звёзды на потолке

      Денису крайне не везёт — их комнаты в разных концах коридора, четыре двери между ними, бесконечность целая. Денис от досады кусает кулак — как так, он ведь тайно молил, пальцы скрещивал, чтобы сонное лицо видеть по утрам, опухшее Сашкино лицо с глазами зажмуренными, веснушками неразбуженными. А теперь всё насмарку. Денис ночью не может спать — долго пишет своей девушке, врёт про то, что думает только о ней, и злится сам на себя.       А ей врать стало нормой. После сборов в Новогорске, где Денис потерялся в собственных мыслях, он смотрел на чёрное, смольное небо Испании, забрызганное белыми кляксами-звёздами. И недосягаемое небо это приторное и нереалистичное, кисло от него во рту, как от плохого кофе, лучше на белом полотне синие кривые звёзды. Денис курит горькие вишнёвые свои, единственное, что напоминает должным образом о сборах, девушка на кухне что-то невнятно лепечет на испанском, а Черышев ей невпопад на русском отвечает, матерится и дублирует.       И тёплые девичьи руки, лежащие у него на плечах — мягкие и осязаемые, а эфемерные руки Саши он себе придумал, впечатал, маркером несмываемым на коже нарисовал — не смыть. А надо. Всё не то вокруг, но надо оттирать с себя это, запереть, забыть, закурить. Денис врёт, что не будет думать о Головине, что будет спокойно спать и говорить искренне девушке «люблю». И Денис обманывает сам себя.       Поэтому в Австрии его встречает разочарование, горькое и колющее в груди. Потому что апрель, что он обманывался, — в пустую; в пустую говорил себе, что не думает, что всё прошло, а сам надеялся, предавал себя, а всё зря. Предавал ни за что. Он, зажав сигарету меж зубов, яростно чертит звёзды, всё той же синей, всё по тому же белому. Пускай накажут, оштрафуют, лучше так, чем умирать под чистым алебастровым отштукатуренным потолком. В пачке ещё шесть — можно позволить себе одну.       Их балконы так далеко, но у Дениса всё же получается рассмотреть вдалеке Сашу — тот смотрит на горы, роется в телефоне и не обращает внимания на Черышева. Денис чешет затылок (позвать или не стоит?). Всё-таки нет. Пускай всё будет так — легче будет отвыкнуть от него.       Черышев чиркает зажигалкой у себя перед носом, уже несмотря на угрозы тренера и на то, что Саша может увидеть, он хочет закурить — плохой сегодня день. Вдыхает аромат вишни едкой, немного закашливается. Аккуратно несмело смотрит влево — Головин глядит на него. Денис затягивается и медленно к нему лицом поворачивается. Саша ему пальцем грозит, у самого улыбка на лице. Денис сигарету между пальцами зажимает, указательным — к губам.       Необъяснимая аберрация, матрица сбой дала, ошибка, он ещё готов подобрать синонимов, но неужели Денису повезло?       — Это будет нашей маленькой тайной, — Саша говорит негромко, но на улице тишина, так что у Дениса получается расслышать, и от слов внутри штиль и звёзды вновь на небе загораются.       В эту минуту четыре злосчастных балкона между ними больше не существуют. Денис уже собирать сети начал, почти уверовал — нет тут рыбы, но Саша сам поплыл к нему. Грех таким шансом не воспользоваться. Он тушит о перила, бычок в урну кидает, чтобы следов не оставить (складывалось впечатление, что Черчесов бы с собаками оббежал всю территорию, чтобы узнать, кому принадлежит сие безобразие, но Ричмонд Черри Дениса сложно не узнать).       Головин зажигает звёзды на небе Дениса одним своим видом.       Когда он вновь цепляется взглядом за свеженарисованные созвездия (бесспорно новые, совсем непохожие на предыдущие, но определённо живущие в глазах Головина), Денису вдруг кажется, что всё это просто сон, хороший, манящий, но проснись — разочаруйся, продолжи жить в этой отвратительной реальности, где с тобой говорят лишь силуэты гор на фоне чёрного неба с манящими, вишнёвыми на языке звёздами.       Но звёзды вишнёвые, сочится сок из них, и Черышев верит, очень хочет верить, что прошедший день был правдой.       Балконная дверь открыта, воздух холодный отрезвляющий задувает, колышутся занавески, и Денису вновь мало той улыбки, что он получил вчера. Он смотрит на сумку, гложет себя изнутри (нет-нет-нет, нельзя), но тянется рукой, говорит себе, что последняя. Он на балкон выходит будто вдохнуть свежего воздуха, но он в его номере повсюду, ему отравиться надо сигаретами, Сашиным лицом, улыбкой и звёздами в глазах (пожалуйста, сгорите, Денису больно).       Он от пылающего сердца своего прикуривает, смотрит на Сашин балкон — пусто. Горько так на языке, от разочарования и дыма. Он жуёт фильтр, лопает кнопку, растекается по воздуху вишня, костяшки замазоленные расчёсывает нервно, до крови и раздражения. Размазывает розоватыми полосками по белой футболке и думает о том, что сошёл с ума. Кровь не перестает идти, он чешет и чешет, зубами друг об дружку скребёт от напряжения, и от вишнёвых лишь чуточку немеют пальцы, легче перенести неприятную боль.       Солнце ещё сгорает за горами, Денис вместе с ним, утопает в этом мареве оранжевом, что поглощает всё в округе. Темнеет. Около одиннадцати часов, скрипит дверь слева от него, он дёргается испуганно, сигарету не тушит, бросает вниз. За голову хватается — что наделал? Господи, что он наделал?       — Эй, ты чего? Это же я, — Саша улыбается виновато, палец к губам прикладывает и невинные глаза строит. — Я никому не расскажу.       Но уже поздно говорить об этом. Он смотрит вниз, где в темноте утонула огненная точка потухшей не до конца сигареты, свистит задумчиво.        — Теперь мне конец, — делая паузы перед каждым словом, бормочет Денис, повиснув на перилах балкона и разглядывая бесконечную траву под окнами номеров. — Всё, хана, Черчесов мне башку открутит и заставит вас ею играть вместо мяча. Это ж как иголку в стоге сена искать.       — Я могу помочь, — Сашин голос звучит уверенно, Денису от этого легче на душе. — Ты ведь собираешься пойти искать его, да?       Луна нашла своё отражение на роговице Саши, затмила собой звёзды его радужки и Денису осветила путь. В пальцах длинных у Головина искорка дотлевающая, не подожжёт траву, но испепелит его карьеру в сборной, если найдут. Сашина улыбка, волнительная, по возрасту — лет на пять. В сердце Денисино будто иголкой кольнули, оно вмиг лопнуло воздушным шариком, он шумно выдохнул, и сильно защемило в груди.       Он передаёт окурок ему, пальцами своими холодными Денисиных касается, горячих и дрожащих. Их поглотила тьма, видно только отблески в глазах и слабый силуэт на фоне беспросветной ночи.       Они в разных командах, оранжевая маечка Дениса взмокла, он кашляет в кулак натужно, пока не видит этого Черчесов, и думает о том, что надо прекратить. Если тренер не выгонит его за то, что он курит, он выгонит его за плохую выносливость.       Саша Головин перед ним играет с мячом, Денис старается отобрать его в честном бою, но Саша так резво убирает от него мяч, ногой обводит незаметно, что Денис не успевает понять, как он оказался в пролёте. Ему остаётся лишь с удивлением наблюдать за тем, как футбольный мяч всё дальше от него. Где-то смеётся Лёша Миранчук, на своей шкуре испытавший заигрывания Головина.       Улыбается Саша нагло, уверенностью шпарит на мили, и Денису хочется только подзаряжаться, потому что собственные силы на исходе, но Саша его за руку тянет, ставит перед собой и вновь уводит мяч. В глазах немой вопрос: «Ты понял, как я это сделал?». Денис качает головой в ответ отрицательно, заново смотрит на финт, что проделывает Головин, и пытается запомнить. Сможет ли он так же быстро и ловко убрать ноги, как делает это худенький проворный Саша?       За спиной хохочет Тема Дзюба, его смех подхватывают остальные, и Денису не страшно быть осмеянным, потому что это добрый смех, потому что он говорит о том, что он в команде, его принимают со всеми его неудачами и нелепыми движениями. Дзюба смеётся на фоне, Денис чеканит мяч, пока Головин перешнуровывает бутсы. Все на своих местах. Он ногами уже задубевшими, ноющими мяч пытается увести, обмануть соперника, почти получается. Саша хвалит, по плечу хлопает, и от этого горит плечо, хоть руки у Головина ледяные.       Следующие несколько дней идут дожди, а когда они наконец прекращаются, всю землю в радиусе пары десятков километров окутывает непроглядная завеса молочного тумана. Снаружи было свежо, но спускаться из номера, кроме как на тренировку, желания не возникало — внизу густое полотно тумана душило своей плотностью, закашливался даже некурящий, что уж говорить о Денисе. Поэтому большинство футболистов разбрелось по своим номерам, либо предпочло сидеть в общем зале и по очереди рубиться в консоль. Денис же вытащил стул на балкон, уселся поудобнее, поставив рядом с собой на пол кружку кофе, и начал читать книгу, что он взял с собой. Чернильные буквы русского алфавита, освещённые тёплым светом лампы из-за окна, мазались о пальцы, виною тому не самая лучшая бумага и недавняя стопроцентная влажность, что царила в горах.       Неспешно делает глоток и пробегает глазами по строчкам, смеётся шуткам и дёргается от крика, раздавшегося за спиной:       — Что читаешь? — Денис от неожиданности давится кофе, пачкает страницу книги и недоумённо глядит себе за спину.       — Дугалса Адамса «Автостопом по галактике».       — Что-то очень умное про звёзды, планеты и неминуемую гибель? — недовольно морщится мальчишка, Черышев улыбается этим словам и думает о том, что всё выше перечисленное относится к самому Саше.       — Да нет, комедия.       Головин исчезает за балконной дверью, недолго копошится в номере и выносит свой стул. Он усаживается, прижимая к груди спинку стула, с детской увлечённостью глядя на Дениса, допивающего кофе.       — Мне скучно, — по-детски надув губы констатирует Саша.       — И что ты предлагаешь? — смеётся этому Денис, убирая подальше от себя пустой стакан. — Я могу почитать тебе книгу вслух.       — Нет, мне звёзд на небе хватает.       Денис с досадой смотрит на проколотое тысячами иголок небо, горят серебряные огоньки. Денису всегда мало их — мало в небе, мало над головой в номере, мало даже в бескрайних просторах Сашиных глаз. Ему всегда будет мало.       — Лёша бы предложил поиграть в морской бой, — Денис сквозь смех над этим наивным мальцом кивает головой; какие же они, эти новички, всё-таки дети.       Луна усечена до месяца, не освещает холмы, те сливаются с мглой неба, а жужжание сверчков разносится на километры вдаль, достигает невидимых гор и резонирует от них в разные стороны. От стоящей тишины и еле слышимого бормотания Головина немного клонит в сон, но Денис продолжает лениво чертить квадрат на клетчатом листке.       — Б-7, — кричит со своего балкона Саша, с надеждой глядя на Черышева.       — Ранил! — кричит в ответ Денис, ставя крестик на пустом поле. — Да ты просто экстрасенс!       Саша резво ставит метку на совсем листке, улыбается Денису так, что сердце у него выбивает лишнее, стоял бы Денис на ногах — упал. Черышев в пустое поле своё смотрит, подыгрывает Саше, потому что он никогда не узнает, что его обманывали, потому что это самая приятная ложь Дениса. Сашина улыбка, детская искренняя улыбка тому подтверждение.       Денис смотрит на свои часы — почти одиннадцать. Из-за угла украдкой выглядывает — на балконе Сашиного номера пусто. Он выжидает ещё, смотрит внимательно, не пропустить бы. Саша ровно в одиннадцать на балконе стоит, смотрит в сторону Дениса, но из-за шторки не видит. Волнуется.       И Денис думает — неужели, он выходит только ради меня?       Он ждёт ещё, ждёт и Саша на своём балконе, не роется в телефоне, а смотрит прямо на Черышева, смотрит прямо в душу, но не видит. И он выходит. Теперь Денис курит только ради того, чтоб видеть по вечерам Головина, смотреть украдкой на его лицо, освещённое тусклыми фонарями, и чувствовать, что он кому-то нужен.       С нарисованными звёздами над головой просто можно жить, а с Сашей — хочется.