ГОРЯЧ И ОПАСЕН!

Simple:

— Чики-брики, чики-брики, чики-брики, в дамки…

Text:

— Сдаешься, сыр голландский?!

Simple text simple text:

— Сдаюсь, хрыч боярский…

Мистер Бин, несмотря на то, что в свои сорок все еще спал с плюшевым медвежонком и по-прежнему влипал в различные интересные истории, умел считать Лютесов. Не всегда те представали перед ним рыжими, но делились информацией охотно, даже не крутя перед его носом монетой. Он подозревал, что дело не в его светлой личности, перебирающей бумаги с утра до ночи, словно Очкарева в Уманетто, а в том, что в его обязанности, помимо «подай-принеси» входило еще такое интересное правило как «Хранить эти блядские Лидделловские артефакты», чтобы при случае какая-нибудь обезьяна с гранатой не надумала их применить по назначению. Мистер Брин посматривал на того, как на вошь при любом удобном случае, и не один раз предлагал сменить место работы. Но разве Бину было до этого дело? Таким образом, за то, что часы Лидделл все же были утащены, ему назначили выговор. И задание по повторному пересмотру все тех орудий, что все же удалось собрать, ориентируясь на рисунки двух сумасшедших бабок. Бин морщился, ведь ему это интересно не было, а кухонные ножи и без того валялись в том секторе, где регулярно вскрывали серых с прочей инопланетной нечистью, от одного взгляда на которых его начинало тошнить если не радугой, то очень близкому к тому составу. Радостные крики учанских: «Нам все же удалось сделать Бормоглотов жезл, поместив в него глаз Тентакла!» его бесили. И не один раз. И даже не два. Корчась, как при нервном тике, Бин все же добрался до ящиков со всем этим добром, опасаясь, что, может быть, еще одна отчаянная башка решилась стащить ракетку для крикета. Электрошоковую и хорошо отпугивающую вортигонов с любого заднего двора; которая часто применялась для травли радиоактивных пауков. Удивительно, но она подействовала и на мисс Бурпл, которая теперь, усмиренная донельзя, пыталась в уме решить задачку о том, сколько же всего у нее паучков на самом деле и стоит ли ей, следуя логике людей, записывать себя в матери-одиночки. Силы Альянса над этим подхихикивали, что естественно, потому что радиоактивные пауки даже при максимальных дозах электрошока не меняют взглядов на посещаемые Галактики с целью там плотно пообедать. Внимательно и, как и мистер Фримен, мельком и на отъебись, посмотрев на различные жезлы, карты, кубики, звездочки, тот харкнул через плечо и перешел к изучению второго ящика, который, следуя логике парадоксов, набивали доверху учанские такого интересного места как Каторга 12, где один единственный человек мог в зависимости от решения взмаха веника сменить национальность. Русский язык Бину не давался в принципе, но все же набор «игрушек», созданных с описаний Яло, его при каждом столкновении немного удивляли, потому что любой человек, который не учанский, сказал бы однозначно: — Хер-ня. Те же странные рисунки. Те же странные, напоминающие иероглифы, записи, только с обилием кругов, где не оставалось места ни для одного квадрата. Та же, похожая на клинопись речь, идущая наверняка из иного мира, где по старой-доброй привычке все спят, и никто не желает проснуться, чтобы заткнуть мемуаристу рот грязным носком: …мы справляем их по реке с выколотыми глазами, доверяя случаю. Оставляем им недействительные данные, чтобы водить кругами, словно психопатов. И не ждем возвращения обратно. Вырыть себя из временной ловушки — только их возможность. Не привилегия. Множества временных отрезков с жизнью на разных планетах почти никогда не получилось соединить в один. Они создают технику, мы изобретаем способ ее создать. — с припиской от переводчиков: блядские планетяне, которые обосновались чуть дальше стратосферы и любят прятаться на кометах, строя там всякую херобору вроде лабораторий. Как Мистер Бин понял из прочитанного — с учанскими у этих козлов много общего, ведь далее было добавлено что-то напоминающее: «А-за-за-за-за-за. За-за-за-за-за», чему тот был расстроен безмерно, ведь, пытаясь как-то раз понять записи, читал ту книжку четыре дня. Правда, Фримен этого не знал. И на зло Администратору Мезы по-прежнему отказывался сталкиваться с тем лицом к лицу, бегая по Сити с голой жопой, размахивая ломом, как веером, при этом разбивая летающие камеры в труху, игнорируя Бина и его возможности расспрашивать Лютесов о сущности временных материй и прочей метафизике. …размещение каждого из них на почве — не вопрос выбора. В полном одиночестве, подобно тараканам, переносящим низкие температуры, они бороздят космос без памяти и возможностей к воспоминаниям от планеты к планете, мучаясь от перегрузок. Любой спутник на их пути — в полном распоряжении. Любая фантазия, занесенная на бумагу, автономно недействительна. Любые возможности обозначить место, которое их дом, пресекаются на корню. Любые привязанности к людям и иным формам жизни не учитываются. Многие из них, не желая забывать своих, чертят карты из родинок на своем теле, но, будьте уверены, они никогда не вспомнят родную систему. Они обречены вечность искать собственный след в пространстве, забывая мелочи, которые могут их спасти. С давних времен — они куклы для выявления особенностей среды и мы не проявляем к ним жалости. — с припиской от переводчиков: блядские планетяне, которые обосновались чуть дальше Плутона, и любят жрать кометы, на которых строится всякая херобора вроде лабораторий. Особый элемент, подаренный учанскими Каторги, тем временем, словно подло улыбался и подмигивал, обещая еще больше неожиданностей, будто бы тот десантник действительно хоть один единственный раз мог сообразить, почему записи были сделаны его собственной рукой. Мистер Бин ощущал, что его пальчики слегка трясутся. С десяток Смертей каждый раз в такие моменты хохотали как помешанные давно выученным словам: «Вашей системы не существует, люди. Вы вообще не появлялись на свет. Вы здесь одни. Навсегда» с малой припиской от их учанских: «Кушайте, что дают. Например, книжки по физмату». Семен Лобанов тем временем, в иной параллельной реальности, игнорируя Гэ-Мэна Быкова, открывал банку пива.