звёзды на потолке

      Невзначай брошенные тренером слова во время утренней пробежки, когда уровень концентрации у каждого второго футболиста на нуле, так и остались бы неуслышанными, если бы Фёдор Смолов не потёр коварно руки, предвосхищая ночь, что он наконец проведёт в компании своей девушки и бокала прекрасного алкоголя, и не стал бы уж больно резво нарезать круги по полю. Тогда к разговору о предстоящей домашней ночёвке подключились остальные ребята. Новость о том, что Черчесов в заключительные сборы отпускает на одну ночь домой, разлетелась по сборной и взбудоражила умы игроков.       Каждый семьянин уже спланировал свой вечер, втайне заказал билеты в кино, дабы сводить детей, которых в последний месяц видел не так часто, как обычно, и предвкушал, как вечером обнимет наконец супругу. Те, что не успели обзавестись семьёй, либо звонили родителям, чтобы те готовили их любимые блюда и расстилали детскую старую кровать, либо писали друзьям, чтобы с ними завалиться в клуб и проторчать там всю ночь, о чём пожалели бы следующим утром.       Денис в наушниках бежит семнадцатый круг, когда пыхтение тяжёлое ему за спиной слышится. Он оборачивается — Саша, заспанный и совершенно неподготовленный к пробежке, пытался его нагнать, стесняясь окликнуть.       — Ты слышал? Денис… Господи, помилуй мои лёгкие… Ты слышал это? — Черышев сбавляет скорость, а потом и вовсе останавливается, дожидаясь, когда отдышится парень. — Черчесов домой отпускает на ночь, когда матч с Турцией отыграем.       Прыскает от этого Денис, не забывая о том, что дом его в Испании, до куда мало одной ночи, чтобы доехать. Он вдруг вспоминает о девушке, что паутину с переписки их, наверное, снимает и ждёт не дождётся, когда он ей напишет. И холодеют пальцы от осознания так, что Саша теплее кажется, а он ведь до одури ледяной.       — Ну и что с того? — Денис вновь набирает скорость и оставляет удивлённого Головина, неготового к тренировке, за собой.       — Денис! Да такое раз в столетие происходит! Денис! Саламыч вряд ли позволит такое ещё раз! — но кричит в спину, хотя его уже не слышат; пронзая угрюмым взглядом Черышева, мальчишка супится обиженно и уходит.       Вечером, сидя в общей комнате и дочитывая второй том космической сказки, Денис находит себя прожжённым чьим-то взглядом. От этого читать почти невозможно, потому что буквы складываются в призыв: «Оглянись». Саша энергично по джойстику пальцами долбит, но в экран не смотрит, проигрывает Дзюбе всухую и получает подзатыльник. А смотрит на Дениса, немного обиженно и вызывающе.       — То есть тебя эта новость вообще не заинтересовала? — гнусавит Сашка, подсаживаясь ближе, без особого интереса подсматривая в книгу — вдруг там что-то про него написано.       — Так, а куда мне ехать? — разводит руками и отбрасывает Дугласа Адамса подальше, забывая закладку подложить. — Это у тебя, может, родители где-то здесь живут, а я-то из стран далёких и заморских. Поэтому я тут останусь, буду просиживать эту невероятную щедрость здесь.       — Я тут просто подумал… — Саша морщит нос и оглядывает комнату, где они сидят; пахнет дешёвым средством для мытья пола — хлорка и химозный ароматизатор с лимоном; так сильно бьёт в нос явно искусственный цитрус, что слезятся глаза. — Я один живу, особо не горю желанием провести несколько часов в пробке, чтобы потом сидеть в квартире один и жевать чипсы, пялясь в телик.       — А родители? — спрашивает Денис, начавший догадываться, к чему ведёт парнишка.       — Они у меня в Калтане остались, — щёки его слегка розовеют, и он продолжает робко. — Может, мы поедем ко мне?       — Что, пытаешь затащить меня к себе в постель? — пародируя интонацию Саши, смеётся Денис.       — Хотя бы в квартиру. Она у меня выглядит гораздо лучше, чем… это. А ещё я разрешаю курить у себя на балконе, не ныкая при этом бычки, — как бы в довесок к плюсам сказал Саша, не подозревающий, что невозмутимая маска Денисиного лица скрывала восторг от предложения.       — Только если такси и пиво за твой счёт, — бросил он, уходя из комнаты, покидая довольного Головина, оставшегося в комнате наедине с приставкой.       — Пиво? — но вопрос Саши остался без ответа.       Улыбкой одаривает в ответ игривому блеску переливающихся оттенками синего звёзд, дарующий веру в завтрашний день. Убаюкивает стрекотание сверчков и трепыхание нежных крыльев бражников над головой, подушка топит в себе, и Денис как никогда раньше уверен, что предстоящий матч пройдёт лучше предыдущих.       Станислав Саламович, по-отцовски ероша волосы Самедова, улыбался, более-менее довольный исходом матча. А может быть, просто также, как и футболисты, предвкушал ночь дома. Однако улыбка его, окружённая знакомыми каждому складками, не пугала, как раньше. Тренер смотрел в принесённый журнал и задумчиво хмыкал, оглядывая столпившихся вокруг него футболистов. Усы его живо ходили над губой, когда он, причмокивая, помечал тех, кто уходит. Но вдруг его глаза зацепились за кого-то из списка, он нахмурился, а после громогласно воскликнул:       — Кутенин!.. — было закричал он, но запнулся, уразумев, что оговорился, и продолжил ещё более громко. — Тьфу, чёрт бы вас побрал! Кутепов! Зобнин! Где носит этих балбесов? — двое, пробиваясь через толпу, окружающую Черчесова, старались как можно быстрее оказаться напротив мужчины; когда же он увидел их, то уже тише задумчиво продолжил. — Дорогие мои, а что это вы решили остаться в центре, а?       — А что, нельзя что ли? — дерзко выпалил Рома, видимо, ещё не ощутивший на собственной шкуре весь гнев Станислава Саламовича.       — Допустим, можно. Да вот не знаю, что и думать на ваш счёт. У меня даже молодые пацаны без семей отгул просят, а вы, дорогие мои, мужья своих жён, отцы своих детей, одни из молодняка остаётесь здесь.       — Ну мы… Мы-мы-мы того…       — Чего — того? — нахмурившись и состроив свою самую строгую гримасу, спросил Черчесов.       — Понимаете, — уже не так смело начал Рома, испуганно глядя в сторону Ильи. — Мы на жён и после чемпионата посмотрим. Илюхина, вон, вообще уехала из города, а моя и не знает, что можно домой…       — Внятнее!       — Понимаете, — вступил Илья. — Чем меньше людей, тем больше шансов зарубиться на всю ночь в Фифу, не вступая в идиотские перепалки по поводу джойстиков.       — Оглоеды, — задумчиво протерев свои усы, проворчал тренер. — А дома вам не играется?       — Дак дети, Станислав Саламович, — взмолился Зобнин, глазами бегая по лицу мужчины. — Вы, если хотите, можете нас днём погонять, только дайте здесь остаться!       — Ага, сейчас же! А я по-вашему, что, не заслуживаю отдыха? — Рома и Илья угрюмо повесили головы, готовые сдаться, но Черчесов продолжил мягче. — Ладно-ладно, оставайтесь. Только при условии, чтобы я приехал и мне не выдали счёт за ваши выходки, иначе я живо вашим жёнам смс-ки настрочу, поняли меня? Вот и славно! — Станислав Саламович отдал кому-то журнал, хлопнул в ладоши и весело воскликнул, от чего футболисты вздрогнули. — Ладно, дорогие мои, я желаю вам всем провести отличный вечер. Только чтобы не нарушали режима питания! И чтобы завтра мне не прилетели статьи о том, как вы просираете свои деньги в клубах, как Мамаев и Кокорин, всем ясно? Тёма, твоё мнение о Кокорине мне совершенно не интересно! Всё, п-шли все вон отсюда!       Шелест дождя ему слышится даже в здании, за толстыми стенами бетонными, потому что дождь — это то, что внутри Черышева было долгое время и приелось, даже сейчас, когда он улыбается солнечно и тепло, внутри всё равно сыростью пахнет и слякотно. Но это пройдёт, он уверен. На дрожь мелкую Дениса пробивает промокшая футболка и холод в лифте. Саша смеётся из-за стука собственных зубов и проводит рукой по мокрому ёршику волос, капли летят в разные стороны, а Денис отскакивает от них. Заливистый смех ударяется о зеркала и заражает Черышева.       Саша с замком справляется плохо — уж позабыл, как открывать собственную дверь, Денис от этого жмётся к стене холодной в поисках тепла, но не находит. Ему в лицо прилетает футболка сухая. Головин свою ему даёт; от неё порошком пахнет и совсем немного Сашей, стирка не всё выела. Запах еле уловим, но голова уже закружилась. Ударяет в нос морской ветер и океан бушующий. Ему уже некуда вдыхать, лёгкие кончились, а он хочет ещё. Утонуть в этой воде. Его греет не тёплый хлопок, а осознание того, что Саша сейчас буквально повсюду.       Звенят бутылки пива, охмеляют звуком заигрывающим. Телевизор включён для фона, так тихо, что даже стук стекла о поверхность стола заглушают его. Денису хватает беглого взгляда, чтобы понять — поистине квартира Саши. Такая же угловатая и холодная, как он сам. Барная стойка, совершенно неуместная, с острыми, опасно выступающими углами; кофейный столик, путь неудобно преграждающий, усыпанный пятнами от кружек; стеллаж с комиксами и стаканами из-под кофе; абсолютно неловкая, геометрическая стенка под телевизор, в ней приставка, коробки с играми и джойстики. Если бы у квартир был свой психологический возраст — ей было бы двадцать два, ведь она точная копия Саши Головина.       — У тебя есть что-нибудь поесть? — бубнит Денис, чувствуя, как урчит в животе.       — Да, загляни в холодильник, поищи что-нибудь в отсеке для яиц, — пытаясь отыскать открывашку, бормочет Саша, предвкушающий вкус солода, не пробовавшийся им раньше.       — Что, кроме яиц, можно хранить в отсеке для яиц? — ворчит Денис, не горящий желанием готовить глазунью; однако отсек был пуст, как и весь холодильник, лампочка ярко освещала замечательное ничто, в одном из лоточков лежала визитная карточка. — И что, ты мне предлагаешь съесть визитку пиццерии?       — Кусок идиота, я предлагаю тебе заказать пиццу.       Дожёвывая свой первый кусок, Денис смотрел на худощавого Сашу, уплетающего третий подряд. Он измазался в соусе и жадно надкусывал очередной ломоть. Будто не Черышев проголодался.       — Ты, прости меня, с таким аппетитом как вообще позволяешь себе оставлять холодильник пустым? — Денис измождённо облокачивается на неудобную спинку стула и съезжает по ней под стол, вытягивает ноги и проказливо пинает Сашу.       — Я дома-то не был со сборов в Австрии, сразу в центр стартанул, так что нет особой нужды закупаться. Никто же не планировал, что нас домой отпустят перед чемпионатом, — молодой человек, уже слегка распалённый алкоголем, нервно стучал пальцами по столешнице, задумчиво глядя на Дениса.       — Ты чего?       — Я тут подумал просто… Помоги мне, знаю, что не должен у тебя спрашивать, а всё сам решить, но мне нужен совет, — парень бегло вытирается бумажной салфеткой, подобно Денису облокачивает на стул, и они переплетаются ногами под узким столом. — Я боюсь, что выберу не тот клуб для перехода…       — А кто за тебя борется? — перебивает его Денис.       — Ювентус, Челси и Монако. И мне так страшно сделать неправильный выбор.       — Саш, когда за тебя борются такие клубы, сделать неправильный выбор невозможно, — Денис делает глоток и внимательно смотрит на Головина, не очень довольного таким ответом. — А если серьёзно, то первое, на что ты должен обратить внимание, это место в основе. Тебе 22, тебе нужно играть, а не протирать лавку. Так что если тебе клуб не гарантирует этого, то отбрасывай их. Лучше не в самом именитом клубе играть, чем не играть в известном. Понял меня?       Делая несмело глоток, Саша кивает, взгляд у него вдумчивый, он будто не хмельной напиток на языке распробует, а слова Дениса. Саша кладёт устало голову на стол, руки вытягивает вперёд, вздыхает измученно и закрывает глаза. Денис не может не потянуться, потому что ладонь его и волосы Головина — магниты, противоположно заряженные, противиться бесполезно. Саша глухо и пьяно смеётся в столешницу от того, как пальцы Дениса растрёпывают короткие жёсткие волосы.       Денис не гадалка, но Саша сидит слишком близко, чтобы не прочитать его прошлое по линиям на руке. Он ведёт пальцами трепетно по мягким складкам ладошки — тут кроется первый забитый гол, запах волос девочки, что ему нравилась, плакаты на стене, чужие губы на его губах, боль в коленке от первой травмы и слёзы проигрыша. Денис всё видит, потому что Саша такой наивный, детская книжка, Черышеву такое по зубам. Проступает гусиная кожа. Мальчишка смотрит на него, улыбаясь пьяно, и внутри всё новые звёзды пробуждаются.       — Почему ты не куришь? — Саша губу прикусывает и прищуривается, Денису жарко, потому что взгляд, пылающий только для него, сводит с ума, чёрные шторки зрачков широких раскрылись и выбили землю из-под ног.       — Я не взял с собой, — Головин хмурится и рот открывает, готовый задать вопрос очевидный, но Денис продолжает. — Если я не брошу курить, я не вывезу чемпионат.       — Я надеялся, что ты оценишь, как с моего семнадцатого этажа видны эти твои звёзды, — Саша пьяно кивает в сторону окна. — И я надеялся, что ближе увижу, как ты куришь. Я говорил, что мне нравится это?       — Пасмурно, — печально тянет Денис, игнорируя последнюю фразу и глядя в непроглядное полотно, прячущее созвездия; суждено ли ему до чемпионата увидеть такие манящие желанные звёзды?       В отражение смотрит в окне, пьяный мальчишка напротив него, глаза его на фоне неба свинцового, а звёзды в радужке заменяют те, что не видно на небосклоне. Огорчённо глядя на ночную перину, затянутую седыми тучами, Саша допивает свою бутылку пива. Он причмокивает, стараясь убрать с языка неприятную горчинку хмельного напитка. Его звёзды в глазах пьяные, Денису больше ничего не надо, честное слово, но Сашу не переубедить.       Он подходит к рабочему столу, тянет из принтера чистые листы и черкает на них звёздочки синим маркером. Заканчивается один лист — Саша берёт новый. Он встаёт на кровать, зубами отрывая клейкую ленту, прицепляет нарисованные звёзды на натяжной потолок спальни. Листы перекрывают друг друга, некоторые из звёзд скрываются под другими, но неважно — небо, красивое и по-детски примитивное, зажигается над кроватью Саши.       — Всё. Вот так лучше.       Денис смотрит на сотворённое и замечает, как вместе с опьянением от пива по телу растекается наслаждение. Он ложится на кровать, проглатывают его мягкие подушки, Саша пристраивается рядом, утыкается ему в рёбра, Денису как всегда трудно дышать от этого. Они смотрят в потолок, в соседней комнате тихо лепечет телевизор, шумит улица за окном, и непривычно хорошо.       — Зачем? — он не может отвести свой влюблённый взгляд от неба, гладит по спине Сашу, тот приподымается на локтях и смотрит серьёзными глазами на Дениса.       — Я думал, тебе понравится, — детские наивные звёзды освещают комнату, залитую липким городским сумраком, и лицо Саши, бессовестно счастливое и заметно опьянённое, он хмельным своим дыханием опьяняет сильнее, голова кругом идёт.       — Мне нравится, — Денис не думает, что это хорошая идея, но тянется к лицу Саши, в надежде на то, что он не оттолкнёт и не отодвинется; Саша упрямо смотрит ему в глаза.       От него пахнет пивом, Саша дышит нервно, предугадывает, что будет дальше, и покорно ждёт, когда расстояние, коим в физике пренебрегают, совсем исчезнет между ними. Дрожат ресницы, глаза бегают испуганно, Денис загнал Сашу в сети свои, поймал, не отпустит, ему практически некуда уже деться — только вперёд. Головин, по глазам видно, и сам рад быть жертвой.       Губы у Саши тонкие и изголодавшиеся, Черышев кишками это чувствует. Он не может закрыть глаза, потому что хочет видеть лицо, отражение своё на роговице от полутьмы, царящей в четырёх голых стенах, и звёзды, скорее всего, именно звёзды есть главная причина. Ему немного неловко от этого, Саша смотрит в ответ и щурится от того, как близко трепещущие ресницы Дениса норовят прикоснуться к его звёздам. Саша будто вмиг осознал, что Денис разглядел в радужке у него, отпрянул, посмотрел внимательно на губы — так цепанули они его, что он не отрывает взгляда, Денису от этого даже неприятно немного, ревностно — Саша, глаза у меня выше.       Саша жмурится, что есть сил, и жмётся к Денису, всем телом своим подростково-костлявым, руками, пальцами тонкими, холодными он на груди сминает футболку, сквозь ткань леденит кожу. Денис ёжится — кажется, холод добирается до сердца.       Пальцы его, непослушные доселе, цепкими стали, к шее Сашкиной, липкой от пота холодного, тянутся. Подушечками по коже нежной. Саша звук издаёт — не стон, но в нём ощущается тот кайф, что он получает. И поцелуй его скомканным выходит, потому что воздуха в комнате становится всё больше. Черышев тонет в синеве сумрачной, освещаемой лишь звёздами бумажными, в мальчике худощавом и в закипающем где-то в грудной клетке желании.       Будто не две бутылки пива осилил, он пьянее в разы от губ холодных и запаха, кружащего голову. Он под футболку пальцами сильными, рёбра пересчитывает и кожу ледяную согреть пытается, к себе притягивает. Мальчишка пытается вдохнуть, из хватких объятий вырваться, чтобы глоток воздуха сделать. Денис к пульсирующей жилке на шее хищно зубами припадает, щипает кожу нежную, дурманящую разум своим запахом, под ним Саша шипит от боли, а ногтями своими короткими, острыми в плечо впивается и шепчет невнятно на ухо. Денис разобрать не может, звуки в одно смешались — тревожный вой сигнализации машин, тараторящая о приближающемся конце света женщина из телевизора и стенающий Саша, ухо горячим дыханием опаляющий. Он только сердце своё и слышит, оно ему бешено по перепонкам долбит. Черышев совсем забывается, подкравшись так близко к своим мечтам. Он пальцами по телу скользит вниз, мурашки вызывая, резинка штанов противится, никак не хочет, чтобы её сдвигали, а Головина будто током бьёт от прикосновений.       — Я не могу… нет, — Саша упирается ему в плечи, отодвигается, что есть мочи в непослушных ослабленных руках, лицом утыкается ему в бок и дышит, будто загнанная лошадь. — Прости, нельзя сейчас… Я… Я хочу спать… Нельзя вот так, из-за пива, нельзя… Прости… Боже… прости, нельзя.       Денис принимает это спокойно, повинуется, сползает по спинке кровати ниже, облизывает губы, припухшие, и прижимает к себе ближе Сашу. Они лежат долго, Денис упорно смотрит в потолок, в звёзды слепящие, прислушивается к дыханию Саши и не узнаёт его. Он не спит, старается делать вид, что давно не думает о прошедшем, но в подреберье Черышеву стучится сердце, бешено так, что страшно, — мальчику валерьянки бы налить али пустырника, умрёт от того, что так сердечко в груди негодует.       Греет ноги свои холодные, длинные субтильный мальчишка о Денисины. Он ростом выше ненамного, но в три погибели сворачивается, чтобы обхватить Дениса полностью. И Черышев не замечает, как охладел тот бок, который Сашка облепил. До сердца озноб добирается, оно в груди бунтует — то удар пропустит, то наоборот разгонится. Денис тихо кашляет в темноте, всем телом содрогаясь, ему аритмии не хватало только. Черышева мучает диспноэ, патогенез не ясен, возможно, причиной тому звёздная пыль, осевшая в лёгких.       Денис отдал мальчишке холодному всё тепло своё, согреться под душем не может — вентиль горячей до максимума выкрутил (мало), он продолжает ощупывать себя, непривычно холодного. Саша спит, тёплый в кои-то веки, Денис надеется, что ему хватит надолго. Крутится под струями кипятка, бок оледеневший пытаясь отогреть, но после жалеет об этом — полотенца не у кого спросить, он просто сидит на краю ванной, абсолютно голый, пытаясь высохнуть, и лишь ещё больше замерзает. И Черышев понял вдруг, что ему не согреться никак, только если сердце сильнее разгонит кровь кипящую. А оно и гонит, сокращается бешено, Денис дышит быстро и зажмуривает глаза — когда это закончится? Почему с Сашей всё так сложно?       Он ложится вновь на место (не своё, но ему предназначенное), Саша на краю лежит, того и гляди, упадёт. Денис думает его притянуть, плеча касается, а оно бьёт током холодным, только и успевает руку одёрнуть, к себе прижать. Сколько, чёрт возьми, Головину надо тепла отдать, чтобы согреть его тушку? Денис пытается припомнить, сколько лет Саша на сибирском морозе играл, впитал, им стал, что не отогреть его. Кончиками пальцев по ранке на шее — не засос, укус полноценный, покраснела кожа, и запеклась кровь. Денис не помнит, как сделал это, и мальчишку нежного жаль за собственную страсть накопившуюся, дикую, вырвавшуюся наружу. Он никогда себя не умел сдерживать. Он жмёт сильнее на ссадину, парень стонет в дрёме, пульсирует сонная артерия, и совесть ноет в груди. По карману рукой хлопает, забыл, что бросает курить. А от себя так противно, что убить хочется, а сигареты — лучшее решение.       На утро листы, их звёздное небо, лежат на полу, скотч отклеился, ветер разнёс по комнате, Денис задумчиво варит унылый кофе, пока Саша молча жуёт подгоревшую овсянку на воде. Головин глаза прячет, от прикосновений шарахается как от огня и молчит (он, что, перекусил ему голосовые связки?). Молчит дома, молчит в дороге, молчит на тренировке. Молчит.       Кажется, Денис оглох.