звёзды на потолке

      Сложно передать, как хорошо Денису прямо сейчас. И мгновение назад, и пять часов, а можно смело говорить, что четыре по двадцать четыре, ровно с того момента, как Саша ему улыбнулся, — хорошо. У него солнце растекается по венам, как только мысль посетит о том, что мальчишка ему принадлежит всецело — мыслями и телом. И током бьёт, когда он прикасается — между ними футболка-майка-майка-футболка, четыре жалких слоя одежды, а он там, внутри, где сердце Сашино бьётся беспрерывно, качает кровь его, охлаждённую до цифр с ума сводящих. А он в мышце поперечнополосатой у Головина засел, не вывести никакими лекарствами.       Нет, передать это чувство просто-напросто невозможно.       Хочется найти в своей телефонной книге номер художника самого лучшего, такого, что кисть — продолжение руки. Потому что Саша заслужил в этот самый момент быть запечатлённым на холсте, красками масляными навечно в структуру ткани, грунтом пропитанной, вписанным быть. Крыша ехала от того, как ленно растянулся он на кресле, запрокинул голову и словно мальчик маленький читал. Автостопом по галактике (будто путь найти захотел из лабиринта, что из звёзд в его глазах складывается; тот, в котором Денис затерялся). Он совершенно поглощён звёздной сказкой, когда у Дениса буквы по наклонной съезжают, слова одно что рассыпаются в руках, и он не может дочитать бедного Достоевского.       «Простите, Фёдор Михайлович, но Саша Головин прекрасней Вашего серого Петербурга и ясных голубых глаз Сони», — про себя шепчет извинения Денис. Сглатывая нервно слюну, он оторвать взгляда не может от пульсирующей артерии сонной, что на шее, напряжённой, бьётся в припадке.       Нет у Дениса знакомых художников. Ему лишь глаза в помощь — смотрит, миллиметры запоминает, на корке своей образ, что был выжжен, клеймом нестираемым зажил, обновляет. Он ведь так близко подобрался, что самому страшно, потому что дальше — только в сердце лезть напрямую (так он же уже там).       Головин склоняет голову свою на спинку кресла, губы шевелятся еле заметно, но узнаваемо в словах романа. Он зевает и смотрит устало в сторону Дениса. Глаза его искрящиеся слипаются, в белое небо их обращает и цокает задумчиво. Он Дугласа Адамса аккуратно на стол, сам за ручкой синей тянется. Почти Денису по ногам ходит (какие же холодные ступни у мальчишки, так бы и вцепился в них, согрел бы), когда к потолку тянется, водит пальцами тонкими по штукатурке, заляпанной чернилами, по старым отметинам, шрамам, что номеру этому не отмыть. И он по старым новые царапает, синюю краску намертво вписывает. И вновь по Денису, по внутренностям, — будто номер этот и есть душа его. Видимо, мало отметин Саша Головин оставил на его теле.       Звёздное небо воссоздав на потолке, валится в объятия Черышева и пухового одеяла. Головин пристраивается у его бока. Слава Богу, что меняет их поочерёдно, иначе давно печень у Дениса в кусок льда превратилась бы, лёгкое напрочь заморозилось бы. Кутается и жмётся, впитывает в себя тепло Денисиной кожи.       — Ты чего это? — аккуратно с лица волосы убирая, спрашивает Денис, когда Саша утыкается в рёбра и дышит шумно. — Спать удумал?       — Ну, это же личное время, на что хочу, на то и трачу его, — мямлит сонный Головин и на плечи одеяло тянет.       Проваливается в сон мгновенно, будто транквилизаторы принял. Сумка Дениса вроде нетронута, куда убран фенибут, Безугловым на случай панических атак выданный. Нет причин для беспокойства. «Ну и славно», — думает Денис, заметив, как буквы стали складываться в слова. Пока он спит, можно продолжить читать.       В руках старая бумага шуршит, тонкие страницы, просвечивающие желтизной своей, в пальцах его шелестят. Денис с трепетом очерчивает буквы, складывающиеся в историю убийства старухи-процентщицы. Ему отец привёз из Нижнего Новгорода, от бабушки. С полки снял Денисиной книжку, что когда-то принадлежала ему самому. Она старше Черышева, потрепала её пыль бабушкиной квартиры и тысячные купюры, что она в неё прятала (куда ж ещё деньги закладывать?). И Достоевский ждал свой черёд, когда Денис вырастет из возраста нигилизма и его прочтёт. Пришло, значит, время его.       Так странно ему ощущать молодую кожу, вплотную к нему прижимающуюся, и старые страницы — диссонанс. И оба тянут его в свои стороны, но парень своим горячим дыханием сон нагоняет. Без шансов, такому противостоять невозможно. Денис сдаётся. Проиграл Достоевский окончательно.       Сквозь ресницы, когда уже сон подступил, Сашина рука под футболку скользнула, а он успел её согреть процентов на шестьдесят, наблюдает за танцем звёзд. Они стеснительны в такое время суток, но раз час сна устроили, то они могут вопреки своим привычкам усыпить прямо сейчас. Последнее, что ощущает, — кожу тёплую; последнее, что видит, — звёзды. Благодать.       Его обвили руки Саши, словно вьюнки ласковые, не те, что стремятся задушить, а совершенно иные — изгибы его тела обогнули, к себе притянули хваткой мёртвой. Оттого он и проснулся. До обеда ещё сорок минут. Он лицом к Головину повернулся, прижал к себе и вдохнул всё тот же запах его свободы — тот мягче стал, совсем еле уловим Денисин персик, закравшийся в чужую кожу шеи. Пальцами по спине ведёт, та пылает непривычно, мальчишка стонет от прикосновений холодных (по сравнению с ним горячим), но продолжает сопеть в узкое пространство между подушкой и плечом Черышева.       Непривычно ощущать Сашу тёплым, но приятно. Не стоит, правда, рано радоваться — выбравшись из-под одеяла, покинув номер чужой (уверен ли, что чужой?), он встречает Дениса в столовой уже изрядно поостывшим. Черышев делает глоток капучино, сладкого, карамельного, тот плёнку сливочную на языке оставляет, послевкусие ему башню сносит. Прямо как Саша, улыбающийся с другого конца их небольшого стола. Он кусает крендель с сахаром, нет ничего лучше для кофе, у Миранчука есть всё-таки вкус.       Вот вроде бы ничего не преграждало путь, но миг — Лёша перед Сашей как вкопанный стоит. Оранжевая маечка режет хрусталик, он в метрах нескольких, а ощущение — что пропасть. Его бы обогнуть, к воротам соперника свой путь продолжить, но он смотрит на него глазами такими, что пронзило лёгкое, не вдохнуть, остро и холодно ударил. Метил в сердце, но промазал. И ноги за несуществующую кочку запнулись, мяч ушёл кому-то другому, а он анфас ему стоит, ноги Лёшины в бетоне вязнут, тот стынет в мгновение ока. Антон руку на плечо положил, развеял оцепенение брата, обеспокоенно так в лицо заглянул, но там шрифтом написано, коим Антон не владеет.       Тренер главный, выпятив живот, надул щёки свои, морщины разгладил и криком оповестил всех, что двигаться начать пора, а им вчетвером вообще не до мяча чёрно-белого, у них драма классическая развернулась на поле-сцене. Зрители отсутствуют, потому что сюжет — бред, актёры только при помощи телепатии общаться и умеют, а команда их мысли не читает. Зато Денис по лицу чужому всё прочитать смог, по Саше не мог, а Лёша ему открылся. Простые они всё-таки, эти молодые футболисты. Денис ухмыляется мысли этой, по спине Головину хлопает и вновь в игру затягивает.       Из-за дверей чужая комната на него глядит (он по потолку чистому понимает это), не заметил, как довёл Сашу до номера. И Головин так близко шепчет про пленительный язык американского писателя, встречу с которым ему Денис устроил, — душица в чае, что он пил на ужин, разум окутала, стёрла. Саша продолжает говорить, очаровывать каждым словом. И губы у него холодные, они к щеке на прощание прикоснулись ласково и робко, уголок задели. Ребёнок внутри Саши всегда будет жить. Денису, может, мёд с языка его хотелось снять, мяту острую (какой придурок перечную добавил в чай? ничего страшного, вкусно вышло) украсть. Но Саша не дал шанса. Хотя и этого касания Денису хватит, чтобы ощутить себя счастливым.       А Саша заснуть не сможет — он на штукатурке чистой размышления свои пишет. Ручки нет, бумаги нет — есть только мысли и потолок этот, роговицу мозолящий, сахарно-белый, от него липко и гадко. Почерком неаккуратным, детским, расписывает Лёшину душу, патологоанатом будто. Мозг на тумбочке прикроватной, вот в скляночке его переживания, а в колбочке — любовь. От неё бы избавиться, она ведь травит его. Но нет, вернуть надо на место, чтобы пациент своё доживать пошёл. Антон за стенкой — экспериментальное лекарство, которое сработает со стопроцентной вероятностью, Саша уверен. Но пациент здесь, расчленённый на его столе, не дойдёт до брата самостоятельно, умрёт в одиночестве, оттого что сердце разъест ему любовь прошедшая.       И Саше спать придётся рядом с трупом потенциальным, холоднее, чем он сам. А может, дело в том, что Головин больше не ледяной мальчик — у испанца получилось-таки согреть.       Лёгкий треск клавиш не мешал насладиться мягкостью кресла, в котором проваливался Денис. Пока Илья обыгрывал Рому в Фифа, и они неотрывно пялились в экран, где маленькие ненастоящие футболисты пинали маленький ненастоящий мяч, Черышев мог позволить себе наматывать короткие Сашины волосы на пальцы свои, пока теория Родиона Раскольникова у него внутри машинкой печатной в памяти высекалась. Головин, развалившись на соседнем диване, головой устроился на подлокотнике чужом и пытался вникнуть в сюжет космической комедии, постоянно отвлекаясь на происходящее в телевизоре (в мыслях скрещивал пальцы за бедного Рому, терпевшего фиаско неприличное количество раз).       Зобнин сердито долбил по клавишам джойстика, проигрывая очередную игру. Когда же Кутепов победоносно вскинул руки в воздух и отнюдь не сдержанно порадовался своему триумфу, он, нервно расчёсывая зудящий от неаккуратного бритья подбородок, тихо прошипел: «К чёрту это всё!» И вычищая вязкие сгустки крови из-под острых ногтей, в сердцах бросил джойстик на пол и ушёл.       — Что это с ним? — спрашивает пришедший Миранчук, столкнувшийся в дверях с Ромой и получивший не нарочно в бок сжатым от злости кулаком.       Денис, не ожидавший его появления, испуганно одёргивает руку (Саше чуть клок не выдрал) и смотрит из-за книги немного испуганно. Тем самым выдаёт себя с потрохами (Лёша бы, может, не обратил на них внимания, но Черышев сам виноват). Для Кутепова драма, развернувшаяся за спиной, остаётся незамеченной — ему Ромина нервозность по душе стаей кошек скребёт.       — Не знаю, — задумчиво тянет Илья, обеспокоенно смотрит на счёт, который вполне можно назвать плачевным. — Че-то он не в духе, обычно так не расстраивался…       Всем также плевать на фразу Ильи, как ему на их недомолвки постоянные и молнии, что мечут друг в друга. Он подскакивает со своего места, кружка недопитого чая по полу брякает, ложкой позванивая. Лужа растеклась, запахом травяным заполнила четыре стены, дрожащие от тяжести молчания. Друг друга по рукам связали, пространство крошится, а они цельными остаются.       Странное чаепитие у них выходит: вместо чая — воду, что в рот набрали и сказать ничего не могут, а вместо сладостей — тягучее молчание, такое плотное, что чизкейк, что в столовой подают, и близко не стоял. Все ведь сыты, а есть продолжают.       Алексей в состоянии суперпозиции — его вроде режь, не двинется; а с другой стороны — одно его присутствие — атака, он молчанием и взглядом бой ведёт с Денисом. У Саши упорно не получается понять, кто выигрывает. Хотя имеет ли это значение? Денис ведь сердце его отвоевал в странной односторонней битве. Его оружие — сигареты вишнёвые, звёзды потолочные и тараканы, что в голове вытанцовывали танго, тем самым очаровали мальчишку. А у Лёши что? Касания редкие, вечная улыбка без адресата (по-видимому, всё-таки Головину) и переписка, где обещали друг другу любить. И этого мало. Миранчук сети расставить не додумался, руками ловить изволил. Зря.       В дверь стук вежливый, резанул их торт-молчание тренерский строгий взгляд, и в нерешительности сжались его морщины на лице. Жестом подозвав к себе, Станислав Саламович с сомнением оглядел их и, как бы стесняясь, попросил:       — Денис, не подойдёшь ко мне, надо кое-что обсудить? — а после добавил, в неловком молчании поглаживая свои усы. — Если я, конечно, не отвлекаю вас.       — Нет, что вы, — чересчур радостно подскочил Денис, ожидавший окончания странного столкновения.       Мальчишка проводил глазами Черышева за дверь, пристально всматриваясь, как темнота проглатывает его спину, приобнятую массивной тренерской рукой. Саша в чужую книгу взглянул, там кто-то топиться намеревался (они уже втроём утопли), оглянулся по сторонам и понял, что Лёша исчез. Его тихие торопливые шаги слышались в коридоре. Головин, закладки забыв оставить, книжки захлопнул (чьему-то самоубийству свершиться не дал), вдогонку бросился.       Настиг у самых дверей, те захлопнуться за ним постарались, а он выставил ступню, та на себя удар весь приняла, стон боли вынудила вырваться. Лёшины карие на него опасливо посмотрели из щёлки; «Чего тебе?» — спросили. Шоколад горячий, плавленый кипел, Головина переварить старался. Он прошмыгнул в комнату, запер за собой дверь. Она последний луч отрезала, и в сумраке проглоченными оставила их. Наедине.       В мутном кобальте перед шторой полупрозрачной чётко различим силуэт, как окаменело тело человека, напротив него стоящего, в дверь ванной комнаты вжавшегося. Они слушают шумное дыхание друг друга, долго ждут, пока текстуры номера прогрузятся и видно будет блеск в глазах от прокравшихся лучей. Саша и так себе с радужки путь звёздами озаряет, он щурится неосознанно (не подозревает о секретах, что в глазах его безостановочно ищет Денис), потому что Лёшу обнадёживать устал блеском игривым. Не для него это свечение.       Вперёд тянется в неизвестность синюю, съедающую его ладонь в сумраке, ищет. Находит. Саша берётся рукой тёплой за запястье Лёши, тот удивлённо таращиться, его молоко с мёдом душевное негодует, волнами разливается — сквозь широкий круг зрачка разглядеть несложно. И взгляд этот — подтверждение догадок — нет путей, что не сделали бы Лёше больно, Саша поворот не тот избрал. И ладонь его тёплая, к таким Миранчук не привык, доказательство к теореме, что в коридоре когда-то родилась.       — Прости меня, — а парень молчит в ответ, смотрит, не отрываясь, и руку на себя дёргает огорчённо, вырвать не получается.       С полминуты не двигался, прекратил безуспешные попытки освободиться и, тишину боясь испугать (она ведь слёзы его скрывает), негромко спросил:       — Как? — отчаянием сквозит от вопроса его, он хотел, быть может, это сделать, но ведь гложет внутри обида, вера, с кусками плоти вырванная.       — Прости, — взмолился Головин, на себя потянув, но каменного Миранчука с места на сдвинуть, он прирос к стене. — Меня. Денис не виновен. Это только я.       Но уговоры цунами молочное не останавливают, печенье овсяное с крошкой шоколадной размокло, растаяло, смыло волной очередной. Рассыпается сладкая душа его.       — Я на тебя смотреть не могу — больно, — чуть не плача, шепчет Саша, надежды не теряя. — Я, что хочешь, сделаю, ты только прости…       Лёша смотрит с грустью на линию губ чужих, тех, что меж своих сжимать хотелось в поцелуе. И кожа его согревшаяся Денисом пропахла, теплом его пропиталась. Миранчук сколько ни грел — всё Саша не становился теплее. Ни телом, ни душой. Они просто заряды неподходящие, минус на минус плюс даёт. В математике. А она только в головах, физика в реальном мире царит. Поэтому шибает током от прикосновений, одёрнуть руку хочется от боли, коей сочится кожа Сашина. Он только для неё и открыт.       Внезапно становится ясно — конец. Ему бы справиться с мыслью, что ему не достанется детская нежность Сашина, о которой он бредил, жил которой. Теперь Лёшина подушка не просохнет вовек, потому что он будет её питать, если прямо сейчас не обретёт столь желанное прикосновение. У него плывёт перед глазами пятно, что Головиным было минуту назад, застилает слёзная плёнка.       — Поцелуй меня, — вдруг выпалил Миранчук, с ума, видимо, сошедший от близости такой. — Дай один поцелуй, и всё будет кончено. Честное слово.       — Я не могу, — качая головой, промолвил парень. — Я же Денису слово дал.       «А значат ли что-то твои слова? Сдерживаешь ли ты свои обещания?» — хотелось съязвить Лёше, но это бы стёрло все его шансы. Он не глуп.       — Ты столько забрал. Дай мне хоть что-то, — дрогнула Сашина рука, разжились пальцы; по месту больному ударил, синяку — сколько он отдал Денису, ничего, кроме боли, не досталось Лёше, что слёзы прямо сейчас молочные льёт.       — Денис не узнает об этом? — Алексей головой мотает нетерпеливо, его дурманит близость к своему желанию, от губ взор отвести не может, но Саша его не подпускает, недоверчиво по лицу бегая глазами. — Пообещай мне.       — Клянусь, — плачет Миранчук, глазами губы чужие сжирая, прикусывая свои, и хнычет, как мальчишка.       Лёша целует солоновато и мокро. Щиплет трещинки губ. Его поцелуй как отзеркаленный Сашин, потому что такой же детский и наивный. На зубах скрипит железо его крови, что льётся-льётся-льётся изо рта, мало тромбоцитов, чтобы ранение внутреннее залатать. Розовая вода стекает по его подбородку, под футболку Саше, мурашки болезненные вызывая на согретой коже.        — Ты книги оставил, — отрываясь от губ бормочет Алексей, ещё стараясь ухватить лёгкий аромат Сашиного геля для душа (огорчённо подметил, что его терпкий смешался с чем-то фруктовым сладким).       — И что? — стараясь в себя прийти, к фанере тонкой прижался, почувствовал, как жизнь за ней протекала, за собой попыталась утянуть (в мыслях только за ручку бы потянуть).       — Он обязательно спросит, почему ты их не забрал.       Саша, осознав, что Лёша прав, кивнул утвердительно и, короткую паузу выдержав, скрылся за дверью. Посмотрел напоследок в щель, что комнату ему показывала, содрогнулся от ужаса — внутри в темноте пряталось нечто безумно несчастное.       Алексей не нарушит своего обещания, ведь он никогда не врёт (и очень рассчитывает, что вы помните об этом). Да и для Саши это вынужденное прикосновение ничего не значило. Нет смысла разбивать ему сердце. Тоже весомая причина.       Но Саше перед отъездом надо с потолка стереть все прилипчивые мысли, что он успел туда отправить. И он варит внутри себя сомнение кислое, пока чемодан, переполненный, перегруженный, закрыть старается, губу лихорадочно обкусывает (кожу нежную обгладывает, обнажает кровавые трещинки). Клокочет в нём кислота, слюна едкая щиплет язык, а мягкие ткани изнутри жжёт.       Когда Лёша только готовится пересечь рамку металлоискателя, Саша уже знает, что та пропищит. У него ведь горсть маленьких иголок в карман упрятана, чтобы подкалывать изредка (Саша верит в это). Потому что у прощения своё время приготовления. Это не миг, за секунду не забыть, как больно было, как жгла внутри изжога мучительная. Варить надо до готовности, а она у каждого своя. Так что простительны эти иголки, Саша потерпит.       «Сработала» пряжка ремня, как он и предполагал.       Он норовит украдкой взглянуть на экран, чтобы посмотреть на внутренности багажа, Лёшей перевозимого. Может, он там что-то поострее заложил, а может, просветят его мысли скрытые. Но он чист. Чувство предательства подстёгивает Сашу, он обкусывает кожу на пальцах, и они горят нестерпимо, как губы, изъеденные им самим и ветром. Спасает близость Дениса, что улыбается как-то непривычно счастливо (каким Саша и хотел его видеть, каким он его сделал).       Схватившись за руку чужую, Саша молитвы шепчет звёздам, что из иллюминатора подсматривают за ним. Орион приветливо машет рукой с игристого виноградного полотна, заточившего его в себя. Денис шепчет ему созвездия на ухо, успокоить старается, дрожь в пальцах отмечая. Но во время взлёта Головин жмурится сильно до вспышек ярких перед глазами и воссоздаёт потолок той родной, отчасти приевшейся комнаты, где его ждут Денисом придуманные причудливые системы звёздные, те, что он так точно срисовал из его глаз (но Саша не подозревает об этом).       Свинцовоночие слопало их белоснежный космический корабль. Денис не заметил — занят заключающим этапом наказания одного небезызвестного убийцы, чашкой чая (зверобой с яблоком) и сопением мальчишки, что ему на плечо голову сложил без спроса. Так опьяняюще близко его лицо. С такого расстояния он видит даже порванный уголок губ, как воспалилась ранка. Не сосчитать, сколько раз Саша облизнул её, пытаясь боль унять, залечить слюной. Напрасно. И Черышев этот самый уголок губами находит, горячими, яблочными ласкает и успокаивает, пока никто не смотрит.       Совсем недалеко от них притаился Лёша, невольным свидетелем сего действия стал (а зачем же шею вытянул?), на языке перекатил горькую таблетку обиды, она медленно сходила на нет, таяла. В салоне разгерметизация, дыра, в его груди образовавшаяся, затягивает окружающее внутрь. Он сжал руку Антона, что спал. А не спал бы, то, может быть, понял бы наконец, что так гложет брата. Миранчук впился ногтями в чужую ладонь, и на секунду ему показалось, что легче стало дышать, удивительно, что не потребовалась кислородная маска.       Неотрывный взгляд свой вперив в спинку сидения напротив, с удивлением подмечает, что Антон, не делая ровным счётом ничего, рукой одной своей залатал дыру. Слабо и на время, но залатал.       — Ты чего? — Илья сжимает в пальцах своих длинных, чего-то постоянно ищущих, напряжённое плечо Ромы, что кутикулу до крови изгрыз и солёный привкус собственной кожи занюхал нашатырным спиртом.       Зобнин неотрывно смотрел на подготовку поля к матчу, вырисовывал себе картинки, как футболисты (всё такие же поддельные, как в видеоигре) мячик пинают, падают, проигрывают. Миллионы сценок, перед глазами — во всех них он главный виновник. Зажмурился, чтобы не видеть всего, но отпечаток яркий остался на сетчатке и от него не убежать.       — Предчувствие у меня плохое, — нехотя выдавливает из себя сомнения, которыми делиться не очень желал (а вдруг скажет, и они сбудутся). — Такое чувство, что я облажался по полной.       Кутепов своё удивление изжёвывает вместе с мятной жвачкой, пробует на вкус. Горько. Попытался придумать, как утешить, но в голову ничего хорошего не приходило (его мрачные шутки не сделали бы лучше). Поэтому он приобнимает его и тянет за собой, в раздевалку, где над потолком клубились облака нервного пара, что источался отовсюду.       В раздевалке помимо волнения царит гул бормотания — молитвы и шёпот смешались в одно, да одним и являются — все просят об одном. Победы. Денис перекрещивается три раза, заученную библию в унисон с Жирковым талдычит. И вопреки всё той же библии в душевой целует Сашу, припав к холодной зеленоватой плитке, их разгорячённых остужающей. Целует. Настойчиво в губы саднящие, но так, что не больно (он не способен на такое). Саша потом слюну сглотнул и сморщил лицо от горечи на корне языка — едкая, прилипчивая, вишнёвый привкус. Это, правда, не мешает порадоваться ему от мысли, что передал нежным касанием порцию собственной веры. По глазам понял, те блеснули задорно, его голубые пленительные льды в морской волне ванной плитки. И белоснежный кафель ровных зубов клацнул в улыбке, только для него одного появившейся.       Они нерушимую связь тем самым установили, номерами будто обменялись, на такой волне говорят, что ни одна спецслужба не перехватит. Сто метров разделяют их, но почтальон невидимый все замыслы чужие письмом срочным доставляет. Без исключений. Поэтому Головин заранее к воротам противника бежит, когда его собеседник безмолвный сигналы подаёт.       И Саша как никто другой понимает Дениса, что тот чувствует в этот момент, когда руки вскидывает к небосводу, молитву на испанском (по привычке, хотя шпарит на русском уж лучше гораздо) губами, ссохшимися, старикашке в небо посылает. Богу ли футбольному, в которого они все свято верят, даже набожный, зацикленный на протестантизме Марио. Али звёздам прельстительным (ну, мы же все знаем, кому именно)?       Ощущая холодную мягкую траву под собой, Денис понимает, что по венам течёт необычайно горячая кровь, от неё жарко настолько, что тяжело дышать и ноги не держат. И он цепляется за плечи Саши, что бросился к нему за объятиями. Похолодевшим его пальцам отдаёт, переплетая, тот самый переизбыток, переполнивший. Пока наваливаются на его тело всё новые футболисты, Черышев притягивает ближе Головина и делиться, на сколько хватает лимита скорости, опьяняющим чувством победы и уверенности в себе.       Саша прижимается ухом к вздымающейся груди широкой, там за костями и мышцами вырывается сердце, настрадавшееся вдоволь, стремится вверх, к богам и небу, к лёгкости. Сашу крепче прижимает, по голове, по ёршику волос взмокшему рукой проводит, гладит ласково. И чувство это Денис отдаёт только ему одному — остальные смотрят на них, лежащих на поле, окружённых тысячами, оставшихся в этот мгновение наедине. Это дороже любой драгоценности, важнее простого «люблю». Потому что не купить и не продать — только отдать. И только Саше.       Плоская синяя пластмасса сидения его исколола острыми гвоздями напряжения, Денис перетёр в порошок эмаль зубную, до белой кожи (и, вероятно, синяков) сжал хрупкую Сашину ладонь. Хрустят косточки — головчатая о крючковидную, выжимая из слёзных каналов мальчишки печаль. Ножницами резанули — разорвали их тонкую нить понимания, что они размотали по всему полю, нарезая круги. Головин как заворожённый перед последним одиннадцатиметровым на поле выходит, по струнке вытягивается, статическим электричеством с метра бьёт. Не подходите.       Он резко вдохнул, будто до этого не мог. Заныло левое лёгкое, вместе с ним сердце.       Денис в зубах сжимает костяшку злосчастного указательного пальца-виновника. Того, меж которым он сигарету катал и мял, к губам отраву подносил (которым лёгкие свои убивал, которым на скамейку запасных себя посадил). Боль и поражение — его наказание за преступление.  За то, что осмелился против запрета пойти, а ради чего? Чтобы Сашу Головина в свои сети заманить, а потом смотреть, как он, кусая собственную майку запасника, на поле оплакивал все сто две минуты, что он пробежал, зубами в победу вцепился и отпускать не собирался. Вырвали. С зубами теми самыми, поди, распрощаться пришлось, но со скамейки запасных не видно крови на его губах, как бы Черышев ни старался.       И дождь льёт, мочит всё того же картонного Сашу, нежный маленький ребёнок в нём мучается пытками собственной совести. И от мучений Раскольникова Дениса одно отличает — казнь его состоялась, а он чистосердечное ещё не написал. Он эту тайну с собой унесёт подальше от людей, что от неё пострадали. В воздухе пеплом развеет, когда в пылающую Испанию вернётся (табак рассыплет, размочит, растопчет, он заслужил).       Теперь ведь придётся вернуться. И Сашу с собой не забрать, он ни в чемодан не влезет, ни контроль не пройдёт. Денис в пределах комнаты своей заперт, у Саши клетка побольше будет — Москва.       Не помнит, как на ногах негнущихся смог выйти на поле, что в пятки ему болью адской било, наказывая за провинность. Опять подступает вишня, она из глаз течёт, прозрачная, правда, но чистейшая вишня.       Трещит по швам оболочка, временем истерзанная. Черышев в своих медвежьих объятиях плечи Саши сминает, дрожащее тело успокоить пытается, сам готов рассыпаться здесь же на части, но он изнутри слоем клея промазан — захочет, не сломается. Дениса поражением не сломить, не потерять больше веру, что он накопил (качает до сих пор по привычке, а мальчишке оставить надо хоть что-то, сгинет же малец).       Он притаился, замер, дышать перестал. Грудь у Саши каменная, неподвижна, диафрагма отказалась работать. Денис сильнее в руках своих сжал хавбека, застоявшийся воздух выжать попытался. Со свистом из лёгких углекислый газ вышел, но вдоха не последовало. Обмяк Головин, повис на чужих плечах.       — Не забывай дышать, Сашка, не забывай дышать, — тараторит тихо на ухо Денис, вынудить не может кислорода глоток сделать. — Дыши.       А Головин замер, Денис прикоснулся и понял — с ним на прямой линии говорит (молчит) нечто, управляющее холодным трупом, Саша будто умер. В то самое касание мяча с сеткой воротной — выстрелили, убили, наповал сразили. И он несёт на себе мальчишку, чтобы под душем горячим попытаться его оживить.        Только в раздевалке стоя, из оцепенения выходит. Пока чужие бутсы стягивает с ног, его странное сочетание слов по щекам бьёт, такое нереалистичное «я ухожу» от Юры. Он как бы знал, но неприятное чувство клубком наматывается внутри, когда он это прилюдно говорит. Всем сразу. От повисшего молчания глотать больно, саднит, щиплет, и подступают кислые слёзы. Жирков к нему последнему подходит, словно дань отдаёт:       — Спасибо тебе, — он так крепко ладонь сжал его в рукопожатии, что не разорвать, будто тугой пазл сошёлся, их руки соединились, идеально подошли линии их жизни, две пары чёрных дыр их глаз нашли друг дружку. — Спасибо, Денис, за надежду. Спасибо, что помог мне уйти достойно.       — Я? — охрипшим голосом бубнит Черышев.       — Если бы не ты, мы бы не стояли здесь.       — Мы бы не проиграли, — шепчет он в плечо мужчины, слёзы о его футболку вытирая.       — Не говори глупостей, — Денис крепче прижимает к себе Жиркова, не хочет отпускать, потому что это сродни отпустить самого себя; а он не хочет уходить.       Во тьме закутка, куда его отвёл Станислав Саламович, блестят его льдинки на радужке, искрятся печалью и раскаянием. В глаза его смотрит главный тренер, плечо сжимая неуверенно. Губы Черчесова ходят слабо под усами, звука нет. Кто-то отключил, или мужчина просто не может выдавить из себя и слово. Что он хочет ему сказать? Денис отважно смотрит в ответ на поникшие, обвисшие черты его грузного лица, готов принять любую ругань в свою сторону. Но взгляд постаревший, поблекший гипнотическим свойством обладает, Денис честно старался распознать немую грусть, которую лицезрел в ту минуту. Справочники молчат — он не знает значения, а Черчесов не готов разъяснить. Помолчал и ушёл.       Отчасти стало легче, но Денис в ночь перед отлётом не может уснуть — смотрит тупо себе в ноги. Безмолвно так обращается: «Ну могли же вы, разве нет?». По синякам видит — да, могли. Могли сделать лучше, пробежать все сто двадцать, забить ещё не один гол, может, пенальти бы не назначили. Не Смолов виноват, тем более, не Марио. Денис себя готов козлом отпущения объявить — ешьте, сжирайте его душу за обсуждениями, не жалейте, вините его. За сигареты эти дурацкие, за это яблоко эдемово его. За манящие, пахучие, отравляющие. За смертоносные.       «Видимо, разочарование есть значение, что во взгляде Черчесова скрывалось», — Денис прокручивает в голове тот момент, на репит поставил, зациклил и смотрит. Разгадку найти пытается.       Ему никто не назначит восемь лет. Хотя есть Соня своя, что поехать готова. Так что вините его. Оставьте в покое тех бедных людей, не причастных к его преступлению.       От веры, поселившейся в груди, побед, что голову вскружили, в разы больнее перетерпеть яд поражения. Он язык собственный жуёт, руки царапает ногтями отросшими, боли стараясь причинить как можно больше. Ужасную муку ему доставляет стук робкий в дверь — Саша пришёл. Черышев, слёз своих не стесняясь, просит войти, двигается на кровати, уступает немного нагретого места, рукой показывает — ложись рядом. Головин прижимается плотно, носом рёбра разрезает, дыханием, пылающим, жжёт футболку. Дышит яростно, зло. Тоска сплошная. Они вдыхали кислород, но наружу просилась печаль.       Рукой своей ослабевшей ведёт по углам острым Сашиным, режущимся как в прошлый раз. Мальчишка разбухает изнутри, от слёз, что выплакать не может, не хочет. Денис сползает чуть ниже, на ухо ласково шепчет, дыхание своё неспокойное пытаясь усмирить:       — Поплачь.       — Я не могу, — через стиснутые зубы лепечет Головин.       — Надо, — уже строже добавил Денис. — Потому что, если не тушить всё слезами, внутренняя злость и горе сожрут тебя. Плачь.       Он только будто приказа этого ждал, в тот же миг намочилась футболка Черышева. Слезами горячими прилипла, словно клеем, к коже ноющей. Разочарование из глаз струями лилось, из душа вместо воды, с неба вместо дождя. Отовсюду. Они лежали, солью тело Дениса омывалось, лопались капилляры мельчайшие, Саша плакал и сжимал ткань тонкую, кожу нежную царапал, жался к Денису так жалостно, к груди голову прижав.       — Я закрываю глаза, — он жмурится, будто наглядно показывает, шепчет так тихо и быстро, всхлипывая. — И знаешь, вижу, как могу отмотать время, сказать Феде, что не стоит так бить, Марио — сконцентрироваться, а Игорю… — судорожный вдох. —  Не хочу говорить что-то Игорю — он лучше меня знает. Я закрываю глаза — верю в то, что придумал, я бы жить хотел в том мире, что придумал. Не могу, правда, всегда держать их закрытыми. Больно от собственной слабости.       У него слёзы льются даже с опущенными веками, а когда он изредка приоткрывает их, его покрасневший воспалённый белок глаз лишь терзает душу Дениса. Это нестерпимое мучение смотреть, как растворяется в реальности эта детская мечта. Наивная и светлая. Весь Саша такой.       Пахнет травами. Уже не так завораживает этот запах, но от него легче, и полными лёгкими хочется дышать им. Но отчего-то не получается. А Саша жмётся губами к его шее, не то целует, не то бормочет что-то, ласкает мягкую кожу невесомыми прикосновениями.       — Мне не хватает звёзд на потолке. Где они? — тихо всхлипывает Головин.       — Я не рисовал в этот раз, — отвечает Денис, вверх взор устремляя, вопрос сам себе дублируя.       — Почему?       — С тобой они мне не нужны.       Сердце забилось чуть быстрее, от вопроса ощутил дефицит светил, их скоплений нескончаемых. Он взгляд неаккуратный бросает на окно. И больше не справиться с идеей навязчивой выйти на балкон и промокнуть под ливнем, дабы привет передать Кассиопее и доброжелательному Ориону, что благословлял их на этот матч. Ему кажется, что за шторкой рушится мир. Поднялся такой ураган, что смести может здания. Но он всё равно встаёт, задремавшего Сашу оставляет и идёт в поисках звёзд и кислорода.       Может, вихорь бушующий и вину его сдует. И его самого отнесёт в страну Оз, где он найдёт своё маковое поле, что усыпит его навечно.       Он облокачивается на перекладину, но ноги слабые не держат, обжигает ступни ледяная плитка. И Черышев медленно опускается на пол, прямиком в лужу. Ему ли не привыкать? Он вдыхает свежайший запах дождя, а ветер, что прямиком в лицо ему бьёт пощёчины, заставляет захлёбываться в себе, задыхаться. От этого странного насилия над собой даже легче.       И он сидит так очень долго, пропиталась каплями дождя пижама. Денис ждал, когда хмурное полотно смилуется, откроет ему его возлюбленных. Шелест дождя усыпляет его, лишь изредка приводя в себя холодными каплями, прорывающимся под небольшой навес. Мелкие капли, будто из пульверизатора брызги, будят его. Сквозь шумные порывы ветра, что разогнали тучи, открыли небесные чернила, послышался хлопок двери. Она проскрипела в унисон сиплому голосу Зобнина, недовольно проворчавшего:       — Прекрати лезть мне под футболку! — послышалось неясное копошение и шлёпанье босых ног о сырую поверхность. — Откуда у тебя карта?       — Я попросил у горничной, — обыденным тоном оповестил друга Илья.       — И тебе не отказали? — удивился Зобнин, видимо, не ждавший в столь поздний (или уже ранний) час гостей.       — Мне отказали, а вот моим угрозам о том, что я повешусь на её бездарных полотенечных лебедях, похожих на куриц, — нет. Я же знаю, как найти подход к любой женщине, — однако шутка не разрядила напряжённой обстановки, что разворачивалась этажом выше Дениса. — Я что хотел узнать… Ты как?       Стрекотали беспокойные сверчки, и шуршали редкие машины, снующие неподалёку по мокрому асфальту. Они заглушали тихие всхлипы молодого человека и скрывали от друзей тайного очевидца их разговора. Денис притих, выжидая продолжения. Подслушивать их разговоры стало его недобровольной привычкой, с которой он всё-таки смирился. В себя впитывал, будто собственной драмы мало.       — Я понял тебя, — спустя долгое молчание вполголоса объявил Рома, горько помусолил сказанные слова на языке и сморщил лицо, недовольный собственным роем мыслей и тем, что делится им.       — Что ты там понял?!       — Я тоже… умереть хочу, — неуверенно и запинаясь произнёс Зобнин.       Парень съёжился весь, ожидая больной затрещины, но той не последовало. Вместо неё раздалось совершенно неожиданное:       — Не смей, — тут же серьёзно отрезал Илья.       — Почему? Ты же хочешь…       — Мне можно, тебе — нет, — апатично отозвался Кутепов, садясь рядом с другом, обнимая его. — Посмотри на меня. Я ведь создан, чтобы умереть от чумы. Шучу. И ты знаешь, что это просто шутки.       — Они меня затягивают… Ещё это поражение… Я не могу сопротивляться всему твоему угрюмому натиску, это ломает меня. Мне кажется, что тебе плевать, что я беспокоюсь за тебя.       — Что за чепуха? Сколько ещё поражений нам с тобой предстоит пережить? И из-за всех ты будешь впадать в депрессию?       Напускной весёлый тон не приносил успокоения Роме, он всё равно жевал собственную кожу и нервно тёр ногами друг о дружку, пытаясь согреться. От разговора с Ильёй лишь холоднее становилось, не грела его олимпийка. Зобнин шмыгнул носом и разрыдался, уткнувшись в собственные колени, игнорируя руки на своих плечах.       — Если тебе действительно так плохо, то я перестану шутить про смерть, хорошо? А ты останешься всё тем же позитивным Ромой, я разрешу тебе ставить в машине Губина, делать ту отвратительно-слащавую фигню, которую ты обычно творишь. В общем, просто продолжай быть тем, кого я знаю.       Илья сгрёб в объятия широкоплечего Рому, растёр руками его закоченевшее тело и тихо добавил:       — Я ведь загнусь без тебя, понимаешь? И я боюсь, что тогда шутки перестанут быть шутками.        Высасывая кровь из открывшейся на пальце ранки, Черышев улыбнулся и пересчитал все миллиарды звёзд, открывшихся его взору. Те, что он делил с этим странным дуэтом.       — Что ты здесь делаешь? — раздался слабый спросонья голос слева от Дениса, но он не оторвал глаз от неба.       — Тут свежо и звёзды, мне легче дышать, иди в номер, не мёрзни, — однако дверь, закрывшаяся ненадолго, вновь скрипнула, молчаливо ожидая, что на неё обратят внимание.       Укутав его в одеяло, Головин явно просит взгляда. Денис нехотя отводит взор от звёзд, действующих на него как успокоительное, и смотрит на Сашу. Он умалишённый будто за пачку держится. Требует сигареты. Денис смотреть в его заплаканные глаза не может, отказать не способен. Желание маленького мальчика выполнить требует сердце (а лёгкие молят пощады). Но Черышев сквозь тревогу бьющую пачку раскрывает и закуривает. Откуда малец знает про заначку в кармане? Мысль не доходит, стопорится в горле вместе с дыханием, волной крови подступающей. Ему противно от самого себя — он продолжает своё преступление.       Суставы раскрошиться в песок угрожают, брать не разрешают. Окстись. Саша смотрит, околдованный магией тлеющего табака, лопнувшей кнопки, вишни, что Дениса травит, убивает. Вдыхает, одержимый сладким запахом. А Черышева на дрожь пробивает, пальцы судорогой сводит, выронит и прожжёт штаны (не получится — они промокли до нитки). И Головин забирает себе на секунду (лучше бы навсегда), затягивается слабо и Денису возвращает.       — Чувствуешь?       — Ага, вишня, — промычал Рома сонно в плечо Ильи и запустил руки под чужую куртку; процесс теплообмена запустился.       Черышев стонет от боли, что по телу течёт потоками воды. Капли холодные ранки его промывают. Те, что вроде бы внутренние, но не прочь и на внешние факторы отреагировать. Не плакать не получается. Потому что у него губы щиплет, щёки, теплом опалённые, ноют. Он кашляет — жжёт гарь сигаретная лёгкие его, не чистые, но так стремящиеся к этому. И Денис сжимает подушечками пальцев яростно фильтр, в зубы почти что вжимая. Он рыдает, рычит через силу, потому что не хочет разочаровывать Сашку, но у него тело всё отторгает эту сигарету, за которую он винить себя будет до скончания времён. Боль, что ему тело пронзила, — очередное наказание для самого себя.       У Дениса пальцы будто вывихнуты — не сгибаются без мук нестерпимых. А Саша губами горячими касается их в местах, где суставы болезненно ноют, согреть старается теплом внутренним, что он накопил. И боль уходит медленно и неохотно.       — Прости. Не надо, не стоит того, — Головин пачку комкает в руке, в лужу, разрастающуюся рядом с ними, бросает, чтобы наверняка. — Если тебя это мучает, то я обойдусь без них.       Слёзы сдержать невозможно, по нервам боль мозга достигает, ничем перекрыть невозможно её, но у Головина отчасти получается. Денис благодарно прижимается к нему, футболкой своей сырой его сухую мочит. Им только вместе преодолеть самое большое поражение в жизни. Иначе оборону сложно держать, ведь одного защитника легче обойти, чем двух. Очевидно же.       Денис откашливает дым, питает им ночное небо, губы Сашины целует бессильно-нежно. По нёбу ребристому языком ласково ведёт и собирает солоноватые капли, что стекают по щекам.       Каждый чем-то себя травит — сигаретным дымом, злыми шутками или самим собой. Ради чего?       За ними Лёша неотрывно следит, впитывает эти непостижимые истории, разнящиеся во многом, но обе страдающие. Ему одному видно во всей вселенной, как Илья прижимает крепко к себе Рому, будто вдавить в собственные рёбра готов, под грудную клетку — он там живёт у него. Миранчук руки свои неосознанно потирает, смотря на то, как Зобнин пальцами за куртку чужую тянет, мусолит тонкую лоснящуюся ткань. А другим глазком, сам себя ругая за это, смотрит на Сашу с Денисом, устроившихся этажом ниже, жмущихся друг к дружке, тонущих в дожде и сожалении. Любящих.       «Ай, больно!» — шипит окну Лёша, расчёсывая грудину, до органа жизнеобразующего добраться пытается. Собственный хворост иголок сердце кольнул и штопает дырку, штопает. Без ниток, правда. У кого их одолжить?       В темноте видит своё отражение неточное, нечёткое, прозрачное. Оно искажает отчасти его лицо и на него смотрит вылитый Антон, вырисовывающийся на бескрайнем ночном холсте, заполненным мириадами созвездий.       Они той связью, непостижимой другим, владеют, что дверь номера брата открывается в тот самый миг, как он тянется к ручке. Антон лицо его прячет в своих объятиях, плачет вместе с ним и латает его душу распоротую, пальцы иголками колет, словами безответной любви.       «Знаешь, невысказанная любовь пахнет свободой и твоим одеколоном», — пробормотал перед сном Лёша, прижавшись сильнее к животу брата. Антон в ту ночь не спал совсем.       Он будет очерчивать родные черты лица (знакомые, как собственные), пока чужое молоко внутри не станет вновь тёплым, пока шрам на миокарде не зарастёт бесследно.       Это невозможно, но у Антона обязательно получится его залечить.