ГОРЯЧ И ОПАСЕН!

— Коротко говоря, с фейрбаховской теорией морали случилось то же, что со всеми ее предшественниками. Она скроена для всех времен, для всех народов, для всех обстоятельств и именно поэтому не применима нигде. И никогда…

Сверженного лорда могли называть по-разному в каждой точке вселенной, в которой он мог бы оказаться даже случайно. Часто, завидев НЛО издали, он мог слышать «Олливер» или нечто похожее на «Осел». Тот не спорил. Бродя среди останков своей Башни, когда-то давно тот не думал ни о чем конкретном, кроме возможности отыграться при следующем завихрении, которое, следуя всем возможным и невозможным теориям, должно было когда-нибудь случиться. Испещренные трещинами камни и радостный смех героев, что всегда приходят бороться со злом, заставляли его по-детски надувать губы и задумчиво хмуриться, будто бы он способен выдумать нечто сложное, недоступное для других. Как ни странно, с обитателями Мезы тот знаком не был, а попав туда, не нашел случая улыбнуться. Изучая окрестности и натыкаясь на сплошные каменные блоки, которые когда-нибудь станут очередным административным зданием или внеочередным Сити, тот понимал, что время в этот раз его обмануло. Но не только его. Как было сказано ранее, Казус — ебанутый повелитель времени, умудрившийся наткнуться даже на Дюка Нюкема, минуя решение грозного родича; тот, отвлекаясь, не умел и не мог вовремя отслеживать передвижений, чтобы пресечь очередную катастрофу, в которую обязательно мог вляпаться сынуля. Не будем врать, Смертью Казя становиться не хотел, за что огребал регулярно, но, к сожалению, большей частью, не по делу. О своей жизни этот повелитель никогда особо не распространялся, так как помимо непроходящего невроза, страдал забывчивостью и очень любил задымить красную галлифрейскую. Пока пяпины сослуживцы во всю изучали такую любопытную планету как Плюк, Казя все размышлял над таким сложным и непонятным для него словом как «Славянка» и, в принципе, был тому доволен нимало. Когда бывала возможность, тот работал на износ и, большей частью, без всякого смысла, так как постоянно выходило одно и то же: либо голодный, либо избитый, либо, что естественно, осмеянный. Если Доктор и его любое другое воплощение имело все возможности для своего развития, то для Кази всегда находили способ их пресечь. Он не умел разбираться в людях, хотя с уверенностью настаивал на обратном. Друзья детства его кидали, как разодранную игрушку, и были уверены, что поступают правильно. Ночь на Мезе не всегда настолько агрессивна, как хотелось бы думать доктору Фримену, чей гнев не прекращался скорее всего по той причине, что он попал в свое время не в тот коллектив. В ней таились свои неожиданности, доступные, романтикам и отчаянным мечтателям. Но, скорее всего, намного хуже — городским сумасшедшим. Казус прятался, так как воспоминания о том, как его протащили через десяток докторов и прочую грязь, жгли его нервы от стыда. Смерть, узнав о произошедшем, лишь усмехнулся и наказал кузенам и кузинам игнорировать того, пока не придет в норму или не регенерирует обратно. Собственно, тогда Казя был еще молод, но как раз с этого момента за ним раз и навсегда закрепилась кличка «моральный урод», догоняя того в любом возможном и невозможном мире, в котором тот мог бы оказаться. Не зря Казя всегда боялся перевоплощения в женщину. Он прекрасно знал, что его ждет… И ужас от тех событий довольно часто отражался на его лице. Вот только он их не мог толком вспомнить. Он терял слова. И, возможно, нарочно. Порой отнекивался, строя из себя черт знает что. Кореши, естественно, ничего не знали, но над выражением его лица, конечно же, подленько хихикали, а то «чего грустный такой — жизнь продолжается», тот стискивал зубы и отвечал: «Все в порядке, я витаю в империях». Сегодня он прятался от предчувствия. Действительно, если трижды побывать на Титанике в один и тот же момент времени, есть вероятность обезуметь не хуже Шляпника. В измученном сознании Кази проскальзывало всего несколько образов: темная улица и два человека, поворачивающих в разные стороны. За одним он пошел следом, потому что тот был слишком мал. И, хоть Повелитель не понимал смысла своего выбора, знал, что поступает правильно. Множества мужских и женских имен хранила его память, а также имен несуществующих. И что-то ему давало осознание, что их было пять. Временные точки и прочая метафизика сошлись воедино, когда он заметил вдалеке старого пердуна, которого все считали мелким оборванцем. Казус впервые улыбнулся, понимая, что нашел того, кого искал. Правда вот имя… Не мог его подобрать, словно уронил на пол или выбрал не тот словарь. Внимательно посмотрев на свою трубу, все же решил вступить в разговор со своим старым… Знакомым? — Я рисовал для тебя глаза… — неуверенно начал Казя, словно находясь под темно-синей волной, прощаясь с той раз и навсегда и рассыпаясь на части от этого осознания. — Писал множества писем. Я оставил тебе вязальные спицы и нитки. Расставил в правильном порядке несколько книг. Почему ты всегда выбираешь второе, Олливер? Павший Лорд не отреагировал на вопрос, ведь слышал его тысячу раз. Всегда со спины. Ни разу не оборачивался. Просто твердо шагал вперед, зная, кто на самом деле им владеет, пользуется и распоряжается. И никогда не задумывался о том, что это кому-нибудь пригодится.       Аффтары: «Cause» — истина в названии. Не в персонаже.

***

Доктор Фримен, рассматривая серых, все же уснул и пропустил приближение разгневанного Думгая, который с тихой матерщиной: «Ты будешь заниматься чем-нибудь полезным или нет?!» положил тому перед носом несколько книжек-раскрасок.