звёзды на потолке

      В его надголовные звёзды пытаются улететь ночные бабочки, на Дениса падает тёплый свет ночника — бражники ползают по нему. Они крыльями мягкими по коже, лапками незаметно так оголённую душу щекотят. Он не чувствует ног — замёрзли, дверь бы закрыть, отсечь мартовский сквозняк. Нельзя — тусклые бабочки оттуда летят, без бабочек уже не то. Он шевелит пальцами — не чувствует их, холодно совсем, не греет тёплый свет лампочки. Укрыться бы — нельзя, иначе как им душу его колыхать. И Денис лежит, смотрит в звёзды и думает, почему же ему так спокойно.       В скомканном одеяле Денис находит себя помятого, голова вновь болит, трупики ночнушек по его комнате разбросаны. Сидя на краю ванной он курит, уткнувшись лицом в раковину, бычок в унитаз кидает и тонет от диссонанса — почему так хорошо было, почему стало так плохо. Холодная вода лишь по мозгам сильнее бьёт, зуд в горле предвосхищает простуду. Досиделся, домечтался.       Кофе в столовой подают отвратный — кисло на кончике, горько на корне. Денис морщится, но допивает. Щиплет в горле невидимые ранки. Тошно положенный завтрак есть, фрукты холодные режут.       Головин раньше всех в зале, мяч чеканит усердно, увлечённо, не видит Дениса. И от того, что видит Черышев, становится лучше. Саша не обезболивающее, но принцип действия очень похож. И что-то детское кроется в его движениях, то ли блеск в глазах, то ли язык, что он к щеке прижимает, то ли наивная уверенность в себе. Денис не понимает, что именно. Но к этому тянет, оно исцеляет, не горло, что саднит, но будто не находил утром заснувших навсегда бабочек, они до сих пор щекотят внутренности.       — Привет.       Парень дёргается, мяч с ноги соскакивает. Саша смотрит на него строго, будто пристыдить хочет, брови по-детски так сводит к носу, хмурится. И взгляд у него — пылающий, за шторкой зрачков огонь горит, вырывается, — Черышева с ума сводит. Денис виновато улыбается, а Саша в ответ. У Головина улыбка такая, что у Дениса грудная клетка схлопывается. Мальчик, наверное, и не знает о том, что он мог бы миром править улыбкой своей.       Денис, видимо, заслужил только её одну. Саша совсем не говорит, молчанием своим порождает сомнения внутри, воду баламутит. Но стоит сойтись им взглядами — внутри рождается новая звезда. Денису странно спокойно и хорошо.       Саша улыбается всё время, не ему лично, но будто всему миру сразу. Значит, и Денису тоже. И хочется кричать: «Посмотрите, нет, вы посмотрите, какая прекрасная улыбка». Саша будто душой остался во дворе, мальчишкой, что только мечтает попасть в футбольный клуб. Саша, наверное, до сих пор мечтает, забывая о том, что мечты мальчишки уже перерос и переступил. И Денис открыто признаётся себе, что хочет быть частью его мечтаний.       Он притягивается к Саше против собственной воли, просто рядом лучше, лучше от мечтательной ауры вокруг него. Дело не в глазах, он точно знает. Но они очень приятное дополнение. Просто приятно смотреть на него. Потому что лицо его молодое очень красиво. Денису сложно отрицать, что Саша ему нравится. Он уже привык к своей влюбчивости, научился игнорировать и душить. Почему-то сейчас это не получается (не хочется) — и Денису нравится это. Саша — то, что он искал, нельзя потерять, потому что потеря эта сродни потере самого себя.       Он обнимает Головина в конце дня, плечами соприкасаются, и у Дениса так сильно бьётся сердце, что даже больно. По окончании тренировки жалуется Эдуарду Николаевичу на боль в горле (залечить бы пока не поздно) и головокружение. Цифры на тонометре какие-то ненастоящие, врач руками разводит — акклиматизация. Но, очевидно, очередь Дениса подошла — молодой человек, имя-отчество ваше, как зачем, нам ваше сердце полагается, а как же мы без отправителя-то. И где же сердца-то эти хранят? Странное бюро находок, дозвонятся ли до Головина, передадут ли потерю Дениса?       Свербит высеченный образ, напоминает о себе, Денис горькую вишню прячет под матрасом, обещает себе забыть про неё, кишками чувствует, что не надо больше — нашёл другую отдушину. Звёзды над головой светят в разы сильнее, того и гляди обожгут. Но он кутается в одеяло, и становится всё равно на струящийся от них тысячеградусный жар.       И так тренировка за тренировкой, он копит в себе это странное чувство, что мальчишка источает, от него есть силы вставать по утрам и желание спать ночью. И будто только приёмник Дениса настроен на эту частоту, в гордом одиночестве он слушает и копит это прекрасное ощущение целостности, что ему дарит Саша. Ему одному-одному-одному.       Саша не приходит в один день — забрали для подготовки к мартовским матчам, но в Денисе столько накопилось отданной им энергии, что он просто не может не улыбаться. Доктор Безуглов смотрит на него настороженно, периодически спрашивает о самочувствии и шарахается от Денисиной улыбки, будто слепит или жжётся она.       Черчесов приходит во вторник, расхаживает меж тренажёров, поглядывая по-хозяйски на спортсменов и хмуря свои густые седые брови, потирая блестящую от пота лысину. Эдуарда Николаевича долго нет на месте, его немногочисленные помощники разводят руками, и тренер, пыхтя от жары в закрытом зале, нервно бормочет под нос себе ругательства. Денис настороженно крутит от этого педали и старается не смотреть ему в глаза.       — Эдя, дорогой мой, кого ты из своих подопечных готов мне отдать? — Черчесов, завидев молодого врача, приходит в хорошее настроение, глазами весёлыми оглядывает зал, потирает усы над губой и улыбается.       — А кого вы хотите забрать? — доктор список сверяет свой, пересчитывает футболистов.       — Да как говорится: «хотелось бы всех посмотреть», — тренер смеётся от собственной шутки и украдкой глядит в список. — А что это у вас тут Рома Зобнин числится? Он разве не…       — Да, да, да, Зобнина мы ещё две недели назад в Спартак отправили лечиться, — Эдуард хмурится, вычёркивает имя (не устал ли черкаться в собственных записях). — Всё, вот теперь правильно.       — Как Жирков? — не так весело спрашивает Станислав Саламович, беспокойным взглядом заметив футболиста на велотренажёре; врач понуро качает головой в ответ. — Совсем всё плохо?       — Боли и припухлость. Он идёт на поправку, но очень медленно. До Австрии, думаю, не отпустим в основную группу, — неуверенно говорит молодой человек уходящему от него тренеру.       Черчесов по-отцовски погладил по спине Жиркова, ласково, но кротко. Он что-то ему пробормотал на ухо, печальный Юра покачал головой и показал на ногу, лицо Станислава Саламовича приняло удручающий вид, складки лица поникли задумчиво. Тренер похлопал по плечу, вероятно, желая скорейшего выздоровления, подошёл к врачу и, сдвинув брови, вновь взглянул в список.       — А Алан Дзагоев? — невозмутимо спрашивает, возвращая напускную серьёзность своему голосу.       — За-а-бирайте, ходит у меня, скучает. Готов к труду и обороне.       — Да, он мне как раз в обороне и пригодится, — проводит рукой по подбородку, почёсывая его задумчиво, недовольно смотрит в сторону Дениса. — А Черышев?       Черышев ловит взгляд тренера на себе, улыбается неправдоподобно, слишком сладко и счастливо, отчего врач хмурится, и тревога вновь читается на его лице. Он нервно кусает ноготь и с плохо скрываемой неуверенностью отвечает:       — Знаете, он, конечно, уже в лучшей форме, но…       — Что «но»? — желчно скривился тренер.       — Какой-то он эмоционально нестабильный, — Денис ещё шире лыбиться, чтобы показать, что всё совершенно нормально, добавляет скорости на дорожке и думает: «Господи, заберите меня отсюда». — Он ко мне поступил таким болезненным, ну вы и сами видели его, ногами еле перебирал. При акклиматизации мы бы с вами его ещё неделю точно таким лицезрели, а теперь — вон! — видите? Лыбится стоит, мне аж страшно от этого, — улыбка с лица Дениса медленно сходит на нет.       Эмоционально нестабильный? Что это вообще может значить?       Черчесов встал на соседнюю беговую дорожку, неспешно идя, поправил свою олимпийку и начал рассматривать Дениса, задумчиво поджав губы. Суровое его лицо было мягким в этот день, Черышев понял, что тренер думает — давать ли шанс «эмоционально нестабильному» игроку.       — Ну что, курильщик, потянешь матч? — издевательски протягивает Станислав Саламович.       — А вы меня в начальный состав? — с надеждой в голосе спрашивает Денис.       — Нет, у меня на начальный другие планы, но ты бы мне пригодился. Ну что, пойдёшь? — Денис утвердительно кивает.       Он в комнате своей думает о том, что обязательно сможет, потому что уверен. Не в себе, но в Головине точно. В том, что он одним своим видом рубильник повернёт, мысли все плохие, что крутятся где-то на задворках его сознания, сотрёт. На Сашу ведь посмотришь и понимаешь, что всё будет хорошо.       Всё хорошо. Действительно хорошо, если исключить из списка волнение. На поле дышится легче, немного давит пространство после занятий под крышей, но к такому привыкаешь быстро. Ему бы найти Сашу, чтобы рядом бежать и чувствовать его детскую наивную уверенность в себе, заряжаться ею. Он приёмник настроил на нужную частоту, слушает, но пустота на линии, шипение в ответ, и разрастается паника, кроющаяся внутри.       Саша проходит мимо, о чём-то говорит с каким-то из Миранчуков. Он не здоровается, не улыбается, и не видно звёзд в его глазах. Денис морщится от странного чувства беспокойства. Будто сигнал его перехватили, но кто? Денис понять не может — Лёша или Антон? Денис локти кусает — его запас уверенности на нуле, не получить никак новую дозу. Головин сменил частоту вещания, а её знает только кто-то из близнецов. Лёша или Антон, Денис их не различает до сих пор, хотя его учили. Черышева будто стёрли из памяти, никогда не существовало того рукопожатия, и рубильник никто не включал, Денис всё себе в голове придумал, поверил и жил этим. Так обычно бывает с девочками-подростками, сегодня — с ним.       Денис считает, что от этого лишь немного одиноко, но потом ночью зарывается в одеяло с головой, кусает пальцы и стонет в подушку, потому что невыносимо ноет в груди. Мальчишка Головин спит уже поди, обыграет его завтра, потому что выспится. Тремор рук замечает не сразу, от паранойи, что настигает так некстати, он сгрызает все ногти на правой, на указательном — до крови, коросточку одно что срывает. Он не идёт к врачу — не перед матчем.       Вот что Эдуард называет «эмоционально нестабильный»?       Всё плохо. Действительно плохо, без всяких исключений.       Денису без подзарядки совсем худо, он разрешает себе курить через день — сигареты кончились совсем. От вишни в лёгких хочется кашлять, будто не дым заполняет их, а ветки настоящего дерева, внутри тесно. Звёзды охладевают с каждым взглядом на них всё сильнее. Он по ночам кутается в одеяло, но просто не способен согреться — нечем качать горячую кровь, он же отдал-потерял-забрали.       Хочется кричать «Верните! Верните мне моё сердце!», но поздно — связь односторонняя.       Обещает себе не смотреть в его сторону — глупо, обмануть себя проще всего. Он посмотрит всего раз, чтобы не ныло так сильно сердце, фантомная боль не мучила, но от смеха, искрящегося и опьяняющего (словно игристое шампанское), в голову бьют пузырьки газа и ревность. Лёша шепчет прямо в ухо, так близко к Сашиному лицу, у Дениса от этого солнечное сплетение ноет само по себе.       И он чувствует, как тухнут одна за одной внутри него звёзды, о планеты разбиваются метеориты и близок конец света. В районе сердца разрастается красный гигант.       Он как мантру шепчет, что держаться до матча надо, до Испании уже родной и Австрии (а в Австрии всегда становится легче, вы же помните). Ему лишь бы о вкусе вишни не думать, не думать о том, как по лестнице подняться, дверь открыть, закрыть, запереть, под матрас руку сунуть, достать, зажечь, закурить. Нельзя. Это уже всё — до ручки дошёл, если так. Денис держится, не думает (нет), успешно отвлекается (нет), видит Сашу. От вида Саши не больно, он клянётся.       Клянётся зеркалу в лифте и карте-ключу от номера, клянётся матрасу и кончившейся пачке сигарет. Он в подушку лицом упирается, отдышаться пытается, задохнулся почти. Слёзы в зеркале утирает, на себя смотрит, жалкого опухшего, зависимого — от чего? От мальчишки с девичьими запястьями, улыбкой-убийцей и млечным путём в глазах? Или от дыма, убивающего и едкого, вишнёвого и сладкого? Да Денис просто зависим.       Перед матчем ответственным, что ему, по соображениям совести, провалить нельзя, Денис в раздевалке взглядом ползёт по телу Сашиному, больно смотреть — враждебно режутся выпирающие ключицы. Вызовите скорую, потеря крови, пациент при смерти. И он понимает, что сегодня у него ничего не получится.       И лучше бы не было этих 11 минут, лучше бы остался сидеть на скамейке запасных, а не пытался что-то доказать Черчесову. Доказал лишь, что прав был Эдуард Николаевич, что прав был сам — не место здесь, не нужен, не поможет этой команде. Мало этого разочарования — Денис Саше не нужен, стар и закостенел, не даёт его замусоленная душа, мозолями покрытая, того, что Саше нужно. И Саша улыбается не ему.       Созвездия в глазах — Сашин обман, или не для него сверкают эти звёзды. Дениса не приглашали внутрь, так и стоит снаружи — впустите — нет. Смотри на шторку непроглядную, майся.       Холодный мартовский дождь — та невидимая грань между хлопьями снега и каплями воды — мочил лицо, прибивал пыль и поднимал душный серый дым над руинами внутреннего мира. Денис мучил потухшую сигарету, при сборах в сумке найденную. Он смотрел в тучи — беспросветно.       Звёзды не подают признаков жизни, застыли, замёрзли, Головин равнодушием своим в анабиоз их ввёл. Денис всю ночь трёт потолок, развозит грязь из бездушных звёзд, разбитых мечт. Пока за окном умирает закат, у Дениса сгорает вселенная внутри. Пока Саша спит спокойно.       Его поглотил взрыв звёзд внутри собственной вселенной, придавило осколками хрустальной луны, а лицо припорошил марсовый снег, что на самом деле пыль. Осели в лёгких космические газы, и съела альвеолы табачная гарь. Над головой лишь месиво из звёздной пыли, он не спит. Не потому что нет звёзд, а потому что звёзды сегодня не помогут.       Ему опять в Испанию, без сердца и успокоения, не помогает злосчастный глицин, и стучится в двери паническая атака — открывайте. Нельзя не открыть. Денис плачет и курит, пустота на месте сердца щиплет, разъедает пространство. Вишнёвая сигарета дотлевает вместе с Денисом. Осыпается в курилке аэропорта.       Черышев не знает, кто улетал по его паспорту и билету домой. Но это точно был не он.