звёзды на потолке

      Со скамейки запасных матч кажется виднее. Денис расчёсывает старые ранки на костяшках, шипит от боли и зализывает их горячим языком, пока тренер не косится на него недобро. Привкус во рту солёный и металлический.       Черчесов, заправив руки в карманы, по-смешному задрав свой повседневно-серый пиджак, пережёвывал на зубах разочарование и возможные ходы. Денис в голове себе доску шахматную поставил, покрутил фигуры, что пятьюдесятью минутами были выставлены.       Цугцванг, Станислав Саламович, и нет никаких шансов. Вы посмотрите на игроков на поле: пешки, что устали стремиться в дамки, потенциал их съеден защитой, королева выбилась из сил, слоны до мух иссохли. Вам по идее заменить бы весь состав, а можно только четверых. Денису очевидно — он выйдет, но особо на него надежд не возлагают. Вместо кого? Жиркова, понятное дело, на него больно смотреть. Он только и глядит на то, как между делом Юрий ногой ведёт, жмурится от неприятных ощущений. Точно, вместо Жиркова.       Процентное соотношение того, на что смотрит Денис, — 80 к 20. Большую часть он, конечно же, следит за мячом, а в оставшееся время наблюдает за Сашей, который выдохся, устал и расстроился. Денису горько от этого — жаль мальчонку. Он проверяет каналы — шипит его приёмник. Денис знает, Саша не менял давно волны, он просто за матч уже истратился. Даже когда Черчесов на поле выпускает, усами своими ведя недовольно от этого, Денис так близко к Саше, но уверенность будто на ноль скрутили, нет её, закончилась.       Дело — табак, Станислав Саламович, курите бамбук, вам больше ничего не осталось, не изменить ход матча.       Вид делая, что стирает пот, градом льющийся, Саша слёзы с лица незаметно убирает. Так обидно не за всё поражение, но за собственное бессилие. Хотя кого он обманывает? И за проигрыш тоже. И вместе со свечами на торте гаснет последняя звезда в его глазах, к потолку поднимется дымок — это надежда выгорела. Саша выгорел.       — Саш, всё же хорошо…       У Головина расклеилась душа, будто фасад некрасивого здания прикрыли фанерой, дождик прошёл, и смыло всю обманку. Так и с ним — мальчишечье сердце не выдержало поражения. Очередного. Он мог бы съесть обиду на самого себя, но проигрыш в свой день рождения бьёт сильнее обычного под дых. Саша лепечет невнятно сам себе о том, что не смог, задыхаясь на вдохе судорожном. И Денис вдруг видит внутри него мальчика, которого Саша прятал в чулане, загнанного и запуганного. Он ослеп от темноты, в которой его держали, и нет в его глазах и намёка на звезду. Лишь белёсое полотно разочарования, обиды и страха. А он вырвался, показал себя, и не загнать обратно. Не сейчас, когда ноги гудят и не слушаются. И мальчик этот ликует — время его пришло.       Саша плачет. В Черышеве от всхлипов умирает что-то.       Он пытается позволить себе коснуться, Сашу, из льда изваянного, обнять. Руками обхватывает чужие плечи, притягивает к себе, согнувшегося, приросшего локтями к собственным коленям, отчаяние источающего. Выступающие лопатки режутся, как режется всё, что есть в Головине — он скукожился, сжался, иголки свои подростковые выпустил, шипит и отпугивает от себя. Не даётся обнять и утешить. Так это по-детски, Денису даже на секунду смешно.       — Я же только помочь…       — Не трогай меня! — срываясь на крик, выплёвывает Саша. — Не нужна мне ничья помощь!       Он ногтями недлинными, обкусанными нарочно за кожу цепляется, царапается, а мог бы укусить — укусил бы, потому что злость эту надо куда-нибудь деть, а ближе всего Денис, его тело, руки и открытая душа. Он даёт себя калечить, больнее всего жжётся душонка, упластанная, искусанная, исхлёстанная словами. Саша дёргается, вскакивает нервно, щипает мягкую кожу рук, она горит, и Сашу будто обожгло этим. Он топает нарочно сильно, пыхтит зло и, не оглядываясь, идёт в сторону комнаты своей, хлопает дверью.       Денис пересчитывает — четвёртой по счету. Не своей. Лёшиной. Укусил так укусил, словно матери в порыве гнева сказал, что не любит, что она плохая. Хочется плакать. Денис может себе это позволить, правилами игры не запрещено.       Кожа груди, разгорячённая душем, приятно липнет к чистым простыням, пахнущим мылом и ромашками. Он лицом, немного влажным от пролитых слёз редких, зарывается в подушки, одеяло мягкое меж ног катает в комочек. И вроде бы уже улёгся, устал так, что заснёт в ту же секунду, звёзды ему колыбельную напевают, но из приоткрытого окна маняще слышится его имя. Денис решает не обращать внимания. Он ничего не слышит — это всё ветер, листва и крыша, едущая не спеша. Подушки тяжёлые к ушам сильнее прижимает — ему сердце в перепонки вторит, будто кто-то маленький очень быстро шагает. Топ-топ, топ-топ, топ-топ. И Дениса сводит с ума этот звук и то, что он слышит, как сквозь это топанье шёпот его зовёт, манит.       Топ-топ.       Он шорты домашние натягивает выше, кожу свою распалённую пытается руками обхватить. От мороза уличного по телу покалывания жгучие. Саша стоит на своём балконе и нервно крутит шнурок толстовки.       Денис съёжился, ногами пританцовывает и в руки дышит горячим воздухом лёгких. Пар с вишнёвым привкусом окутывает его. Саша совестливо глаза прячет, губы, потрескавшиеся, кровоточащие, кусает и шмыгает носом натужно, заложен — Денис в темноте угадывает, что Саша до сих пор плачет.       — Прости меня, — голос у Головина дрожит, на середине слова ломается, он сглатывает и судорожно выдыхает.       От этой дрожи внутри всё сжимается. Саша уходит. А чувство это противное остаётся, на задворках сознания от него слякотно и промозгло, чувство ментальной грязи под ногтями ощущается. Денис ещё раз под душ горячий встаёт, пытается его смыть. По телу руками водит — где же оно прилипло? Не находит. И мыльная пена, скользящая по коже, не стирает, лишь щиплет на руках ранки, содранные колени кипятком жжёт так, что зубы стискивает больно. Он пишет ночью, когда все спят, Жиркову, тот о ноге неохотно отвечает, но говорит, что всё нормально. И хочется верить. От этого дня должно быть хоть что-то хорошее.       Денис кусает пальцы — он больше не хочет спать, а звёзды слепят, не поможет прихваченная маска для сна. И Денису страшно. Страшно, что ослепнет, как тот мальчик, коего Головин прячет внутри себя.       Сонные мухи летают над игровым полем, по погодным условиям задержан отлёт, и Черчесов заставляет перевернуть вверх дном чемодан, дабы достать уже убранные спортивные костюмы. От чувства поражения неприятного тяжелее ногами перебирать, сон, что к Денису ночью не приходил, видимо, вообще забыл адрес их тренировочного центра. Они по цепочке всё делают: круг по полю, зевок, упражнения на дриблинг, зевок, передача, зевок.       Бодрит плечо, что пихает Дениса игриво и настойчиво. Ему оборачиваться не надо, чтобы видеть, что мальчугана вчерашнего успешно заперли, но ему секунды хватает, чтобы понять — звёзды, перегоревшие вчера так внезапно, ещё не успели заменить, либо техник электричество не подал. Но Саша улыбается, немного печально, но также по-детски светло. Это своеобразный способ попросить прощения за вчерашнее, улыбкой своей поддразнить. Потому что мальчик, кажется, догадался, в чём сила его помимо футбола.       С ночи прошедшей на улице облака серебристые стоят полотном непроницаемым, и туман такой, что у Фернандеса бедного кудряшки ещё сильнее вьются. И несмотря на температуру отрицательную, они взмокли от нагнанной сердцем собственным температуры. Денис садится с Сашей в одну ледяную бочку. Денису всё равно жарко.       — Лёд-то весь растаял, горячий парень из Испании, — хохочет Сашка, почти выталкивая из бочки ударом в плечо. — Ты там, наверное, так долго под солнцем бегал, что тебя можно на витамин Д пускать, либо вместо пледа укрываться — согреешь.       — Не сомневайся, Сашка, я непременно согрею тебя, если надо, — Денис улыбку свою самую лучшую натягивает — игривую, вечно-белоснежную и ровную, бровями заигрывающе дёргает; над ухом раздаётся вежливый кашель, и тает на глазах его кокетливая маска.       Тренер, подперев свой немаленький живот руками, смотрел исподлобья прямо на Черышева. Денис смутился от своего вида перед одетым в строгий костюм человеком и попытался руками незаметно прикрыть свои брифы. Тянуться до шорт было далеко, а весь вид прилично одетого мужчины говорил о том, что разговор состоится сию минуту. Черчесов смотрел строго, Денис ёрзал от этого взгляда, морщины постаревшего лица складывались в недовольную гримасу. Станислав Саламович поджал губы, а потом сказал, будто выплюнул:       — Я включил тебя в сборную, — лицо его скривилось от недовольства и неприязни, что он испытывал, говоря эти слова; повисла недолгая тишина.       — Стоп… что? — до сих пор не веря в услышанное, вопросил Денис.       Глаза тренера гневно впились в него, он выправил плечи, убрав руки за спину, оглянулся по сторонам, убедился, что лишних глаз достаточно, и тихо зашипел Денису практически в лицо:       — Что слышал! — огрызнулся своими желтоватыми зубами и дёрганной улыбкой-оскалом тренер. — Мне… мне понравилось, как ты отыграл с Австрией. Ты сильно не обольщайся, я думал, ты совсем пропащее дело с твоим этим воспалением хитрости, но, вижу, к команде ты попривык.       Старик осмотрел полураздетого Головина с ног до головы и кивнул ему одобрительно, мол, молодец, продолжай тянуть его, может, пригодится ещё. Фыркнул, как свойственно только Черчесову, и удалился, немного сгорбленный от навалившегося груза, от взглядов, что его преследовали.       Для Дениса болтовня Марио оказывается отдушиной. Он монотонно с соседнего сидения что-то тараторит на испанском; язык, приевшийся давно, усыпляет, глаза закрываются сами собой. Так легче перенести полёт, волнительный лишь потому, что Дениса ждёт чемпионат.       Когда Москва атмосферой своей предрекает себя, оживляет всё в округе, Денис смотрит на Головина. Тот взглядом внимательно вперился в телефон Лёши, смотрит, как тот пальцем быстро листает фотографии девушки какой-то и по телефону стучит громко. Тап-тап, тап-тап, тап-тап. Сердечко за сердечком цепочкой непрерывной следуют. Саша голову свою на плечо Миранчуку опускает. Топ-топ, топ-топ, топ-топ. Вновь у Дениса в ушах звучит сердце собственное, музыку из наушников заглушает.       Кусает ноготь, пялится на чемодан свой. Ведь знает, куда запрятал пачку Ричмонд Черри. Он в сборной. Нельзя курить больше. Совсем. Хмурится от осознания этого, они с Головиным в соседних номерах (Бог, видимо, есть), но закурить — уже привычка выработавшаяся. Он вроде и от звёзд отвык на потолке, но надо чем-то заглушить опять нарастающее чувство давления со стороны стен. Денис одёргивает себя, когда за ручкой тянется. Что ты делаешь? — Надо. И вновь чертит. Не так яростно, как раньше, но мучительно долго и настойчиво вдавливает стержень в потолок. Вдруг легче дышать, не надо окна открывать, дразня себя. Он выдыхает и валится уставший, путается в одеяле.       К Денису сон упорно не приходит, шея болит, бок колет, он не может улечься на кровати, душно и тесно. Одноместная ему мала, но на большее нельзя рассчитывать. Черышев старается всеми силами заснуть, но темнота перед глазами не помогает, и звёзды противно молчат, всю силу свою на привычку от горькой вишни отдали. Он слушает тишину, в ушах пищит от этого, и будто давят килограммы. «Как точно сказал когда-то Блок, — думает Денис. — «Страшный шум, возрастающий во мне и вокруг». От этого и не спится, поди». Балкон закрыт — сегодня холодно, льёт дождь, и на улицу не сунуться. Денис лишь с тоской на сумерки за окнами и занавесками смотреть может, ждать, когда получится заснуть.       Шуршание дождя затихает. Денис старается тихо, не нарушая тишины давящей, встать и открыть двери. Те поддаются со скрипом, морщится Черышев, босыми ногами на мокрую плитку встаёт, скользит, вслушивается в ещё редкое пение сверчков и шум деревьев невдалеке. Он глотает холодный воздух, приятные лесные звуки и ощущает, как сон накатывает на него. В соседней комнате открыто окно широко — залило, поди, пол и подоконник, утром хозяин номера будет сожалеть о содеянном. А пока Денис вслушивается через открытое окно в Сашино сопение, что доносится из недр спальни. У него мокнут длинные штанины пижамы, противно и холодно, но он делает шаг ближе к окну, в лужу наступает и замирает выжидающе. Сопит.       От этого сопения лишь ещё больше хочется спать. Денис отжимает края штанов, ложится в кровать и представляет, насколько можно представить звук, как сопит мальчишка за стеной. В его мечтах, полуночных, предсонных, Саша лежит рядышком, жмётся к нему и утыкается в плечо. От собственных мыслей хорошо на душе. Сон проглатывает его.       — Чё это ты не зажигаешь?       Денис вздрагивает от неожиданности, даже несмотря на то, что ждал Сашу. Сигарету в пальцах крутит, тошно уже курить — сам чувствует, что тяжелее бегать стало. Пора бросать, иначе он не сможет играть, но Денис уже не может без Саши по вечерам. Без Саши — лишь звёзды на потолке спасение, с Сашей — ничего больше не надо.       — Да я передумал что-то…       — А что тогда стоишь? Меня ждёшь? — улыбка у Саши лукавая, заигрывающая, хотя он вряд ли вкладывал в неё такой смысл, но у Дениса уже подкашиваются ноги.       — Нет… нет, я просто смотрел… — не оторвать взгляда от улыбки приторной, сахарной, она стирает все мысли в голове, сердце разгоняет до скорости бешеной. — Хотя да, жду тебя. Скучно мне.       Денис от нервов вновь закуривает, ненавидит себя — обещал же. Вишнёвая кнопка лопается, и Саша вдыхает заворожённо этот запах, шепчет тихое «вау». Он смотрит боязливо на сигарету, робко спрашивает:       — А можно мне попробовать? — Денис закашливается, смотрит внимательно в ответ, изучающе, но протягивает руку.       Саша делает затяжку несмело, кашляет и в лёгких не стремится держать дым, не может по состоянию здоровья (слишком спортсмен по жизни) в отличие от Дениса (слишком курильщик в последний квартал). У Дениса дрожат руки, когда он принимает назад Ричмонд Черри, поскорее зажимает сигарету и мусолит меж губ — потому что это сродни поцелую, он уверен, потому что сигарета эта губы Головина на себе испробовала, пришла очередь Черышева из неё это касание выдавить, выжать, впитать.       — Ты красивый, когда куришь, — я не могу в иной раз оторвать взгляда, потому что всё твоё лицо в этот момент такое загадочное, острое и уставшее. Это по-своему прекрасно, поверь мне, — Саша смеётся от слов своих стыдливо, а смотрит так, что сминаются лёгкие Дениса, как бумажные пакеты, шуршат, невозможно сделать вдох. — Я выхожу иногда лишь для того, чтобы смотреть на то, как ты делаешь затяжку или прикуриваешь, потому что это нравится мне, — Черышев опешил, забыл затянуться, потушил.       — Тебе нравится моё лицо? — запинается, прочищает горло и в глаза не смотрит от смущения.       — И оно тоже, но ещё взгляд твой — он печален, я всё время пытаюсь разгадать, что ты скрываешь под своей улыбкой. А ты скрываешь. У тебя в глазах прячется грусть и нечто до ужаса одинокое. И мне хочется это забрать. Потому что ты не должен грустить.       Денис усмехается этим словам. Вот как? Денис в глазах у Саши звёзды, рождающиеся ежесекундно, ищет, а Саша находит у него лишь печаль и тоску. Головин прячет лицо в толстовке своей, неловкое молчание не решаясь нарушить.       — У меня есть испанский шоколад, будешь? — это само собой как-то получается, он не планировал этого говорить, но Саша с этим своим одиночеством и глазами тронул что-то внутри, оживил, Денис и забыть успел, что звёзды-то над головой доселе были мертвы.       Он оглянулся назад, на созвездия свои посмотрел свежие — горят. Улыбается от этого глупо, а ведь не замечал изменений. Денис себя педофилом ощущает, ей-богу, маленького мальчика к себе затаскивает в номер, сам понимает — ничего не выйдет у них, но так хочется оказаться к цели хоть немного ближе. Саша голову задумчиво наклоняет, глаза его в небо обращены. Денис не видит, но подсознательно чувствует — Саша язык прижал к щеке, думает недолго, но по нему видно — согласится прямо сейчас.       — Ты что, пытаешься меня совратить шоколадкой? — он хохочет своим звонким ребяческим смехом, а лицо мальчишеское, детское, с пухлыми щеками, озаряет улыбка, искрятся звёзды, что живут в его глазах.       — Несомненно, — Денис ему в ответ лукаво так щурится, вид делая, что шутит, сам понимает — нет.       Молодой человек неловко жмётся в дверях, стесняется пройти в спальную комнату, одиноко так смотрит из тёмного коридора на Дениса, развалившегося на кровати, жующего нехотя конфеты.       — Чего ты ждёшь? — с притворной уверенностью спрашивает Денис, двигается ближе к краю, освобождая место для Саши.       Мальчишка ступает осторожно на паркет, босыми ступнями по полу шлёпает, на кровать с ногами залезает, ложится рядом совсем. И к конфетам шоколадным, обычным на деле, ничем не отличающимся от тех, что он ел у себя на родине или в Москве, тянется рукой нетерпеливо, забывая спросить разрешения. А когда разжёвывает, смотрит на Дениса с толикой стыда за то, что взял без спроса. Он напряжён, и тело его от этого источает жгучий холод, Денисина кожа, чувствительная, жаркая, саднит.       — Да расслабься, ешь, сколько влезет.       Улыбка у него скромная, в уголках губ шоколад — облизнуть бы, думает Денис. Саша ложится к нему под бок, неудобно Денису, но он приобнимает неловко за плечо. И так сложно дышать — сердце сто пятьдесят шпарит, не меньше, и лёгкие от этого не могут сделать полноценный вдох. Денис задерживает дыхание, старается усмирить непослушное, но не может — рядом Саша, упирается ему в подреберье, режет острым носом пространство внутреннее. Он с уверенностью может сказать, что с ним не всё в порядке.       Головин своими волосами жёсткими не в бок упирается, не кожу колет — внутренности иголками пронзает, Черышев не может спокойно усидеть на месте от этого, ёрзает. Фарфоровая луна над головой треснула и со звоном характерным рассыпалась по земле. Денис от коленей ног не чувствовал, паралич прогрессировал, кажется, намереваясь достичь сердечной мышцы. Смотрит в нарисованные звёзды, Саша — туда же. Вопросов не задаёт, конфету за конфетой уминая. И в этом молчании Денису неловко, но хорошо.       — Так значит, звёзды? — шепчет Саша невнятно из-за набитого рта, глаза стараясь не смыкать. — Зачем?       — Не знаю, — почти честно отвечает ему молодой человек. — Мне кажется, что в них моя свобода заключена. И ничто боле не может мне её дать. Почти ничто. Кроме…       Горячо посапывает ему в ложные рёбра мальчишка. Кровать у Дениса, видимо, сладковатое поле маковое, белое, вразрез с представлениями. Почему маковое, думается ему? Потому что Саша засыпает так же быстро, как Элли, идущая к своей мечте вернуться домой. Он кусает губу, в шоколаде испачканную, вот бы мечта Саши и это белёсое поле, на котором он уснул, были тождественны.       Спинка кровати упирается в шейные позвонки — не пережало ли вену какую или артерию, а то у Дениса кружится голова. Головин ноги их спутал — не пошевельнуться. Какая-то мошкара укусила прямо в указательный палец, и он расчёсывает до крови, палец пульсирует и ноет, но продолжает чесать. Зудит и не даёт забыться, но Денис смотрит в звёзды на потолке, губы облизывает, хрупкого мальчика к себе притягивает, пока тот спит, дышит шумно, опаляет жарким дыханием бок. Пока Саша рядом, ничто в мире больше не существует.       

Антон никогда не узнает, от чего так угрюм был Лёша в то утро. Потому что брат никогда не расскажет ему, что видел, как в ранний час Саша покидал комнату Дениса Черышева, и столкнулся с ним в коридоре, взглядами пересёкся, и понял всё вмиг. Он невнятно расскажет про то, что уступил в игре испанцу. Антон поверит, так и не поняв, о чём идёт речь. Да он и не способен — он просто не знает, что Денис один из немногих не играет в приставку.

      

А Алексей никогда не врёт.