнера. Анна не соврала в той части, где сказала, что Андервуды используют любую агитку с целью принизить «этих диких русских через Сити». Дядеебики через раз скандировали матерные кричалки, прославляя Арину Петровну, что немного веселило, но вот, услышав один раз, как чей-то дрожащий голос произнес чуть слышно «Метеор», Фримен завистливо-научно подумал: «Хуйня». Погоняла-погонялой, только вот с метеорами у него была особая история. Гордон, вспоминая давний прикол «схождения с ума по бабе» до становления белым, знал прекрасно, что боялся женщин и искренне презирал всех знакомых мужчин. Боялся и презирал так давно, что, как злопамятная зараза, даже мог назвать, когда это дело собственно начал. Услышав в пол-уха, как дедеебы пересказывали друг другу постоянные, но заключающиеся всего в двух кричалках-ругательствах скандалы в Погореловке, немного напугал Блядский Катер своим озлобленным шипением: — Пошли нахуй. Любая ведьма — это инопланетный диверсант, который поначалу путает «волшебный инвентарь» с отвертками и шурупами. Знал я, блядь, лично одну… После столкновения с видами «Лектер» и их «Звездами», я и побелел. Короче. Ведьма — это условное обозначение бляди, которая выпотрошит ваши внутренности одним взглядом, а потом сожрет печень, запивая апельсиновым соком, но никак не скупая наседка или ведомая конформистом швабра. — Не конформистом, Гордон. Извращенцем, — впервые подал голос Костюм Пятой Модели. Компания слегка присела, ведь этот всадник без головы болтал по делу. Его механизированный, низкий голос отбрасывал Фримена к далеким детским годам в гетто. Вот уже батя, подданный Замунды, стоит напротив в одних трусах и произносит: «Помолимся Д.Ж.Коффи, нигга», а вот и Ма, стоя напротив плиты, скороговоркой как обычно — «Я говорила. А что я говорила? Разве не говорила? А ведь говорила. Угу. И когда я говорила? Давным-давно! И что случится, я сказала, когда говорила? Это как раз и случилось!» Так и слышатся их полночные споры о том, чем будет заниматься сын в будущем — воровать тачки, варить или продавать наркоту, а, может быть, просто зачитывать рэп. Споры обычно разрешались стуком по темени водопроводной трубой. Батя как-то раз ему говорил, что в родной Замунде каждый нигга по приезде получает целый кодекс обычаев. Но насрать. Поучения бати всегда ценнее. Особенно, для восьмилетнего блядского автора.       — Запомни, сынок, человек-гомосек — это уже не человек. Это пушечное мясо. Корм львов и диких обезьян, а человек-гетераст — это предмет насмешек и травли. Ибо нехер щленом трясти. Во славу каких-то там обдроченных титей.       — А ковырялки, босса-нигга?       — Обычаи нашего народа разрешают им сосуществовать вместе… Так что хер его знает. Лучше, блядь, не лезь к этим сучками. Трахать они тебя не станут, а попросту закатают в асфальт. Ты для них слишком страшный. Да уж. Фримен как-то раз ради понта рассказывал Лектер о ЯЩИКАХ, но его не поняли и послали так культурно, что до него, тогда еще йунного хиппи, дошло только через месяц, а поскольку на пары к ней он всегда приходил обдолбленным успокоительным по самое небалуйся, то запомнил ее речи, как битбокс. На том же языке, на котором говорил ровно до совершеннолетия. Общество «Высокой Вестницы Андрасте» снилось тому в кошмарах, ведь Лектер была его основателем и страшно злила тогда еще бабу-Гаррисона, потому что отказывалась принять «этого ебаного изврата» в свою общность. Даже после каждого столкновения со Звездой и Фримен чувствовал ужас, ведь не догадывался тогда, что перед ним планетяне. Жаловался бате безостановочно, но получал очередные напутствия.       — Хочешь унизить человека, нигга? Женись на нем или выеби его в очко, — умничал босс-нигга после похорон Ма, погибшей в перестрелке за товар. — Но при первом варианте, ты получишь возможность унижать круглые сутки… Запоминай, пизденыш: нормальный нигга должен оставаться один. Затаиться в темном углу и ждать тигры. Поскольку молодым человеком он был борзым, высказал инопланетной училке все прямо в ведьминскую харю, но ответ был своеобразным:       — Не о той чести ты печешься, Фримен. Чтоб на тебе не женились или не выебали в очко, нужно всего лишь владеть ударом с ноги и желанием ссать. Первым нокаут — вторым расплата. А даже если и не успеешь… Честь включает в себя значимые ценности, а жопу при уровне развития медицины можно и новую пришить. Мелочный ты. Приземленный. Если вечность для тебя ассоциируется с прокладками, то твою вилку тебе давным-давно надо было зафигачить прямиком в череп. Когда йунный нигга более-менее освоился в своем ПТУ, то как-то даже случайно повстречал тех, кто с уверенностью помешанного называл себя эльфами. Они были истинными хиппи. Оставались медлительными, считали нужным защищать природу и животных. Взаимоотношения между ними напоминали что-то нордическое, инопланетное, но Фримен, болтая большей частью только с одной из них, начинал подозревать, что «эльфийка», обозначение не принадлежности к определенной расе. Замечая мельком ее соплеменников, все равно не мог разобраться, но стеснялся спросить напрямую: «Вы эльфы или эльфийки?» Батя же, постучав о стол водопроводной трубой, продолжал гнуть свое, отвечая на вопросы так же сурово, как и обычный челябинский мужик:       — А какая разница между гетерастом и педерастом, босс-нигга?       — Никакой. И те и другие сосут хуи. В разных количествах, но смысл один и тот же. Ведь не знаешь в какой момент твоя гетеросексуальная блядина позарится на чужой. А потом эти же самые выебанные каждым встречным сосут не хуи, а мозги малолетних дегенератов, появившихся на свет. И так — до самого ящика.       — То есть… — поправляя десертную вилочку, задумался негритеныш. — Ты, папа-нигга, хуесос? Старший Фримен тогда мелкого пиздюка приложил к стене знатно. Но зато сейчас Гордон уловил основное — планетяне намного пизже вечно желающих кого-то вздрючить гетерастов и вечно мечтательных педерастов. Планетяне существуют для того, чтобы превращать эти отбросы в фарш. И объединяются в пары с одной целью — быстро съебываться с места свершения кровной мести. «Человеческие отношения, основанные на дружбе и на любви, — для дегенератов», — улыбался Фримен. Блядский Катер дремал, положив нос к учанскому бритеному на плечо, а Таракашки с особой осторожностью разглядывали небо над головой, надеясь увидеть улетающий в открытый космос Босс Вертолет (а также понять, будет улетать на жопной тяге или нет). И, сука, в эти минуты даже Дюк Нюкем был за то, чтоб олицетворить дух мизантропии, но блядский автор всегда выбирает только сказочных зверюшек. Нет, спрашивается, что за мудак?

(Здесь должна быть горячая нца между Блядским Катером (по паспорту — Степан Владимирович Головлев) и Фрименом, так как для поехавшего шиппера (как и для пока еще совсем юного блядского автора) достаточно одного теплого разговора между персонажами, чтоб они начали дристать от «щщастя» при одном взгляде друг на друга, но переписчики данной работы ебали эти ваши нцы в рот и обоссывали сверху, потому что, как и блядский восьмилетний автор (правда для того — в далеком-далеком будущем), шарят: тема без ебли, творящаяся в самый разгар ночи и полностью игнорирующая исторический оригинал истории, приносит дохуя бабосов в прокате)