ГОРЯЧ И ОПАСЕН!

— Не буду вдаваться в медицинские тонкости, но при некоторых сердечных заболеваниях применяется такой препарат — амилнитрит. Когда случается приступ, разбивается ампула и дают подышать больному. И если этого вовремя не сделать, может наступить смерть.

Фримен, усевшись на асфальте и подперев подбородок обеими ладонями, кривился своим смрадным мыслям. Собственная жопа его волновала не настолько сильно, насколько волновал Брин. Не то чтобы Гордон его презирал или ненавидел, он просто не мог понять одного — «хуле тебе на мозги так твоя руководящая должность давит?» Поскольку Гордон философ тот самый, что тащился только от Диогена, и говорил тому при встрече всякий раз не «дай мне денег», а «дай мне мои деньги», то… Бесил этот Платон Фримена только по одной единственной причине — тот был уверен, что охуенный пародист. О попке он знал абсолютно все: мельчайшие складочки, количество волос, сухость-свежесть кожи, время купания, время сушения, время зарождения и прочая ебала, которая Гордону, как узкому специалисту, нахуй не была нужна. Что бы Фримен ни пытался делать самостоятельно — всегда появлялся ебучий Брин, уверенный в том что знает всегда, как оно лучше надо: и для толпы, и для себя любимого. Ни один раз Фримен говорил ему прямо в харю: — Отъебись от меня, падла. Ты заебал своим многоголосым гундежом. Отлично, что ты знаешь лучше, но мне из твоего «лучше» нужна малая часть. Если ты настолько тупой, что не можешь этого понять, то, может, как Кляйнер за гей-прон усядешься? Или, может, своих идей нет, кроме как чертежи чужой жопы к рукам прибирать? Ты заебал не хуже Кази, но тот хотя бы просто ссыт, когда страшно, а ты еще, зараза, из-за спины все тащишь. Заебись, что ты калач тертый и весь в сединах, а я на твоем фоне мелкий пиздюк, но своих сотрудников ты ровняешь, как скот. Не знаю как всех, но меня со своими выебонами ты просто доебал дальше некуда. Всегда есть возможность меня уволить. Воспользуйся ею. Брин в эти минуты вытягивал губы в тонкую-тонкую линию и лицо его белело, как сраный мел. И обижался прям обидой смертной, будто бы речь шла не о пописулях, которые не имеют никакой материальной формы (на тот момент). Не понимал он веселья ни в одном его ключе, от того выебывался чуть ли не каждый день, уверенный в том, что охуеть как прав. И заебывал Фримена своей правотой регулярно: то картинку с пидорами о нем нарисует, то отчетность его прошерстит, выводя из этого самое «как надо», то просто пойдет и наложит под дверь, то еще какую поучительную хуйню заделает. Гордон только удивлялся, откуда у этого пожилого козла столько здоровья берется. Сам таким не занимался, подозревая, что, поскольку еще довольно молод, если наложит ему под дверь, то вонять будет гораздо дольше и страшнее. И терпел, тихо философствуя про свое: про планетян и ненависть к людям не научного склада ума. Со временем, просиживая на Мезе сутками и пытаясь избавиться от собственной тени, учанский бритеный, философ и физик-теоретик, слыша недовольный гундеж за спиной, понял, что никогда не смог без чьей-либо помощи догадаться, что у него столько имен и занятий. Мистер Гэ был нанят Брином специально. Тот, выяснив, что у Фримена есть кореши, рассказал все, что знал. И понеслась — Брин называл его и Миркаллой, и Мелькором, и Вованом, и Гейтаном, и даже (что странно) не так давно где-то на другом конце Мезы появившимися Андервудами. Стараясь по хуйне не доебывать корешей, пару раз Гордон звонил бате, пытаясь узнать мудрость, но тот был немногословен, ибо вот ему совсем насрать, чем там занят нигга на работе: — Не трогай кусок хавна — вонять не будет. Но Фримен, блядь, чуял смрадный запах каждый раз по утру. И продолжал тихо охуевать с того, что сраный Администратор теперь учит его как жить, хотя тот нифига не понимал что из себя представляет «настоящий хиппи во всех отношениях». Странновато, но Гордон только год спустя понял, что Брин почему-то думал про еблю. И причем своими намеками давал понять, что хочет от Гордона добрых и совестливых поступков. Например, для начала — отдаться Кляйнеру, потому что «хуле красивый такой, а не гей». Фримен в те минуты, как это сообразил, почесался везде, думая: «Ты сам-то не из этих?» Но нет. Брин не был «из этих». Он был намного-намного ебанутее даже «тех», хотя хрен его знает, возможно, у всех руководителей на административной должности рано или поздно едет крыша. Сейчас, смотря на действие, где Миркалла закатывала в асфальт Казю за то, что того вечно транспортная ветвь не выверена, Фримен, под воздействием эфириаловых щупалец, понимал, что дольше тянуть нельзя. Брин, конечно, ебанутый. И нет с ним нет смысла разговаривать. Он погряз в своей административщине и хочет видеть только то, что ему заебись. Хер его знает, тупой он или просто тролль, но о таких людях много не пишут, потому что у них всегда одно мнение — правильное. От того Уоллас Брин нихуя не видит кругом себя планетян, а, как и блядский автор, рассматривает ебучих сказочных зверюшек. Брин, как и любой наделенный властью сраной мыши (будущий символ кинокомпании блядского автора (ну, для особо упертых — не Бэтмена), будет блевать, но станет насиловать младенцев, подкладывать людей под шлюх, унижать женщин, принижать интеллект любого существа, если оно не вмешается в его мерную линейку, будет орать во все горло о том, что его жопа самая каноничная на всем свете, что по-другому и быть не может или что «по-другому и в этом случае должно быть по-другому», а также тихо ржать за спиной вместе с подручными, осыпая искрометными шутейками, после которых Гордон Фримен станет чувствовать себя крайне некомфортно и укрепляться в своем видении мизантропии. Но Фримен прекрасно понимал сейчас другое — он не такой моральный деградант и для того, чтобы до чего-то додуматься, ему толпа не нужна. Он просто мизантроп. И пока единственное, что его заботило — это как можно скорее добраться до ебучей Головлевой и спросить: «С хуя ли твой батя — этот урод?» Даже блядский автор не волновал его так сильно в эти минуты, поэтому, когда он поднялся на ноги, чтоб подобрать отлетевшую в сторону звуковую отвертку, все же отдавил лапы милым лесным зверятам. — Ща, сука, я из тебя сделаю человека, — зашипел Гордон, наконец-то сбрасывая штаны с жопы.       Б.К.: — Не, Брин, речь не «O Wham. Gotcha!» Здесь использован Бэтмен из «Окрепшего Маразма». Для большего абсурда и угара, потому что Кольцо в итоге все равно вернет ему мужской пол обратно. Не хуесосничай раньше времени. Говорю же, заебал, вахтер штопаный.

***

На самом деле тот момент, когда они умерли, запомнился им особо по той причине, что в последние минуты каждый из них замаливал свои грехи, надеясь на милостью Божью. Никому из них за знание особо развращенных подробностей не хотелось отправляться в ад. Сейчас все было намного лучше, тем же сто лет назад. В первые минуты была страшная боль утраты — любимые сайты с обожаемыми персонажами остались далеко позади и вряд ли хоть кому-нибудь из них довелось бы встретить персонажей вновь на книжных страницах, чтобы и далее придумывать очевидные связи, которые кроме них никто почему-то никогда не замечал. Второй проблемой было то, что никто не знал, что делать дальше. Каждый оказывался в первые минуты в одиночестве и мог долго бродить где угодно без определенной цели. Кто-то сразу отказывался от единственно правильной веры в слэш и приходил в себя, занимаясь мирными делами и помощью ближнему. Но были среди них смельчаки, которые до победного конца занимались тем, что думали, как стать обратно человеком. Ничего не получалось. Боль от этого осознания приходила постепенно и вонзалась во все существо как бормашина на полной скорости в гнилой зуб. Следующим этапом было очевидное безумие — души подсознательно тянулись к тем, кто мог им в процессе своей жизни дать ощущение, что любимые пейринги где-то рядом. Они специально находили для себя парочки среди людей и умилялись с этого, страдая от того, что ничего не могли записать и преобразовать в фанфики. Но это было хоть что-то. Был показательный случай, когда один слэшер сопровождал от начала до самой гробовой доски одну пару голубых, которых по счастливой случайности смог обнаружить в этом бескрайнем мире. Но так долго это продолжаться не могло. Это был не последний удар в спину всем внезапно умершим в мире слэшерам. Голубые словно вымерли. Их не было. Живые люди кругом о них даже не заговаривали вслух, что еще хуже отражалась на состоянии слэшеров, потому что теперь наблюдать и умиляться было не на кого. Драки за тех немногих, что остались, напоминали гладиаторские бои. Порой натыкаясь друг на друга и определяя стремления по вечно печальному взгляду они задавали друг другу вопросы: «Ты тоже слэшер, да?» и сбивались в кучки. Так горе переносилось гораздо проще, и можно было в компании хотя бы повспоминать те деньки, которые были наполнены любимыми жанрами и предупреждениями. Наш рассказ будет только об одной группе слэшеров, среди которых, естественно, одни дамы. Они уже давно нашли друг друга и переносили все невзгоды дружно, не скрывая лиц. В свое время каждая из них шипперила все что только возможно, если оно было мужского пола, не гнушаясь как классической литературы так и зарубежных сериалов. Не было среди них отаке, потому что те все они чего-то там, непонятно-далекое и слишком иерографичное. Имен этих милых дам мы, естественно, называть не будем, только скажем одно единственное, что о них было известно — одна из них в бытность человеком долгое время работала бухгалтером и это сказалось на ее психике. На данный момент все эти пять женщин обезумили окончательно, что, конечно же, не мешает им продолжать свои наблюдения и радоваться загробной жизни в отличие от многих страдальцев, что и сейчас не знают, где найти для себя еще голубой любви. А началось все со случая… В каждой особой истории должен быть хотя бы один безумный ученый. И в нашей найдется такой. Дамы, тогда еще не зная, что это безумный ученый, не имея за собой ничего и следуя тогдашней тенденции «искать голубков в натуре», рассмотрели в нем нечто, что могло бы дать им то самое, чего им так не хватало — гейства и чисто мужской нежности. Определили они это, конечно же, по телосложению и по его нежеланию контактировать с кем-то, кроме своих научных трудов. Одна из них тогда сказала: «Я читала в одном фанфике о таком же герое, он нашел своего возлюбленного после долгих лет работы над одним экспериментом. Это была невероятная история!» Четыре других тут же с ней согласились. Так началось наблюдение за объектом. Долгими днями дамы только и делали, что ждали той секунды, когда ученый приведет домой того самого единственного друга, который терпит его жуткий характер несмотря ни на что. Но этого не происходило день ото дня. Все оставалось по-старому — ученый, которого кстати звали Валерьян Артемьевич, просто работал и ни на что не обращал внимания, даже на томные вздохи тех, кто ждал от него хоть каких-то проявлений голубых чувств. И вот однажды, в один прекрасный день, он привел за собой двоих представительных мужчин. Дамы замерли в предвкушении, вспоминая те самые строки, которые бывали в тех работах, где значился «групповой секс», но опять же потерпели фиаско. Это были другие ученые, котором Валерьян Артемьевич долго и нудно объяснял сущность своего нового изобретения. Та дама, которая помечена в нашей истории как бухгалтер сразу навострила уши, думая при этом: «А вдруг чего действительно полезного изобрел». И как раз в этом им повезло. Валерьян Артемьевич долгое время работал над теорией мультивселенных и отчаянно хотел создать прибор, который мог бы перемещать человека между мирами. Он долго и вдохновлено объяснял сущность своего открытия, тыкая себе в грудь и брызжа слюной, но другие ученые оставались равнодушны. Валерьян Артемьевич в полевых условиях надевал им на шеи небольшие электронные ожерелья и долго тыкал на кнопки на пульте; был перепад электричества, даже одна лампочка взорвалась в гостиной, но так и ничего не произошло. Другие ученые так и покинули квартиру Вальерьяна, даже не хмыкнув на последок. Может быть, эта история и закончилась бы на такой грустной ноте, потому что в этот же день Валерьян Артемьевич собрал свои вещи и поехал плакаться к маме, но наша дама-бухгалтер тогда впервые собрала своих подруг и громогласно объявила: — Бабы! Сколько нам это еще терпеть?! Ни одного приличного голубого на горизонте! — Это ты верно подметила, — с грустью произнесла другая дама, о которой известно лишь то, что она умела неплохо брынчать на гитаре. — Ну, а что ты предлагаешь делать? — так же выдохнула третья дама, которая даже после смерти могла держать в руках маленький бумажный платочек. И при этом часто им пользовалась, смахивая ностальгические слезки. — Как что?! — протрубила та. — Воспользуемся нашим шансом! Возьмем этот прибор и испробуем на себе. Нам все равно терять нечего! — Это верно, — хором согласились все остальные. — Хоть где-нибудь, но мы найдем для себя слэш! — вдруг истошно закричала одна из них. — Да, — улыбнулась бухгалтер. — Но поскольку мы уже сто лет не можем найти ни одного голубого, то, когда отыщем, то дружно закричим: «Пидарасы!», потому что нечего от нас скрываться, когда мы их так хотим видеть перед собой! — ДА! — дружно закричали оставшиеся дамы. С этими словами, пять дам (а их было именно пять, не больше), направилось к рабочему столу Валерьяна. Они сделали все то же самое, что и он при демонстрации своего изобретения. Так как любой уважающий себя слэшер в курсе, что такое мультивсленная, у них не возникало лишних вопросов. Как ни странно, спустя какое-то время манипуляций с ожерельями, они почувствовали, что их куда-то засасывает. Страх и радость смешалась в этих душах. Возможность увидеть хоть одного голубого была для них дороже того, что осталось от их вечной загробной жизни. А вот куда они отправились, это мы уже никогда не узнаем…