звёзды на потолке

      Булькает вишня в Денисовых лёгких, от этого он никак не может преодолеть несколько кругов и выдыхается на утренней лёгкой пробежке. Делая вид, что зашнуровывает бутсы, согнулся пополам и горло, что першит сладкой ягодой, прочистил. Первая тренировка после выхода из группы проходит на совести самих игроков, они выполняли стандартные упражнения в гордом одиночестве, изредка попадая под оценивающий взгляд Мирослава Ромащенко, приставленного главным тренером вместо себя. Все молча подчинялись указаниям пузатого мужчины, дожидаясь Станислава Саламовича, когда тот, изучив игры испанцев, объяснит им стратегию, которой они будут придерживаться. Пока внимание было не сконцентрировано на его персоне, у Дениса была возможность заметить последствия от курения и странной привязанности к Головину. Черышев бежал, перетерпеть пытался раздражение, что горло драло, смотрел на Сашу и чувствовал, как ноги несут его вперёд вопреки истратившимся силам.       И он качает насосом самым сильным, что имеется, уверенности концентрат, мальчишка не истощается. Денис, правда, упустил, что вместе с чувством, что Черышеву так важно принять, он и боль повсеместную обретает. В количестве пропорциональном. И место укола, куда капельницу медсёстры неаккуратные воткнули (кровь по трубке течёт из него, жидкость прозрачную, что Головин дарует, пачкает), почернело, болит. Денис расчёсывает, но от лекарства не отказывается. Он либо к боли привыкнет, либо та иссякнет (есть ведь ей предел, правда?). На это он надежды не теряет.       Сидя перед проектором и глядя на активную жестикуляцию Черчесова, он ловит на себе его колкий взгляд — вроде бы он на всех сразу смотрит, но — раз! — и укололо нежную кожу чужим взором. Черышев поёжился и попытался смахнуть неприятное ощущение, провёл ладонью по коже и обнаружил, что покрылся мурашками. Щёки вспыхнули от тесноты и тревоги, что полузащитника охватила, забурлил внутри сок вишнёвый, заставил закашляться. Он привлёк нехотя внимание, и Станислав Саламович оставшееся время смотрел на него, уже не скрываясь.       — У тебя есть какие-нибудь мысли по поводу игры, которыми ты бы хотел поделиться со мной? — поймал он его на выходе из комнаты; в темноте глаза мужчины недобро блестели от пробивающихся из-под штор лучей. — Денис?       Качая головой отрицательно, он покрепче сжал зубы, сглотнул сладкую слюну и понял, что всё плохо. Если главный тренер советуется с человеком, которого до последнего не хотел включать в команду, то он отчаялся. У них пять дней, чтобы понять, как действовать. Черышев захлёбывается в кашле и думает, что самое время готовиться к вылету.       Денис переходит на кофе, горький без сахара, который он никогда бы не пил по собственной воле. Даже такой варят плохо в их столовой, а кофе-машинка выплёвывает в стаканчик жидкую грязь. Та только кислятину на языке и оставляет. Он переходит на горький кофе, потому что готовится к поражению (горькому). У него так всегда — заранее, если чувствуешь, что пропасть близко.       Вообще-то это очень глупо вести учёт того, что съедает на завтрак Головин. Глупо и по-детски. Конечно же Денис этим не занимается. По крайней мере заметки в телефоне не считаются. Это же так, от скуки. Однако список его говорит, что Саша третье утро подряд берёт тот же терпкий кофе, что и Денис, в скобочках он пишет, что выражается на лице у молодого человека, когда глоток сделан и горечь жидкая растеклась по вкусовым сосочкам. Обычно он морщится и закусывает сливочным крендельком, усыпанным мелким сахаром. Кренделёк, к слову, он берёт тот же, что и Лёша Миранчук. Занятная статистика выходит у него. И они с Лёшей взглядами встречаются и понимают вмиг, что оба это заметили.       Лёша на следующее утро завтракает лишь овсяной кашей и фруктами, вопреки своим привычкам, не берёт какао и оставляет нетронутой выпечку. Саша продолжает есть крендельки и запивать смольным кофе, прожигающим глотку. Как и Денис. Он не оставляет своих попыток приучить себя к горечи.       От взгляда тренера отчасти неуютно — он будто надежды возлагает на Дениса, а от них тяжелее бежать, давит на плечи груз. От этого чувство неприятное в груди — он сам в себя верить начинает. Без всякого Саши, чей эликсир горечью отдаёт. Черышев неотрывно смотрит в сторону Черчесова и видит, как тот слабо кивает. Как он должен понять с тех десятков метров, что их разделяют, что этим жестом мужчина говорит? Но Денис понимает.       Он запинается об собственный шнурок, сворачивается пополам, коленкой больно стучится в двери грудной клетки, наружу сладкий сироп льётся. Не вдохнуть, он глотку заполнил до краёв, Денис за горло хватается, прокашляться пытается, но своих тисков не разжимает едкая вишня. Рука Саши холодная по темечку скользит, отступает волна, он может дышать дальше. От уверенности Сашиной немного несёт отвратительным кофе, кусочки сахара скрипят на зубах, но вполне узнаваем вкус.       Он смотрит на то, как обнуляется циферблат его часов; пьянеет от вишнёвого вина, что бродит внутри него. Выписка его собственных возможностей говорит о том, что он способен выиграть матч и переступить через себя. Только лёгкие бы опустошить. Но как?       Перед Денисом шесть этажей. По его скромным подсчётам там примерно девяносто шесть попыток выжать лёгкие свои, вишнёвый сок нацедить из себя. Он делает резкий выпад, ступая на лестницу одной ногой, складывается так, что заточенные концы рёбер впиваются в нежные мешочки лёгких, в отравленные и задымлённые, с явным намерением проткнуть. Денис выдыхает, пока воздух не заканчивается, пока вместо него, сладкого, изо рта вишня не потечёт, чёрная и липкая. И так девяносто шесть раз. И у Дениса на это только ночь.       Лбом к вспотевшему капельками окну, чёрной беспроглядной поверхности, затягивающей внутрь. Пред глазами искры игривые, бенгальский огонь кто-то зажёг — созвездия ему подбадривающе поют свои серенады. Он дышит тяжело, горячим дыханием опаляя окно ледяное, рисует на матовой плёнке узоры, пытается перевести на стекло неповторимый рисунок созвездий. Получается криво, но похоже. Черышев телом к трафарету этому припадает, отпечатать на груди старается, горячая кожа нежная жар многоградусный источает, и холод иголками впивается, боль тонкая под лопатками отдаёт, и он стонет тихо — окну и звёздам, чтобы слышали, что он делает ради победы.       В окнах напротив горит огонёк, шторы тёмные, шоколадные, скрывают пламя внутреннее чьё-то. Денис считает квадратики, потухшие сном и сверкающие в столь поздний час. Силуэт за той шоколадной дымкой смотрит на улицу, возможно, прямо Денису сквозь грудную клетку, прямо в негодующее сердце. Не разглядеть лица с такого расстояния, но Черышев уже досчитал. Сашина комната. Пока они стоят, обращённые друг к другу, в округе крошится вселенная, растворились поля, сожрал пожар леса, а они смотрят друг на друга, в своих светлых квадратиках уютных прячутся. Пока молочный шоколад комнаты мальчишки не потухнет, Денис будет стоять, глазами кусать эту сладкую плитку, что для него оставлена. Чтобы кофе не казался таким уж горьким, чтобы вера внутри возрождалась. Он наедается вдоволь.       В комнате своей вдыхает полной грудью, пустоту приятную ощущая (как же тяготила его липкая субстанция, в лёгких поселившаяся), позванивают приободряюще звёздочки надголовные, вместо будильника назойливого поднимут вовремя, чтобы он на тренировку успел. Он обещает им, что не проспит.       За ним плетётся Юра Жирков, плохо прячет свою боль, потому что очевидно, что он щурится от травмы своей ноющей, а не солнца слепящего. Изо всех сил убегает от него Черышев; от Жиркова и осознания, что и с ним такое обязательно будет через пару-тройку лет. На Юру нельзя отвлекаться, тогда напрасна та ночь, что он себя прессовал.       Денис к Саше намеренно не приближается (ему свою бы уверенность, что организм нежданно-негаданно начал вырабатывать, перетерпеть, привыкнуть), со стороны наблюдает. За руками, сплетающимися в рукопожатии некрепком, пальцы Миранчука враждебные, колются, не дают себя заковать. Опять в паре работают Саша и Лёша (Денису достаётся Марио, за нестранный факт того, что они понимают друг друга), одна ладонь другую сжимает сильно, но Лёша намеренно руку сбрасывает, брезгливо и обиженно, чем вызывает недоумение у Саши.       «Не делай так, Господи, только не сейчас», — молит Черышев. Алексей будто слышит, не сопротивляется больше. Не надо Головина лишний раз тревожить.       Саше нельзя было пить ту горькую жижу, что в себя литрами Денис вливал, — ему свой способ надо придумать, как разочарование потом в себе съесть, переступить через себя и играть дальше. Сквозь потянутые мышцы, сквозь запачканную в зелёной грязи футболку. У него оттого пенальти получается смазанным, неудачным (Денис со своего места это заприметил, порадоваться успел, но прежде испугался, что что-то не так с мальчишкой). Но кофе чёрный не может его светлую веру в себя запятнать, он, на поле выходя с готовностью проиграть, всё равно верил. Как не умел никто — как наивный маленький мальчик. И мяч пролетает под вратарём, вопреки всем ожиданиям. Он верой берёт, а не мастерством.       В раздевалке встречает Головина взглядом виноватым, прижимает к себе несмело и плачет тихо и без слёз. Саша впитывает за ним всё как губка, а Денис будто только плохое отдавать и умеет. Он крепче сжимает плечи чужие и просит прощения. Мальчишка молчит, гладит по спине и даёт напиться глотком победы. Счастья такого, что в одиночку не достичь. К ним стягиваются товарищи, руками своими оплетают как силки, кислород весь съедают (не беспокоится Черышев по этому поводу, потому что есть, чем дышать). К его правому виску прикоснулась чужая горячая кожа лба, Денис не смотрит, почему-то знает, что Лёша. В руках дрожит Головин, потому что захлёбывается в тепле, что источают они вдвоём. Передозировка.       Приобняв по-отечески разомлевшего и сонного от жаркой бани Артёма Дзюбу, Черчесов объявляет о поездке в ресторан и, не скрывая своей радости, ворошит по волосам Акинфеева, который скромно пристроился на диванчике. Черышев перерывает маленький чемодан в поисках костюма выходного. Долго это делает оттого, что за пачку зацепился нечаянным взглядом, двинуться не может — пленила, шепчет ему тихо чары. А он как змея от флейты заклинателя, очарован, не сдвинуться. Так и сидит, держит в руках пиджак праздничный, ощущает, как бурлит внутри вишнёвый сок. Тот сам собою образовался, видимо, взгляда одного хватает, чтобы нектар рекою лился.       Только терпкий запах хамона заставляет Дениса в эту секунду, что он занят привкусом вишни на языке, задуматься об Испании. Не той, что они обыграли, а той, откуда строчит свои смски девушка, мать слёзы проливает счастья и ругает во время матча отец. Той, где вообще-то дом. Квартира, чуть больше, чем четыре стены, собака любимая и знакомый матрас, в котором уже подмято место под изгибы тела. Так себе дом, но всё же. Он ощущает в тот же миг, когда вдыхает этот пленительный знакомый запах копчёной свинины, что душу готов продать за еду, которая ему осточертела когда-то. Пока скромно мямлят официанту его друзья, Черышев смело накидывает названия.       Томатный суп заканчивается слишком быстро, он, ложку за ложкой уминая, проваливался в Испанию, в квартиру родителей, где в летнюю жару царил полусумрак и холодная похлёбка была так кстати. Денис оглядывается по сторонам: вместо игроков сборной — приятели отца, заглянувшие к ним пообедать перед сиестой; вместо официанта, что как вкопанный стоит за спиной, — мамина старая напольная лампа, привезённая из Нижнего Новгорода; нет роскоши ресторанной — это уютная квартирка русских эмигрантов. Денис откидывается на спинку стула, растворяясь в придуманном мире, глоток красного делает и готов сплюнуть — он сладкое не жалует.       Мамин торшер жужжит над ухом о выборе десерта, растворяет атмосферу родительского дома, и Денис разочарованно глядит по сторонам. Остальные несмело пробуют блюда, пытаясь понять свои ощущения, но для Черышева всё ясно — ему мамины неумелые попытки повторить сложное испанское блюдо вкуснее кажутся, чем произведение искусства на его тарелке от испанского шеф-повара. И сколько бы он ни пробовал, у мамы лучше. Даже Кристина, что лет с пяти умеет гаспачо варить, с завязанными глазами и на время, никогда не переплюнет её. Ему оттого привкус чего-то русского на языке встречается, когда он это испанское блюдо ест. Потому что мама своей стряпнёй в нём что-то победила.       Саша скромно вилкой копается в заказанном блюде, ворошит брезгливо фасоль и недоверчиво смотрит на креветки. Денис давно расправился бы с несчастной паэльей, приевшейся ему в Валенсии, но Головин продолжает рыться в рисе, что ищет — неясно. Он каждый кусок запивает вином багровым, оно успело оставить свой след на его манжетах, и вряд ли он ототрёт кровавую родинку с рубашки. Превозмогая стеснение, Саша просит у официанта принести меню и берёт груши в вине. Он и их запивает принесённой Грамоной, и Денис, разомлевший на стуле от вкусной еды, наблюдает, как голодный мальчишка пьянеет на его глазах.       Усталость берёт верх, и Денис тихонечко дремлет на своём стуле, пока небольшие компании их стола восторженно шушукаются между собой, обсуждая победу. Они успели вдоволь нарадоваться в раздевалке, а потом и в бане, и на лёгкой пробежке, что им была устроена. На поздний ужин осталось лишь приятное чувство, греющее внутренности у солнечного сплетения. Культурный вечер заканчивается, как только Станислав Саламович, поднявшись с своего места, объявляет, что едет в Новогорск, где будет ждать их. Он просит выполнить указ — не напиваться сильно (у Головина уже этот пункт провален, он к четвёртой груше припал, и не оторвать) и быть не позже назначенного времени — двух часов ночи. Он произносит всё это с сытой улыбкой и добрыми глазами, но каждый понимает здесь, что не осмелится перечить главному тренеру. «В два так в два», думает каждый про себя и допивает очередной бокал вина.       Смолов, приобняв за плечо пьяненького Антона, пытающегося ему что-то на ухо заговорщицкое шептать, вещал Жиркову о пользе красного вина и стопки водки для суставов. Кажется, это подтвердили британские учёные и его язык без костей. На уловку эту, в спешке сплетённую Федей, клюют охотно, хоть понимают, что факт этот нетривиальный об учёных мозг, жаждущий продолжения, придумал. Но все с удовольствием обманываются, как Денис, ей-богу.       Кто-то садит его в такси, головой об косяк больно ударяя, чем заставляет продрать заспанные глаза и посмотреть по сторонам. Сквозь прикрытые веки и пелену дрёмы он узнаёт Рому, совсем немного захмелевшего. Он улыбался и тараторил кому-то про свои предпочтения в алкоголе и сырных закусках и «вообще-то сыр с плесенью это вкусно». Сквозь смех, который он не мог удержать, пытался пристегнуть Дениса, но тот остановил его и пристегнулся сам, попутно стараясь выяснить, что творится:       — Что происходит? Мы куда, Ром?       — Да Федя уболтал всех двинуть в какой-то там клуб, говорит, недалеко.       — Зачем? — промямлил Черышев, до сих пор не отошедший после ресторанной Испании и сна; он вгляделся в лицо водителя, которому было совершенно безразлично на свору нетрезвых футболистов, окруживших его машину.       — Отметить победу. Да ты не волнуйся, мы скромненько. Да, ребят? — за спиной у него пробормотали что-то заплетающимися языками (вино на голодный желудок — зло). — Всё будет тихо, шампанским обливаться не собираемся, так, скромно выпить, только в менее людном месте, уж больно центр города шумный.       — А я вам зачем? — недоумевал Денис, пытаясь заглянуть за спину Роме и увидеть остальных.       — Как «зачем»? Ты ж наш друг? Друг. А мы друзей не бросаем!       — Только если мы недолго, — сломался Денис, похлопывая себя по груди в поисках кошелька и телефона, но вдруг спохватился и не дал Зобнину закрыть дверь. — А где мой пиджак?       — Какой пиджак? А, на спинке стула который? — Рома вновь обратился к ребятам за спиной и тут же получил ответ. — Юра Жирков его прихватил, не волнуйся.       Под речитатив колёс, постукивающих от мостовых стыков, Дениса убаюкивало, поэтому к моменту, как они достигли пробки, он вновь спал, игнорируя копошение с задних сидений. Марио нервно что-то тараторит, обеспокоенно дёргает за рукав Илью, но тот не понимают, что он хочет сказать.       — Денис. Денис! Дени-и-ис, что говорит Марио? — кто-то из ребят толкает его в плечо, он ударяется лбом о холодное окно и недовольно мычит в ответ.       — Он просит, чтобы вы были потише, отстали от меня и дали мне поспать.       Молчание всё же наступило. Правда, недолгое.       — Простите, а можно, пожалуйста, у вас провод AUX попросить? — нарушил Рома царившую тишину в машине и вцепился в спинку Денисиного кресла, дёрнув его при этом за волосы; Денис проснулся.       — Только не…       — Не смей ничего говорить об Андрее Губине, — зло проворчал Зобнин, и в тот же момент из колонок послышался хит девяностых, которому Рома, не стесняясь, подпевал во весь голос.       — Всё, я не хочу никуда ехать, — пьяно канючит Илья с заднего сидения, Денис слышит сквозь сон, как нервно дёргает защитник за ручку в такт своим словам. — Я. Хочу. Выйти.       — Мы не можем. Мы на огромной скорости едем по городу, — стараясь угомонит друга, тараторит не очень трезвый Рома. — Прекрати дёргать двери, ты убьёшься!       — Поверь, этот факт меня очень даже устраивает, — чеканит Кутепов, пуще прежнего налегая на бедную ручку двери, игнорируя замечания хозяина автомобиля. — Простите, вы не могли бы разблокировать дверь? — однако эту просьбу водитель, к счастью, проигнорировал.       Подташнивает от манеры вождения и неприятной сытости, что давит на сердце. Денис упирается лицом в стену, проваливается в скрипучей, пошло-алой коже дивана, когда встречается взглядом с Жирковым, чьё лицо изображало тот же мученический вид. Он тянул из бокала газированную воду и молча кричал о том, что он совершенно не заточен под шумные клубы, такие тесные, что, кажется, на его колени уже уселась какая-то девица, наступила на больной голеностоп и была сброшена в пульсирующую под ритм музыки толпу.       Говорить не было смысла. Они перемигивались глазами, без слов понимали друг друга. Им бы вместе встать в очередь за значками «абсолютно не клубный человек», заказать такси и уехать вслед за таким же Акинфеевым. Юра так и делает, зовёт за собой в машину, пиджак поправляя на своих плечах, но Дениса тяжесть в животе прижала к стулу, а также мозг истерично бьёт в набат: «стареешь-стареешь-стареешь». И он отказывается. Сидит на тесном диване, ощущает, как о душу его нежную, ошпаренную, трётся посторонний человек.       Часы наручные ему показывают нули и единицы, двоичный код, но он в нём несилен. Прыгают и скачут под музыку клубную, не разобрать, сколько времени. Знакомые лица уже растворились, не видать никого из команды. Денис, прижавшись к стене, на улицу вываливается, продышаться бы, мысль усвоить, припечатать на корке мозга, что до Юры Жиркова семь лет, а они будто на одной волне. И это не есть хорошо.       На периферии маячит огонёк, то зажжётся, то вновь потухнет, скрипит колёсико маленькое в чьих-то неуклюжих пальцах. Денис прикрывает глаза, вдыхает запах городской, после дождя шуршит по-особому асфальт под шинами машин, бьющих зеркала луж. В отражении маячили огни окон, стройные мелкие созвездия. В миг скользнула молния фары, разрезала наступающую темноту и расплескала город в отражении. До сих пор кто-то не мог справиться с зажигалкой, звук лепетания, нарушающий приглушённый дверью гомон из-за спины и шелест одежды, изрядно действовал на нервы Дениса. Он зыркнул невзначай в сторону раздражителя и увидел Сашу. Тот за углом стоял, особо не скрываясь, и руками непослушными пытался кремнём зажигалки искру высечь; пламя дикое полыхнуло прямо перед глазами (идиот, выкрутил всё на плюс), и сигарету постарался поджечь. Табак в бумаге охотно тлел, дымок струйкой взвился в воздух, а Денис вдохнул вишню и закашлялся от знакомого запаха и удивления.          — Что ты творишь? — подскакивает к молодому человеку Денис и пытается выхватить из окоченевших пальцев сигарету.       — Я те же самые купил, что ты куришь, — лепечет Саша, к сигарете, как к последнему спасению своему, тянется губами. — Я как ты хочу.       — Отдай мне эту гадость сюда! — он вновь потянул руку к нему, но схватился за горло, потому что приторная вишня зажгла гортань.       — Почему сразу гадость? — Саша затягивается, на сколько у него вообще хватает сил, синеет его лицо, он кашляет натужно и протягивает отраву вишнёвую Денису. — Нет, не в кайф, когда сам. Лучше, когда ты. Затянись.       — Не буду, — строго говорит Черышев, взглядом своим мальчика ледяного воспламеняя.       — Ради меня, — шепчет Саша, придвигаясь к Денису и протягивая сигарету.       — Нет, — превозмогая самого себя, отвечает он, выхватывает Ричмонд Черри, тушит о стену и выкидывает в мглу за спиной; та же участь настигает остальную пачку; все девятнадцать одиноких, оставшихся, нетронутых. — Собирай свои монатки и поехали в Новогорск. Господи, ты даже на ногах нормально устоять не можешь!       Он под руку ведёт Сашу, сажает на ступеньки одинокие и холодные, сам в помещение проскальзывает, по лицам глазами бегает, ищет знакомых, но только голова под бит из колонок резонирует, образы расплываются. Путь назад — испытание нелёгкое, ему бы не умереть, пока пробивается сквозь тела пьяные, что норовят по черепушке локтем дать, ногу отдавить. «Расступитесь, мне ещё играть за страну, чтобы у вас повод был лишний напиться!» — шепчет Денис, в чужую спину утыкаясь лицом. Вывалился наружу и к Саше на ступеньки слёг, тот телефон мёртвый реанимировать старался, но безрезультатно.       Приставленный ко входу мужчина с лицом каменным, заточенным под драки, чеканит ответ на вопрос, будто камера видеонаблюдения у него вместо мозга, — ушли. По описанию неумелому Денис может сказать, что клуб покинуть успели братья-близнецы и зататуированный пацан. С ними ещё с десяток футболистов, чью внешность установить не находит возможным.       — Так, никого в клубе не осталось из наших, — он грызёт указательный палец и всматривается в полупустую дорогу, обдумывая дальнейшие действия. — Тогда мы сейчас закажем такси и поедем домой.       — Ко мне? — смотрит на него снизу-вверх Саша.       — Нет, в Новогорск, где нас ждут заслуженные люли, — часы показывают пятнадцать минут первого.       — А может, ко мне? Я ближе живу, — не отступая от своего, говорит Головин, понуро взглядом прожигая сырой асфальт.       — Сейчас… Где мой кошелёк? Чёрт, у меня пиджак у Юры остался. А он уже уехал, — стонет досадно хавбек и шарится по карманам джинсов. — Твою мать, у меня вообще ничего нет с собой… А, нет, сто рублей. Замечательно!       — У меня есть немного налички и… О, мятная жвачка, — радостно воскликнул парень.       — Сколько? — обеспокоенно поинтересовался Денис.       — Две. Будешь? — ответил Саша, нажёвывая приятно пахнущую пластинку, но потом встретился взглядом с Денисом и понял, что говорили они о разных вещах. — А, ты про деньги? Сто пятьдесят рублей и две монетки по два рубля.       — Не густо. У нас с тобой сейчас чуть меньше трёхсот рублей, до закрытия метро сколько? («В час закрывается») Замечательно, до закрытия чуть меньше часа, нам из одного конца Москвы надо в пригород другого, и мы не можем заказать такси.       Нервничая, Денис вновь догрызает до болячки палец и ругает себя за это. Он уже думает в подворотню ту бежать, темноту пальцами рассекать, пачку чёрную искать, блестящую. Саша задумчиво смотрит в сторону и вдруг говорит, не отрывая взгляда от трамвайной остановки:       — Мы можем на трамвае доехать до метро.       — А нам хватит денег? — спрашивает Денис, с сомнением глядя на купюры в руках; Саша считает молча, пальцы нерешительно загибая, но утвердительно кивает. — Тогда ладно, где остановка?       Они устало приземляются на сидения засаленные, мнут в руках тонкие хрустящие билеты и вдыхают аромат пустого трамвая. Дедлайн горит, пылает, руки Сашины, поди, согреть способен. Денис лбом в стекло, глаза закрывает и обиженно сбрасывает голову Саши с плеча. Но мальчишка не сдаётся, одно что лезет к нему, руками холодными прожигает плотную ткань рубашки.       — Я больше не могу без тебя и твоих этих звёзд дурацких, — бормочет прямо на ухо Головин, ушную раковину пьяным дыханием своим обжигает, растекается винный апельсин вперемешку с жасмином по дыхательным путям. — Дурацкая непогода, дурацкая Москва.       Назло будто в этот день непроглядные тучи поселились над городом, но Денис уже привык, что не видать. Рад, конечно, редким встречам с небесными светилами, но лишь своими собственными, что под кожей поселились, над головой им нарисованы (в глазах у Саши существуют), и довольствуется. Но Саша хмурится, ключи достаёт свои, смотрит пристально на Дениса, глазами своими бесстыжими говорит ему, что сделать собирается.       И он по стеклу пластмассовому скребёт звёзды свои детские, по перепонкам долбит, режет, будто путь к корке подчерепной прокладывает через ушной канал. И на сердце, сокращающемся ударами частыми и неточными, спутанными, высекает точно такой же рисунок, словно под копирку. Денис за руку Сашу дёрнуть не может, потому что боль приятная на сердце его испугала, он за грудь схватился и следит внимательно за пальцами Сашиными проворными.       В пунцовом неоне, что они проезжают, на окне красным истекают царапины, звёзды багряные рождаются на поверхности мутной, истёртой. Это — потому что кровью Дениса Саша пишет.       — Молодой человек, покиньте, пожалуйста, вагон, — сдержанно попросила женщина, стоящая над Сашей; лицо её широкое, складками отягощённое, давило на Дениса своими обвисшими щеками и прищуренным взглядом.       — Почему это? — пьяно пролепетал Головин, не отвлекаясь от своего занятия, хоть Денис и старался его остановить.       — Вы в нетрезвом виде портите имущество. Я прошу вас немедленно покинуть вагон!       — Прямо сейчас? — с вызовом глядя на женщину-грозовую тучу, заполнившую проход, поинтересовался неосторожно Саша; она гневно стрельнула в Головина своим молнией-взглядом, обожгла, ошпарила, аж ключи из рук выронил; она схватила своими мясистыми пальцами его за ворот рубашки, дёрнула на себя и направилась к дверям. — Мне кажется, или вы не имеете права так обращаться со мной?       Как вкопанный наблюдал за этим Черышев, последний раз на выцарапанные на века звёзды посмотрел, ключи на полу нашёл и бросился вслед за кондуктором, что из лап своих мальчишку не выпускала. Он попытался броситься на неё, вырвать Головина из рук, но она отпихнула его, не дала подойти, а когда двери открылись у очередной остановки, рывком выбросила лёгкого субтильного Сашу на улицу. Тот покачнулся от толчка, заплелись ноги о бордюр, и он свалился на асфальт, прилично ударившись головой. Денис бросился ему на помощь, однако тучная женщина не пропускала его.       Кипятком ошпарило его пятку, когда он выскочил из отъезжающего трамвая. Двери напоследок больно зажали ступню в своих тисках, Денис не справился с равновесием и упал рядом с лежащим Сашей. Он зашипел от растекающейся боли и поднялся, смотря вслед уехавшему вагончику и женщине-туче, что царила в нём. Мелкими камушками и городской антрацитовой грязью жгло ладошки. Головин неуклюже барахтался в луже, пытаясь подняться. Не получалось оттого, что сжимал кровоточащий локоть, а отпустить не мог. Черышев поспешил ему на помощь, протянул руку и на себя изо всех сил тело доселе лёгкое, теперь разбухшее от алкоголя, что в себя впитало, потащил. Парнишка, пошатываясь от удара головой, устоять на ногах не мог, а лишь смотрел на разорванный рукав так огорчённо, будто сейчас же расплачется от обиды.       Денис чертыхнулся и, вытерев свою грязную ладонь о чистые джинсы, попытался остановить кровь. Саша вздохнул тяжело и, не жалея порванной рубашки, оторвал кусок ткани. Денис крепко прижал его к ранке. В грязных пальцах, натруженных, уставших, пульсирующих ломкой, локоть Саши сжимал, тот зашипел от боли, лицо его близко, от прикосновения слезятся глаза. «Будто звездопад», подумал Черышев.       — Ничего страшного, — констатирует он, внимательно разглядывая полученную мальчишкой ссадину.       Кожа порозовела и припухла, проступили капельки крови, и средь мелких наметилась выпуклая царапина, что в будущем станет шрамом. Денис дует ласково, холодно, как только может, на что его прожаренные вишнёвые лёгкие способны, тело обуглившееся со всех сторон.       — Я проглотил жвачку, — жалобно поканючил Саша. — Я умру теперь?       — Мы оба умрём, если до двух часов не окажемся в Новогорске. Мы с тобой в чёртовой вечности от нашего центра, а теперь ещё и должны добираться до метро пешком, — Денис в уме сложил два плюс два и понял, что отхватит от Черчесова за позднее возвращение. — Сейчас ноги в руки и бегом на метро, у нас с тобой чуть больше часа на всё про всё. И веди себя тихо и не вызывающе, народу мало, твоя пьяная рожа привлекает внимание.       Но Саша видимо сам понял, что надо взять себя в руки. Свежая ночь, гоняющая ветер под его промокшей рубашкой, играла им на руку, взгляд парня стал за время прогулки чуть более ясным, и ему уже не нужна была посторонняя помощь, чтобы идти. Саша ехал мирно, руку крепко сжимал и разглядывал немногочисленный контингент ночного метро. Царил ужасный сквозняк, пришлось парнишку к себе прижать, растереть его руками горячими, чтобы не окоченел. Баюкает тараторящая из динамиков женщина уставших приятелей, грозится, что они проспят свою остановку, но бояться не стоит, она у них конечная.       Сквозь дребезжание зубов, прячась от ветра за тонкой оградой автобусной остановки, Саша спрашивает:       — Сколько времени?         — Самое время бежать, потому что через полчаса мы должны быть в своих номерах, — на часы смотреть больно, они своим «тик-так, тик-так» с ума сводят Дениса. — Я думаю, что бесполезно ждать автобусы, они в такое время и не ходят уже.       Голосуя в надежде на хотя бы одного попутчика, они продвигались в сторону Новогорска, смотря на то, как капают минуты, утекает время. Волной цунами на них надвигаются два часа ночи. Спасательный круг находит их, когда они уже тонут практически, десять минут до двух, добрейший старичок с дремлющей на переднем сидении женой подхватывают их. Он тараторит благодарность за матч, восторженно бьёт по рулю и постоянно оборачивается в их сторону. Саша робко улыбается похвале и млеет от сказанных в его адрес слов, усыпляющих его, и Черышеву приходится периодически трясти парнишку за плечо.       Сонная девушка, сидящая на ресепшн, смотрела на них недовольно, отругала за столь позднее возвращение и собиралась уж было записать время их прибытия, но Денис взмолился, чтобы она поставила на двадцать минут раньше. Таким образом они прибудут как раз к назначенному времени. Молодая брюнетка почти клюнула на его обворожительную улыбку, а протянутая пластинка мятной жвачки от Головина совсем её уговорила.       В комнате своей Денис вдохнул спокойно, приветственно помахал звёздам над постелью и подумал, что совсем свихнулся с этим Сашей. Пиджак он бросил на кровать (перед этим заглянул к видевшему десятый сон Юре), с наслаждением стянул с себя промокшие рубашку и штаны и перед душем завалился в мягкое одеяло, читать сообщения, что настрочили ему родные.       Когда мама удивлённо спрашивала, что это он так растрогался и написал странно-неожиданное «твое гаспачо самое вкусное», а Денис уж было напечатал ей ответ, дверь тихо приоткрылась и в неё проскользнул Саша. Пахнуло вином и свежестью ночного коридора. Он без спроса залез к Денису на кровать и положил голову на грудь, прикрыв глаза. Черышев был обескуражен, но двинулся. Недовольно подпихнув Головина, устроившего ему сегодня пьяный забег, продолжил печатать. На очереди была Кристина, но её сообщения так и останутся непрочитанными, потому что сопение прекратилось, и Саша пробормотал Денису в истинные рёбра:       — Ужасно, — он морщит нос и отворачивает голову. — Ужасно — от тебя пахнет мной.       Денис опешил и уж было потянулся к футболке с неугомонным человеком-пауком, на груди изображённым, прикрыть рисунок, Головину знакомый, чтобы не выдать себя, что он футболку украл когда-то. Не потому что стыдно (по-девичьи это как-то, одежду мальчика, что нравится, затаскивать ночью, чтобы он ближе казался), а потому что отдавать не собирается. А внутри сам себе говорит — а ведь Саше на любой вопрос «да» ответ; для него и двери номера открыты, и кровать расстелена, тому звёзды бумажные, что он себе под подушку заранее запихал, подтверждение. Вмиг зазорно стало от самого себя, он покраснел, ощутил, как уши собственные запылали:       — А это ужасно? — несмело поинтересовался он, боясь услышать ответ.       — Конечно! От тебя всегда пахло мягкими персиками, знаешь, такими, которые в руку берёшь, а из них сок по пальцам стекает, всё становится липким, и ты понимаешь уже так, что персик сладкий-сладкий. Лучший, что тебе мог попасться.       Черышев тихо смеётся в руку от таких слов и пытается скрыть лёгкий румянец — стыдно признаться Головину, что он девчачьим гелем для душа моется и других не принимает. Он носом утыкается в голову чужую, от Саши всё той же свободой пахнет, в вине она, правда, как груши те, что он съел, пропиталась. Кажется, что ещё очень долго апельсиновая корка и жасмин с ромашкой будут жить в эпителиях.       — А как пахнет от Лёши? — он вновь по тонкому льду ступает, но чувствует, что сегодня тот не треснет под ним; не придётся тонуть.       — Молоком с печеньем. И шоколадной крошкой, — от этого слюнку сглотнули оба, прижались к друг другу сильнее. — Но персики слаще мне кажутся.       Денис щурится от сильного свечения потолка, глаза прикрыть бы, но даже через ладошку прорываются лучи радостные звёзд надголовных. Он терпит недолго, а потом встаёт, Сашину голову на матрас перекладывая. Тот недовольно хмурится и смотрит с претензией.       — Надеюсь, ты успеешь уйти, пока я буду в душе, — смеётся Денис, но говорит серьёзно, потому что чем дольше пьяный Головин в его комнате говорит о персиках, тем сложнее ему держать себя в руках, а ведь он не пьян.       Он определённо хочет, чтоб Саша ушёл (нет), но будто для него специально геля для душа больше прежнего выдавливает и по телу с удовольствием растирает, пенку нежную нюхает и думает, что прав Саша. Денис воду такую делает, что кипяток вырывается наружу, потому что надеется, что сегодня придётся греть холодного мальчика, остывать самому.       От волос сырых после душа капли холодные по спине стекают, по коже распаренной, так что мурашки по телу. Головин не спит, смотрит упорно на дверь, откуда Денис должен был появиться. Лежал на краю самом, приглашая молча лечь к себе (кровать Дениса вообще-то, но он как хозяин себя ощущает). Денис под чарами вновь (не вишнёвыми, и слава Богу), к кровати своей ступает, придерживая полотенце, у бёдер обёрнутое. Его кожа, опалённая после душа, тает в воздухе спёртом, слабый запах персиков затуманивает разум, ему Саша в глаза смотрит неотрывно, горит внутри душа.       — Я, кажется, в тебя влюблён, — неожиданно говорит Денис, осознавая, что молчать боле невозможно, нельзя, потому что разрывает внутренности переполняющее чувство; больно двинуться от распирающего ощущения и тисков, в которых его сжал взор Саши.       Он на себя тянет, подзывает, и Денис плывёт в пространстве, ног не ощущая. Голой кожей тела ощущая, какие шёлковые покрывала, какая приятная на ощупь ткань пижамы, в которую Саша одет. Полотенце его на полу где-то там, вне вселенной их. И его так пьянит вино источаемое, что плевать на то, что он раздет.       — Что ты наделал? Денис, что ты наделал? — хрипит в лицо, мятой опаляя роговицу, глаза слезятся. — Я не могу больше без тебя.       Внутри Дениса персики с вишней кипят. Своими прикосновениями Саша успокаивает, холодные руки его так кстати. Вдохнуть Черышеву позволяет.       — Мы ведь с тобой как холодный и горячий потоки, гуляли где-то по земле необъятной, облака легкомысленные гоняли, а потом встретились, — невнятно лепечет мальчик, пристроившийся у него на груди.       Он к губам Черышева тянется рукой, подушечками пальцев бестактно по коже, ранимой и нежной, проводит, оторвать взгляда не может, и маленькими чёрными точками за собственными движениями неотрывно.       Денис улыбается ласково-снисходительно и целует палец кратко, а потом, задумавшись, также тихо Саше в ответ говорит:       — Ты ведь понимаешь, что происходит, когда такое случается?       Головин не думает, а тут же выдаёт, мечтательно глядя на лёгкую улыбку Черышева:       — Любовь?       — Смерч, — еле слышно бормочет Денис и перед тем, как притянуть за подбородок и поцеловать Сашу в пьяные губы податливые, жаждущие, признаётся. — Но твоя версия мне нравится больше.       Ледяные кончики шевелят волосы на его затылке, Саша голодный будто (не наелся), впивается в губы нетерпеливо, рукой холодной шарит, высчитывает рёбра, все двенадцать пар. Денис готовился к этому, не так больно, как прежде, прощаться с теплом своим. Он выдыхает горячим в шею, мурашки заставляя пробежаться.        — Ничего не будет, — Дениса будто окатило водой холодной, когда пальцы ледяного Саши скользнули ниже пояса, он их выцепил ловко, дёрнул на себя и не дал больше прикоснуться к себе.       — Почему?       — Потому что ты опять пьян, — огляделся в поисках штанов. — Опять наделаешь делов, а завтра не скажешь мне и слова. А я буду сидеть у себя в номере, травиться сигаретами, плакаться звёздам и сходить с ума, — он выдернул себя из объятий Саши, прошёл, скрывая стеснение, до своего чемодана и спешно оделся. — Потому что ты не можешь, чёрт возьми, определиться.       — Я обещаю, — взмолился мальчишка, по кровати елозя руками, ухватится стараясь, потому что понял, что покинуть придётся.       — Я не хочу больше страдать, — полчетвёртого, подъём в восемь. — Вставай, я провожу тебя.       Звенит молчание их в ушах, отскакивая от голых стен, лифт отказывается везти их — перегруз (потому что тяжесть такая на сердце, неподъёмная). Саша не даёт закрыть двери, взглядом своим печальным, умоляющим что-то выискивает в Денисе, но тот непреклонен, ему хочется точно знать, а не наедаться терзаниями.       — Не пей больше. Тебе не идёт.       — Ты сам напоил меня в первый раз, — дуется Саша, стараясь вызвать жалость в Денисе; получилось.       — Я уже тысячу раз успел пожалеть об этом, — он дверь силой старается закрыть, отрезать себя от мальчика, заставить его выбрать, определиться и прекратить их мучить.       «Я обещаю».       Прочтёт только утром, когда проснётся и будет готов к новой порции боли. Сестра, катетер не поменяете, а то свербит уже, нестерпимо капаться? Течёт по новой трубке, иголке, что в вену вошла как родная, чистейшая уверенность. А боли больше нет.       Он недалеко — с левого фланга своего на правый Денисин смотрит. Плохо видит, щурится, но блеск узнаваем — полярная горит с поверхности радужки, сверкает, путь освещает Саше. И свечение её преодолевает пространство между ними, режет аккуратно скальпелем межрёберное пространство. И Головин подмигивает, азбукой Морзе (вместо сигналов световых его Киносура новообретённая) «я выбрал тебя» говорит. Денис никогда её не знал, но эта фраза будто всегда в его голове сидела.       

Ночь пятым часом идёт. Стучат обкусанные ногти по экрану телефона, в тишине марш траурный впечатывают в свои сообщения.

«Ты обещал мне».

«Я ничего не могу с этим сделать.

Понимаешь?

Лёш?

Прости».

      

Собеседник не онлайн, возможно, удалил свой аккаунт или разбил телефон о пол, утопил в слезах хрупкий гаджет али умер от разрыва измученных сердечных сосудов. Не важно как — но он больше не напишет.