ГОРЯЧ И ОПАСЕН!

— Великий ученый, рыцарь мирного труда, сжимал круглые бока своего коня ногами, обутыми в гвардейские кавалерийские сапоги со шпорами, звездочки которых напоминали штампованную для супа морковь.

Поскольку Фримен изобрел работать на отъебись еще задолго до того, как это вошло в норму, то, конечно же, взглянув на очередной плакат, где человек-работодатель с тысячью фамилий рассказывал о том, как оно круто жить и работать в Сити, а потом внимательно вглядевшись в веселую перестрелку, где и силы Альянса и Силы сопротивления отвоевывали очередной портал, широко улыбнувшись и помахав Гэ-Мэну ломом, естественно, словно мультяшка, отошел в сторону. В ту же минуту на голову Стьепе упал треножник. Гордон давился смешками и мечтал о том, чтобы хоть кто-нибудь принес ему стул-раскладушку, а также хоть один кактус в горшке. Он планировал занаблюдать эту перестрелку, а вот участвовать отказывался. Кактус, который выдал Дюк Нюкем, пришлось отдать злым и сонным пограничникам Сопротивления, чтобы те никогда не вспомнили о голом мужике в труселях с ромашками и низкорослом пацане, которого даже электрик опознал бы как робота, так как антенки до сих пор выглядывали из-под черепа, словно у того же С3PO. Больше всего путешественников радовало то, что серые кактусами не интересовались принципиально. Иногда Фримен даже думал, что у них на данные растения аллергия, чему порой грустил, ведь садовые насаждения были особой частью его биографии. Во всяком случае, когда Кляйнер, до того как поймать Ламарр, хвастался результатами вскрытия, подтвердил — те питаются исключительно морскими чайками. Несмотря на шум, Гордон чувствовал себя превосходно и улыбался, поглядывая в сторону своего гениальнейшего творения, созданного в максимально агрессивной и недружелюбной среде в обстановке полного безобразия. При этом он вспоминал таракашек с их лошадиными фамилиями, что коверкались на зло и с целью оторвать крохотные усики. Мелкая рассказывала, что ее братан-братишка со странным именем Саруман, когда передавал правительнице Побережья посох, злостно умолчал о том, что это первая из когда-либо существующих антенн, которая при соединении с диадемой давала довольно странный эффект, ничем не напоминающий наркотический приход. Фримен тогда взгрустнул, так как на просьбу «Похвастайся», его укусили за палец. В ответ, бритеный, что в его характере абсолютно, швырнул орхидейного богомола о стену, после чего три недели прятался от психотерапевта со словами: «Курсы управления гневом — для ниггеров», ведь к тому времени уже давно стал белым. Куда идти в данный момент Фримен не знал, но все же надеялся, что бронетранспортеры, триножники и патроны когда-нибудь закончатся; кто-то вертел перед лицом учанского грави-пушкой, но тот, естественно, делал вид, что ничего не замечал. Технофобия, несмотря на крепкую мужскую дружбу с Головлевым, не исчезала вовсе. Компасы в обстановке: взрыв там, взрыв здесь, взрыв повсюду, действительно не работали. Головлев, все же скинув с головы останки треножника, этому сильно забеспокоился, так как никаких кустов при ходе военных действий предусмотрено не было. Гордон, в очередной раз обозвав того бесполезным куском «жылеза», достал из турселей давний подарок таракашек (так как в тот раз все же ему удалось с ними помириться). Каменная пластина, изрисованная надписями, напоминающими астрономические формы, которые не есть формы. Казус как-то раз замечал, что у повелителей валялись примерно такие же, но те их давно не использовали, потому что, известный факт, большинство повелителей времени — ПОЗЕРЫ, которым лишь бы засунуть человеку в ухо отвертку и нарисовать статичную картинку, закрепляющую какой-либо момент истории. И не обязательно земной. Не Воронка Времени, конечно, но тоже херня для человека довольно опасная. Кусты кузен и кузин от них тащились, словно те самые именитые критики Южного Парка, которым только дай повод для бокала с коньячиной. — Если подбросить правильно, то получится целая карта, — сурьезно пробормотал Фримен, вертя нихрена не волшебный камушек в руках и изгибая бровь в вопросительный знак. Стьепа, так как вырос в приличной человеческой семье, где Домострой признавал только матриархат, нихрена ничего не понял. — Куда мы вообще собираемся, Фримен? — максимально роботизированным тоном уточнил тот. — Подальше от Сил Альянса, — сунув тому в руки лом, злобно рявкнул в ответ учанский. — А, может, Сопротивления? — прошептал Стьепа, пытаясь как человечек в пузе из «Вспомнить все», заглянуть тому под очки. Правда, это не та вселенная, поэтому у него ничего не получилось, но зато где-то рядом с Аликс и ее отцом прогремел очередной взрыв и крепкое-злющее, вполне оправданное, ругательство.

(Все НЛО с интересом наблюдают за «чеэтатам» происходит у людишек», и ржут над пилотами, потому что тем приходится помогать Сопротивлению, потому что Альянс вроде как зло. Пилоты этому, конечно же, недовольны, но если поругался с кораблем — приходится терпеть его капризы; в Цитадели тем временем проводятся особые меры по вытравливанию мисс Бурпл с ее территории; Лордушка рисует мяме картинки с сердечками, но глистов отдавать не собирается)

Фримен, к сожалению, — всего лишь человек и большинство аномалий, с которыми он сталкивался большую часть своей жизни, не всегда положительно сказывались на его здоровье. Обсуждая за чаем как-то раз эту довольно насущную проблему с Казусом, он впервые услышал и осознал, что из себя представляет настоящий во всех отношениях истерический смех. Разговор был настолько странным, что даже Миркалла, которая появлялась крайне редко и только в те моменты, когда патрульные разыгрывали между собой очередной «Перекур», чесала нос, приговаривая: «Ой, дурак» и просила Мольера увеличить глубину ямы еще на несколько метров. Все же телепаты немного сообразительнее отчаянных исследователей.       — Знаешь, что такое море, Фримен? — сурово рявкнул Казя, опрокидывая чашку. — Это самая настоящая стихия-убийца.       — Ты серьезно, да? — вклинившись в разговор, поинтересовались Таракашки, припоминая еще одного братишку, правда, не сауроновского, но опасного своей первозначимостью для восьмидесяти процентов того, из чего состоит человек. Учанский, что естественно, изображал кирпич, потому что офигительные истории, даже если они имеют различный, непохожий на что-либо сюжет, не заканчиваются, пока жив их носитель. А носителей вокруг него было дофига и больше. Казя же выглядел крайне возмущенным и продолжал речь так, словно ему действительно оторвали отвертку:       — Мой пяпа рассказывал мне о том, как появились люди. Хочешь узнать то, чем опасны для них морские гидры? Или сцышь, каллига?       Фримен чесал очки, словно вызывая того на бой, и зевал, изображая крайнюю степень равнодушия к потоку данных вопросов, которые в самой наилучшей форме в полный рост умел создавать сосед через Сити — мистер Нигма, но все же, всем своим видом, словно подросток, утащивший журнал у взрослого, будто бы говорил — «ПРОДОЖАЙ!» Казус, сверкнув ненавидящим взглядом на чернозем, продолжил:       — Ты настолько уверен в том, что Повелители — самая страшная раса во Вселенной, дружище? Существуют так называемые белые пятна, которым только дай повод закрепиться на какой-либо обитаемой планете с целью ее истощать. Они никуда не уходят, потому что никогда не умирают, не регенерируют, не преобразовываются, и остаются на одном месте. Представь на мгновение: от кухонных часов оторвали одну секунду и поместили ее, скажем, в банку. Она не развивается, не двигается с места, она просто есть.       Фримен почесался везде, но все же спросил:       — Причем здесь морские гидры, Казя?       Тень проскочила по лицу Повелителя, но он все же дал ответ, скорее всего путая язык и в очередной раз не разобравшись с понятийным рядом:       — Морские гидры — это всего лишь способ…       Сколько Гордон в дальнейшем ни пытался осмыслить, чего нес на эмоциях Казус, так и не разобрался, потому что слышал это уже однажды от ДеВитт и Салли, но подозревал, что, возможно, рассказ Казуса — это какая-то особая серия планетян, непрошедшая маркировку, либо внеплановый, забытый во времени, эксперимент. Человеку в морских глубинах, следуя смыслу всех законов природы, делается плохо, а чего ожидать от гуманоида? Правда вот офигенские истории некоторых мирных диверсантов нравились всем обитателям Мезы: «Любое море, океан для нас — кастрюля; мы просто ждем, когда будет готово», а что именно готово, Фримен, поскольку человек, не разобрался и потерял сознание от напора чужих мудростей; выносили его из того Сектора с визитерами за подмышки; что интересно, даже вортигоны ощущали в те минуты тошноту и жаловались на привкус йодированной соли на языке, который душил и буквально сводил с ума. Учанский, в свое время пытаясь зарисовать схему, чтобы понять все услышанное, в гневе, естественно, проорал: «Инопланетные ушлепки! Да вас хрен поймешь! СЛОЖНА!» и чей-то низкий, поддерживающий данную мысль смех. Нюкем о том слышал нимало, но всегда отговаривался перед собратьями-Илюваторами: «Мелькоры — зло», но собратья из параллельных вселенных только плечами пожимали с ответом: «Зачем их убивать? Они нам еще пригодятся».*       Примечание от примечателей: — Собственно, по этой причине пародирование любого характера, большей частью, убивает смысл. Фримена подзывали уже которую минуту подряд, но тот все еще с интересом рассматривал камень-карту и отмахивался от посторонних звуков, так как в шуме было намного уютнее, чем при звуках человеческой речи. Но разве можно остановить от вопроса ебучего «мишку» Барни? — Гордон, мы нашли аркиллианцев. Можешь себе представить? Они отстреливались потому, что мы разлучили их с кошками! Они обещают нам алмазы, если мы их вернем! Учанский в эти минуты был готов прокусить даже сверхпрочный каркас «тела» «мужа». Добрая Фея и Гэ-Мэн тем временем все еще спорили за теологию общения с мальчиками и девочками для битья. Собственно, вопрос был чисто парфюмерный: «Как бить? Часто или с интервалами?»

(Кальсонные воры с интересом рассматривают НЛО, НЛО с интересом рассматривают кальсонных воров, но вопрос о трусах задать не получается)