звёзды на потолке

      Ему достаётся та же комната, что была и до этого. Зачем, спрашивается, он съезжал? Звёзды встречают его подтёртыми, но определённо можно различить на синем месиве острые вершины, не дававшие разрешения стереть себя, а может быть, просто не постарались уборщицы-убийцы. Одеяло забыло тепло тела, подушка взбита, разглажена наволочка, но созвездия ждали его покорно, когда он вновь ляжет на кровать, вперит в них свой взор и найдёт успокоение.       Наказанный чемодан ставит в угол, дочитанного Дугласа Адамса кладёт рядом с прочитанным когда-то Замятиным («Мы» наконец не одиноки), снимает с себя футболку и находит ещё одну. Сашину. Денис свою просто сверху натянул на чужую, а в номере к лицу прижал и весь запах, Головиным оставленный, впитывал, зажмурившись. И он не будет стирать её, пока она им самим не пропахнет, пока Денис это с горечью не осознаёт и не заплачет. Потому что это последнее, чем ему остаётся довольствоваться; потому что Саша продолжает хранить молчание.       «Я неприкаян был, — думает Денис, прожигая дыру в потолке, сквозь него наблюдая за мальчишкой, с ума его сводящим. — Из-за тебя у меня чувство дома внутри материализовалось. А я ведь привык без него жить. А у нас ведь нет министерства, что могло бы удалить его, вырезать этот дефект. А я ведь не просил. Зачем ты так со мной? Я ничего плохого тебе не сделал, зачем ты мне даёшь и отбираешь?»       Ответа не дождался.       Он утомился плыть, волны, бесконечно бьющие, вымотали его, руками невозможно шевелить. Он слепо плывёт вперёд, на скалы острые натыкается и тонет. Маяк был потушен чьими-то пальцами длинными с ногтями обкусанными. Заполняют воды океана лёгкие, он глотает без конца, уходит на дно беспощадно. В поту холодном просыпается, открыта балконная дверь, и мокнет узор ковролина от дождя. Он в кровати, где когда-то они лежали вдвоём, и нет ничего хуже, чем этот миг пробуждения.       Наверху топот стройный, ритмика угадывается на раз-два. Дениса скрип двери балконной над головой с ума сводит. Он костьми лечь готов, клянётся, что Саша вальс над ним вытанцовывает, звёзды его топчет, те осыпаются на голову, порошат волосы короткие, редкие, от возраста и стресса лезущие. И Денис вслушивается внимательно, параноидально шаги считает — Сашины он распознал бы, будь глухим (а у него впечатление такое складывается на протяжении последних дней, вы же помните), и боится услышать чужие. Он их угадает. Пальцем в небо ткнёт, но будет прав — Лёша. Некому больше.       Но Саша танцует в гордом одиночестве.       Ему мальчишку больше не забыть. От рукопожатия, когда-то случившегося, мозги набекрень, он оставить пытался, а не вышло. А сейчас и подавно не получится, потому что Головин, бесчувственный, коварный, свой отпечаток оставил на губах (по правде же Денис украл его, но Саша же поддался). И всё. Из решений — похоронный марш иль белая рубашка с застёжками на спине. Потому что Саша Головин — это диагноз, личная аддикция Дениса. С ним либо жить, либо умереть без него.       Топот до сих пор слышится над головой, и для Дениса очевидно, что пора покупать костюм на чёрный день, писать девушке, чтоб начали высаживать цветы, что на его могиле будут вянуть.       Ему завтра на тренировку, осталась неделя на восстановление и оправдание чужих ожиданий. Денис скулит от боли щемящей, за сердце хватается и скрипит зубами. У него ведь и улыбка такая ровная от того, что он зубы истёр друг об дружку. Он искусал до крови и раздражения верхнюю губу, думая о том, как завтра смочь повернуть ручку и ступить в коридор. Только если оставить себя здесь. Не того себя, что в футбол умеет играть, а того, что в себе зажимается и на звёзды надежды возлагает. Как Саша Головин своего внутреннего мальчика спрятал, сделать также. Он ритуал проводит, который сургучом залепить должен выход для апатии, — сигареты сжимает в руках, крошит табак и сминает бумагу нежную. Он обещает себе — получится. Он обещает себе — не закурит больше (не до конца ведь честен, ещё пачка в куртке из аэропорта осталась, купленная с той самой целью — себя обдурить).       Получается. У того Дениса, что в футбол играть только и умеет, живёт этой игрой, мячом перед ногами и криком тренера в спину. Он дышит поверхностно — чтобы вишня, поселившаяся под лёгочной плеврой, не дразнила. До воскресенья он доживает, пробегая километры в состоянии аффекта от боли, что оторванный кусок кровоточащей души оставил. Он пролёживает дни в комнате, спит беспробудным сном, чтобы в свободное время о лишнем (о Саше) не думать, чтобы писк в ушах от тревоги постоянной (от взрывов, из внутреннего мира доносящихся) заглушить. Он спит и чувствует, что конец спокойной жизни близок. И Денис без понятия, что с этим делать.       Всё меняет бутылка воды, так некстати закончившаяся, лифт, что вызывает Рома Зобнин, и грузный топот тренера, доносящийся откуда-то поблизости. Черышев проклинает сухость во рту и кулер, что так медленно набирает воду, когда становится свидетелем того, как Илья Кутепов застревает меж лифтовых дверей.       — Станислав Саламович! Станислав Саламович, подождите! — Кутепов, заметивший проходящего невдалеке тренера, было побежал к нему, однако был зажат дверьми лифта, а спустя недолгую борьбу и неловкое лепетание Ромы изнутри, всё-таки вырвался наружу.       — Что, Илюша? — ласково пробормотал ещё сонный Черчесов, явно намеревавшийся начинать сегодняшнее на удивление тёплое утро выходного дня с миски каши овсяной и кружки кофе, а не конфликтов; он широко зевнул, пока Кутепов бежал по коридору до него, стараясь игнорировать развязавшийся шнурок.       — Можно в лес? — выпалил на одном дыхании парень, будто в магазине у отца попросил игрушку особенно дорогую; тренер рукой смял рот свой большой и посмотрел внимательно на игрока.       — Зачем? — спрашивает главный тренер, лицо его принимает тревожный и непонимающий вид.       — Да я думал устроить Роме прогулку романтик в стиле подростковых фильмов о любви, — выпалил Илья с максимальной серьёзностью на лице; мужчина опешил, зыркнул на плетущегося позади Зобнина, которого лифт успел довезти до первого этажа и вернуть обратно. — Ну так что, можно?       — Илья, а если серьёзно? — настороженно спросил Станислав Саламович.       — А если серьёзно, то я надеюсь, что мы набредём на медведя, он убьёт меня и прекратит мои мучения, потому что с больным зубом я уже не могу жить.       — Господи, а ты просто не мог дойти до Эди… тьфу… Эдуарда Николаевича?       Денис притих, прислушиваясь к разговору, а когда прозвучало знакомое имя, хлопнул себя по лбу, привлёк внимание Ромы Зобнина, который помахал ему приветливо рукой, пока странный разговор тренера и футболиста продолжался. Черышев вдруг вспомнил, что с тревогой (а её куда-то надо было срочно девать, иначе тренировки скоро прекратятся, потому что игнорировать шум в ушах будет невозможно) поможет справиться именно врач. Он оставил в покое кулер, но решил дождаться окончания разговора, потому что тот показался ему слишком странным, чтоб упускать возможность посмеяться.       — Он сказал, что стоматология — не его прерогатива, — от этих слов Черчесов поражённо выпучил глаза на Илью, тот в свою очередь активно закивал       — Ну я покажу Эде, что есть его прерогатива, я покажу ему… — бормотал тренер, зло пыхтя, по его виду можно было понять, что у Ильи всё-таки получилось подпортить утро. — Сейчас Слава придёт, и мы разберёмся с твоим зубом, не волнуйся. Но, Илья, запомни, медведь — это крайний случай, — мужчина пальцами своими толстыми что-то неловко напечатал, периодически поглядывая на футболистов. — Короче, я устрою тебе стоматолога, идите, завтракайте.       Илья кивнул благодарно и пошёл в сторону лифта, прихватив с собой под плечо Зобнина, однако тренер ухватился за руку второго и потянул на себя, махнув Кутепову идти дальше.       — Ром, не ходите в лес, мне не нравятся все эти его мысли.       — Да Вы не волнуйтесь, он просто шутит, — посмеявшись, махнул Роман, успокаивающее похлопал по спине тренера и посмотрел самым убедительным взглядом; Станислав Саламович недовольно повёл усами, но предпочёл поверить, рассчитывая провести хотя бы оставшиеся часы в спокойствии.       «Надеюсь», добавил Рома негромко, провожая взглядом уходящего Черчесова, и поплёлся в сторону Ильи, покорно ждущего у лифта.       Сложно игнорировать второе «я», что ты запер в одной комнате с собой, если оно на кровати твоей сидит, пока ты дремлешь мирно. Денис просыпается от того, что под одеяло задувает, он проверяет его усердно, но прореху найти не может. А сквозняк сдувает, сложно справиться с потоком холодного воздуха.       Он мечется по комнате, ищет дыру, пока не понимает, что дыра эта — в нём, в том месте, где он часть себя отщепил, отрезал, оторвал. Он смотрит через два стекла, как сыпется за кромкой леса чёрного красное солнце, потух свет, лопнула проволочка огромной лампы. Зашторивает окна прозрачной тканью, чтобы хоть как-то отрезать себя от катастрофы снаружи.       Денис, что рядом с ним сидит, кожей своей бледной дрожь во всём теле вызывает, ногтями синюшными в ранке на коленке копается. Пробраться обратно внутрь пытается. Слишком слабая оболочка у Черышева, чтобы не получилось это. Именно в тот самый миг, когда Денис вновь один в своей комнате, когда уязвим, с этажа выше слышится смех. И это как с танцем — он не знает, чей это, но догадывается. И ненавидит себя за то, что вслушивается в него. Миранчук.       Есть несколько весомых причин плакать в три часа ночи. Денис после чемпионата бросит футбол, откроет свои семинары и будет вещать бедным влюблённым о том, что убить себя — лучшее решение. Однако. Не забывайте перед этим пореветь в три часа сорок семь минут ночи.       Теперь о причинах. Денис вдруг чётко осознаёт, что видит мельчайшие частички, пепел перламутровый, когда выдыхает особенно усердно. Через дыхательные пути душа рассыпается, врача, срочно, и семь кубиков Головина внутривенно. По кубику на каждые десять килограмм веса и сотню расстрелянных в лоб нервных клеток. Какой-то странный геноцид. Человек, над ним живущий, нейроны то в камеры газовые, то под огня струи.       И из-за этого руки трясутся, сами собой тянутся к пачке сигарет.       А это его страсть. Он курит от боли в правом желудочке, и слишком усердно мигрирует водитель ритма. И слёзы проливаются от собственной слабости и бессилия — обещал же себе, что не будешь курить, во что же ты превратился. Горькие вишнёвые, что он выбросить не может, а значит, никогда не сможет отпустить. Денис обманывает себя, так рьяно, что верит.       И это тоже причина для слёз. Говорить самому себе, что сможет себя пересилить, и знать, что нет. Это совесть душит, кислород на нуле.       Денис забивается под подоконник, кутается в штору шифоновую и курит, чуть не прожигая тонкую лоснящуюся ткань. На самом деле, он плачет из-за Саши. И все причины из-за него.       Денис синей ручкой вещает на коленке своей растерзанной салфетке с кофейного столика, что это его программа — страдать от милых мальчиков, чьи сердца ему не принадлежат. Он бессилен перед ней.       Облокотившись на ножку стула, впивавшуюся в позвоночник острым ребром, болью пронзающую, Денис засыпает, уткнувшись головой в стену. Из двери балконной, что он забыл закрыть, задувает ночной мороз; его ноги, вытянутые вперёд, прямо в проходе лежащие, замерзают практически сразу. Он просыпается от того, как трясётся его собственное тело. Руками себя ощупывая, Денис приходит к выводу, что температура колеблется в районе тридцати восьми, озноб бьёт такой, что ему не встать. Тело его горит. Он встаёт и на ногах негнущихся пытается дойти до двери, от боли в коленях выдыхается, к двери лбом прижавшись, думает — остаться здесь умирать или Эдуарда найти, чтобы он пилюлю ему волшебную дал. Лифт ему показывает парня осунувшегося, с щетиной трёхдневной, красный тусклый огонь из-под кнопок круглых того же оттенка, что лопнувшие капилляры в глазах. Он выдыхает туго горячий дым из лёгких — прожарился изнутри от пылающего сердца.       Из-за ломящей боли в суставах стучит слабо, нормальный человек не расслышал бы, а Эдуард открывает тут же, будто ему позвонили и сообщили, что будут гости, у него и чемоданчик с лекарствами горькими наготове. Денис вваливается без приглашения в номер, припирает стенку тонкую и прижимает к груди колени, чтобы они препятствием для сердца, убегающего без спроса, были.       — Что с тобой?       — Я не знаю… Я не знаю. Понимаете, — он шумно сглатывает и, слёзы страха пытаясь сдержать, громко шепчет, сильнее кутаясь в кофту, что успел прихватить (но она не делает лучше), — я вижу, как рушится мой мир.       Безуглов трёт устало переносицу и сочувственно качает головой, в свой чемоданчик волшебный лезет, упаковку достаёт глицина уже знакомого. Отмеряет таблеток семь, а потом смотрит на Дениса внимательно и передумывает — просто в руку пачку суёт.       — Всё ясно, Денис. Не волнуйся, — доктор ободряюще ладонью своей тяжёлой по плечу хлопает, руку протягивает, чтобы помочь подняться. — Это просто страх.       — Вообще-то, мне кажется, что у меня температура, — Денис себя ощупывает вновь, однако рука Эдуарда через толстую ткань ночной футболки кажется ещё горячей, чем он сам.       — С чего это ты взял? — доктор своими адски горячими ладонями ко лбу притрагивается, по рукам скользит, непростительная близость. — На самом деле, ты даже холоднее, чем я. Прими горячий душ, ты замёрз. Небось опять забыл закрыть дверь балконную?       — Да, забыл, — вторит ему заворожённый Денис.       — Не беспокойся. Тебе надо отоспаться. Я предупрежу Стаса, чтобы тебя не трогали. А завтра, как позавтракаешь, подходи ко мне, я выдам тебе другое лекарство. Это оставь себе, по три таблетки после приёма пищи.       Раз так, то Денису суждено умереть на своей кровати в полном одиночестве? Глицина сладкие под языком рассыпаются, и кажется, что самовнушение успокаивает Черышева. Он в лифте не смотрит на себя, противен стал. А в номере тут же к двери — закрыть её поплотнее.       Откуда Эдуард знал о том, что он забывает закрывать балконные двери? И кровь разносит панику, кончики пальцев на ногах уже получили свою дозу. Денис в страхе смотрит за шторку прозрачную. Есть наблюдатели, или это лишь умопомешательство? Он успокаивает себя, ещё себе таблеток в руку насыпает и под язык. Не думай. Да, странно и страшно, но если хочешь заснуть, не думай.       От паранойи и сухого кашля Черышеву лишь страшнее покидать свою комнату. Даже балконная дверь закрыта, и он, откинув окно, курит в узкую щёлку. И мало звёзд над головой, он ручкой синей сначала по стенам маленькие вкрапления оставляет, а когда и этого мало становится, он рисует созвездия на собственном теле. У ручки острый конец, кожу режет больно, но не до крови, а лучше бы наоборот.       Мириады заполнили комнату, душу — нет. Он знает, что себе делать больно нельзя, но продолжает обкусывать безымянный палец; ноет сустав и посинела кожа. Но от ощущения, что жив, становится немного легче.       Безуглов смотрит на помарки на теле с тревогой. Оглядывает со всех сторон руки и даже находит маленькую медведицу за ухом. На рецепте пишет дозу, смотрит на Дениса, зачёркивает, пишет в полтора раза больше. А пациент, что скорее мёртв, чем жив, если мы говорим о психологическом состоянии, улыбается, потому что жгут кожу нежную чернила фиалковые. Эти звёзды ближе, чем Головина когда-то были. Они на Денисе прямо, ещё бы они заряжали его уверенностью.       — Я с ума с вами сойду со всеми! Все, кого в марте вёл, все поголовно активизировались, рецидив, блин, — прячет врач в руках больших своё лицо измученное, заспанное; рукой в пол силы накачивает манжетку Дениса, с надеждой глядя в пасмурное небо за окном.       — Что, не я один донимаю Вас? — усмехаясь, спрашивает футболист, стараясь спрятать лицо, не выдыхать горький запах вишни на Безуглова.       — Да все тут просто обезумели перед чемпионатом — у Жиркова психосоматика, я с его ахиллом с января маюсь, вылечили, забегал, приходит ко мне говорит: «Болит»; зуб у Кутепова, ну честное слово, я вообще в стоматологии не бум-бум, я травматолог, психолог, да хоть знахарка Ильинишна, но никак не стоматолог; ты со своим срывом, ну ладно, ты вроде пока не так плохо выглядишь, и хуже было; Миранчуков вообще пришлось отправить домой, чтобы в спокойствии отлежались, — Эдуард Николаевич хнычет как маленький ребёнок, смотрит неохотно на цифры и удовлетворённый проставляет показатели в табеле. — Мне мать их в трубку плакалась о том, что им совсем худо. Отпустил их при условии, что мама за ними проследит. Бедная женщина — сорвалась и ведь приехала. Дурдом.       — Подождите, а кто тогда… — запнулся Денис, поймал на себе вопросительный взгляд и попытался исправиться. — То есть ни Лёши, ни Антона не было вчера ночью в центре?       — Нет, ещё в субботу вечером отчалили. Сегодня во второй половине вернутся. Господи, ну за что мне это всё? Месяц отмучаюсь и в отпуск полечу.       — Да, не сладко Вам, хоть кто-то Вас радует?       — Рома Зобнин — расцеловал бы его! — спокойный ходит, ничего у него не болит, ни на что не жалуется. Ну и Головин. Он вообще молчит уже неделю, Черчесов, конечно, обеспокоен, да и мне стоило бы волноваться, что парень зажался в себе, но я ему прописал успокоительное, он дрыхнет круглые сутки, пока не тренируется.       Денис вспоминает танец, что над его головой развернулся и смех вчерашний. Значит, показалось. Не ясно, правда, хорошо это или плохо? Галлюцинации — вещь отвратительная, смуту внутри поднимающая. Не один Эдуард сходит с ума в этот час. Но Черышев решает списать всё на паническую атаку (да она и есть виновница) и продолжить тренировки.       В узком коридоре приятно холодно, а тень скрывает всеобщее волнение, которое они стараются игнорировать, каждый по-своему. Прижав к себе слишком близко трясущегося от мандража Рому, с такого расстояния можно наблюдать, как глаза у Ильи бегают нервно, а адамово яблоко ходит туда-сюда, он поднёс к носу ватку с нашатырным спиртом, криво улыбнулся, тыкнув неприятно пахнущей вещицей в лицо взволнованному Зобнину. А Денис футболку Сашину выжал бы, запах его свежий, ветер в лицо холодный, солоноватый с привкусом свободы, чтобы уверенности себе придать; тот запах, с которым он день провожает и встречает; чтобы сидеть за спиной тренера, ждать своей очереди. Саша плетётся за Антоном, бормочет тому в шею что-то неслышно и косится на Лёшу. Тот игнорирует. Лизнул взглядом и Дениса, кратко и холодно. Как он только и умеет. Игра в молчанку продолжилась, Саша не прекращает изображать мутизм аки ребёнок вредный, треплет нервы врачу сборной.       Он и его шаг через себя сидят визави. Черта белёсая и слово тренера — и они уже одно целое. И нашатырь не помогает, а глицин закончился, и вообще-то это плацебо (Денис уверен в этом, что бы ему ни говорил Эдуард).       — Курильщик, как только Алан выдохнется, ты у меня на поле выйдешь. Так что, давай, иди разминайся, хватит просиживаться! — нервозно буркнул Станислав Саламович, не отрывая взгляда от игроков на поле и, видимо, замечая, что именно надо поменять в стратегии.       — Как долго вы ещё будете меня этим донимать? — проворчал Денис, поправляя свою маечку запасника.       — Всю твою никчёмную жизнь! — бодрее воскликнул тренер более радостно, когда мяч достиг ворот соперника, а после с улыбкой и тщательно скрываемой, но всё же заметной радостью в голосе добавил. — А ну п-шёл разогреваться!       Дзагоев будто услышал слова эти, свалился через двадцать минут на поле, и сердце Дениса забилось сильнее. Есть ещё возможность отказаться от участия в чемпионате? Но это в нём только параноик говорит. Приветливо шуршит под кроссовками трава зелёная, он ковыряет носком белую краску, хочется верить, что поле примет его. В глаза ему смотрит Головин, щурится, пытаясь разглядеть его лицо, смотрит сквозь — в душу; и звёзды его, в глазах живущие, Дениса-параноика усыпляют.       Между ними десятки метров, но Черышев уверен, что губы Головина складываются в незамысловатые слова, такие нужные прямо сейчас на краю бесконечного футбольного поля.       «Играй, я верю в тебя, играй».       У Дениса на шее так бешено бьётся артерия сонная, что в уши её пульсация отдаёт, что-то щёлкает в шее от перенапряжения — не так молодо его тело, как хотелось бы. Он находит себя в объятиях чьих-то, за спину смотрит и видит семнадцатый номер. Ему такое и не снилось, но определённо было бы лучшим сном. От Саши пахнет травой, кислым потом и немного им самим. В Черышеве будто батарейку поменяли — он готов бежать ещё. Но пока повременить, утонуть в руках худых, зарыться в плечо и чувствовать, как ласково гладит голову чужая рука, пока их двоих в своих медвежьих объятиях сминает Дзюба, как бы отрезая от остального мира.       Пытаясь влиться обратно в игру, он между делом смотрит в небо (и до этого делал это, но не замечал), а над головой играются блеском жемчужные звёзды, крупные, разбросанные чьей-то неаккуратной рукой по ткани чёрной, бархатной. Ладонь Саши ещё на плече, и он уверен, что это она меж пальцев катала шарики небесные, выбирая место, куда бы их пристроить.       Ему от того второй гол и даётся, что на периферии Головин маячит, а сердце в груди клянётся, что поможет. Он вновь в высь — шепчет звёздам спасибо. Благодарит небо чистое, что позволило увидеть себя, а звёзды — что сияют.       Саша молчит, но улыбка, которой он одаривает в раздевалке Дениса, бесценна. Не нужно слов, чтобы понять, что настал тот момент, когда стрелка диаграммы скакнёт вверх, можно будет выбросить пачку Ричмонд Черри, стереть созвездия с потолка (его-то они послушаются). Улыбка — это вновь единственное, что ему требуется.       Мелькают в густом мазуте белые мушки, освещённые тусклым огнём его окон, краем глаза Денис видит их, читая следующий томик Дугласа Адамса. Попеременно смотрит — приключения Артура Дента, вакханалия за стеной. От этого чернильные буквы сливаются в месиво, ноги сами тянут на балкон. Денис противиться этому не может. Медленно разрастается луч света во мгле, пока Денис несмело выглядывает на улицу, где валятся и валятся с неба необъяснимо откуда взявшиеся снежинки. Ими усыпан пол. Денис на колени припадает, руки в море их запускает и смеётся тихо-истерично. Белые звёздочки, вырезанные в спешке, корявые. Детские. Он смотрит вверх, в свой потолок, чужой пол. Шлёпают голые ступни по поверхности, хлопает дверь, и прекращают в тот же миг лететь белые светила.       Черышев сгребает их, боясь потерять хоть одну (это будет невосполнимая утрата) и сбрасывает все на простыни. Мелкие бумажки помяты, изорваны частично, а он среди них — покоцанный собственными терзаниями и загонами, прижимает к носу футболку Саши. Среди дефектных он — центр. Свет выключен, а в комнате всё равно светло, потому что светится улыбка на лице и мириады бумажных звёзд, в которых он засыпает.       Денис в тренировочную олимпийку насыпал их в кармашек, чтобы рядом с сердцем их ощущать. Прижимает к коже, чувствует жжение от бумажек, пожар в кармане разгорается. Черчесов как-то зыркнул неодобрительно на жест этот странный, только Денису ясный, но вопросов задавать не стал. Вообще старался не критиковать его — два гола за матч это сильно. А хавбеку от этого некомфортно немного, легче через себя перешагивать, когда взор недобрый затылок прожигает. Но не попросишь же себя ругать.       И он верит, что именно маленькие подобия его надголовных светил помогли ему продержаться в матче с Египтом. А может, улыбка Головина, прищуренный взгляд его, лицо, что так близко. Он ради того и играл, чтобы в конце получить объятия. Саша обнимется ещё со всей сборной, по всей вероятности, но прикосновения к телу Дениса — особенные. Они руками берутся друг за дружку, пальцы сплетают, а он успевает вложить в ладошку вспотевшую, знакомую своими изгибами. Звёздочку бумажную. Чтобы Саша всё понял.       Как-то и Юра Жирков находит одну из таких звёзд в своих бутсах, крутит в руках бумажку потёртую и рассматривает внимательно. А поблизости Денис сидит, улыбается заманивающе и явно хочет начать разговор.       — Я так давно ждал этого момента, когда буду гордиться самим собой за выступление на таком уровне, — Юрий сонно потирает глаза (видимо, он просто не утренний человек) и скромно улыбается Черышеву.       — Уже предвкушаешь, как полетят предложения от топ-клубов? — пыхтит сквозь тугую улыбку-оскал Денис, усердно завязывая шнурки.       — Да какие там клубы? — лицо мужчины мрачнеет, слабая улыбка совсем исчезает с лица. — Мне почти тридцать пять лет, я уже стар для этого всего.       — Ну и что? Ведь дело в выступлении.       — Денис, как же ты не понимаешь? — Жирков горестно вздыхает, прекращает зашнуровывать кроссовки и смотрит ему прямо в глаза. — В следующей игре я вовсе не участвую. А после чемпионата я уйду.       — Как так?       — Я уже старик, износился на поле. Чем больше травм, тем короче твоя карьера, — мужчина встаёт на ноги, разминает ступню и морщится от этого («Ахиллесова пята Юры — его ахиллово сухожилие». — Иронично думает про себя Денис, но вслух не произносит). — Я два года назад осознал это: обычная рядовая игра, из тех, что не особо важны, а ты не можешь даже её вытянуть. И я понял, что конец близок.       — Я не понимаю, — мотает головой полузащитник и разглядывает с ног до головы старого знакомого; он лишь на семь лет старше, морщин на лбу — сколько ему десятков; плохие морщины — возрастные, а не от улыбок частых.       Щемит в груди от осознания — и его конец близок. Ему, «хрустальному», не долго осталось бегать. И он найдёт свою травму, что его на скамейку запасных отправит (а он разве сейчас не там?). Поэтому он смотрит на Юру, печального, потасканного, а видит себя.       — Я надеюсь, ты не поймёшь в ближайшие годы этого. Я откладывал, сколько мог. Но этот чемпионат уже прыжок выше головы.       И мысль эта навязчивая о себе не даёт забыть. Любая боль, что Денис встречает на своём пути, — это шаг к концу. Он привкус от разочарования ощущает в соке утреннем и в крови от разбитой губы. Теперь это его страх. Вдруг этот чемпионат не старт, как он когда-то мечтал, вдруг это тот самый прыжок выше головы. А он уже летит вниз. Но он не Алиса, Страна Чудес забанила его. Впереди только конец.       Денис смотрит на то, как печатает Саша ему сообщение, он долго этого ждал, время похоже настало. Он не позволяет себе курить, пока идёт чемпионат, он ведь порешил этот вопрос — пока Саша рядом, Денис забывает о пачке у себя в кармане. Но ему так плохо от поражения, от собственной ошибки, поэтому он не может оторвать руки от губ, причмокивает, делая вид, что затягивается, вдыхает обычный воздух.       «Я скучаю».       Кажется, должна стоять ремарка — «печатается без ведома автора». А кем же, резонный вопрос? Денис хочет верить, что сердцем.       «Приходи».       Саша не мог знать, что дверь открыта, но проходит без стука, сбрасывает гостиничные тапочки в коридоре и как медведь ползёт по кровати, утыкается в Дениса лицом и вздыхает. И вздох этот граничит с криком. Он одной рукой обнимает за шею, неудобно и больно Денису. Он терпит, потому что заслужил.       — Прости меня, — сдавленно шепчет Денис Саше в макушку, губами волосы цепляя.       Привыкнуть к победам несложно — хватит и одной. Но поражения воспринимать после этого гораздо тяжелее. Потому что это пощёчина; потому что будто снизу кто-то тянет на себя за ноги, а ты бессилен, на землю опускает и говорит: «Не зазнавайся». А Черышев облажался по полной, успел выплакать свою порцию по этому поводу, но главная вина его не перед собой, а перед Сашей, чьи ожидания он разрушил.       Денис привык не обращать внимания на собственные терзания, гораздо больнее смотреть на слёзы мальчика, что в Головине сидит. И он заслужил царапин от Саши, что он оставляет на коже. Заслужил за тот укус, болючий, определённо не исчезнувший быстро; заслужил за автогол, ноющий порезом на диафрагме, больно вдыхать. И гол этот он только потому и допустил, что на Сашу Головина, к Лёше придвинувшегося, смотрел, как он говорил ему что-то. С Миранчуком говорил, а с ним — нет.       — Что у тебя с Лёшей? — он спрашивает, потому что сложно сделать этот день хуже (но, видимо, Денис старается).       Молчания Саша своего не нарушает, лишь ладонь свою под хлопчатую футболку Дениса суёт. К коже живота горячей прикасается рука холодная, Денис вздрагивает и понимает, что не получит ответа, но надо согреть. И он поверх свою, пальцами сжимает крепко и греет.       Он видит лишь кончики пальцев другой руки, внутри съедает вопрос, и он пробует всмотреться сквозь них. Саша прячет свои узоры отпечатков пальцев, не даёт вмешаться в течение своей жизни и увидеть, какое место там Лёша Миранчук занял. И подушечки пальцев плотно к груди прижимает, футболка ощущает на себе косточки острые сквозь мягкие ткани. Денису становится ясно, что Головин отгадал его намерения, не хочет показывать всего, потому что знает, что Денис обязательно всё увидит.       Когда кожа нежная ладошки детской одной температуры с Денисом становится, он может выдохнуть и перестать трястись от холода пронизывающего. Саша лбом к груди припал, вмиг выскользнул из объятий и ушёл. Дверь тихо прикрыл, давление разрядилось, можно вдохнуть — запах Саши, смешивающийся с пульсирующим напряжением и разочарованием.       Денис съёживается в море одеяла и вдыхает запах, который успел отпечататься. Звенят звёзды над головой, подпевают плачу Черышева. Промокли бумажные белые карлики, под телом его сокрытые, вместе с его щеками. Он греет в своих руках холодный кусок пододеяльника, в мечтах своих представляя, что это Саша, жаждущий его тепла.       Но мальчишка жаждет чего-то другого. По ощущениям — смерти Дениса.