Осложнения

Забавно иной раз оборачивается жизнь. Живешь себе беспечной жизнью холостяка, полностью доволен своим положением — и вот колесо фортуны раз, другой поворачивается неприятной стороной, и ты, пережив ужасное несчастье, обнаруживаешь, что ничего на свете не желаешь так, как разделить свою жизнь с кем-то еще. Я забежал вперед, со мной такое бывает — начал in medias res*, как подсказал Дживс. У одних писателей это получается, у других нет. Наверное, нужно изложить факты, описать обстановку, так сказать. Я жил своей жизнью с моим камердинером Дживсом — самым ловким, преданным, смышленым сокровищем из всех живущих на земле — и был счастлив. Моя тетка Агата то и дело швыряла в меня какую-нибудь юную леди, обозначенная леди брала инициативу в свои руки, — а я был так доволен своим несравненным камердинером, который никогда не пытался слепить из меня что-нибудь путное, как любит говорить тетя Агата (как будто лепить что-нибудь из кого-нибудь это что-то хорошее!), что не разделял всеобщего восторга перед семейным счастьем. Эта разница во взглядах означала, что я всегда мог быть уверенным: Дживс вытянет меня из передряги без единого пятнышка на моей репутации. Ну, может, с совсем мелкими пятнышками в виде слухов о моем сумасшествии или нарушениях закона, но в глазах слабого пола я никогда не переставал оставаться джентльменом и надежд не разбивал. Я вбил себе в голову, что мы будем вместе всегда. Кому нужна жена, если о вас заботится такой замечательный, такой толковый Дживс? Уж точно не Бертраму Вустеру. Но вот мои приятели-«трутни» один за другим женились, и я, слушая их рассказы о женах и детях, задумался: а не упустил ли я что-то важное? Я вертел в голове мысли о приемной дочери, веселой малышке из конфет, и пирожных, и сластей всевозможных, как говорится, когда неожиданный удар потряс мой мир до основания. Дживс достиг взаимопонимания с какой-то кухаркой в какой-то деревенской усадьбе. Мало того, он внушил своей способнейшей, разумнейшей голове, что с этим нужно что-то делать. Например, смыться в деревню, жениться, бросить меня. Это был удар, в самом плохом смысле этого слова, но какое у меня было право Дживса останавливать? Он дарил мне счастье и радость, а что получал от меня, кроме жалования, которое он мог заработать где угодно? Проведенные с ним годы были самыми счастливыми в моей жизни, и какое я имел право лишать его собственного счастья, если оно для него выглядело именно так? Я не мог ни в чем его обвинить, хотя человек его ума и харизмы поступил бы разумнее, если бы бросил меня, чтобы стать премьер-министром или кинозвездой, а не мужем какой-то деревенской кухарки, но надо признать, что и кормить бестолкового Вустера такой человек, как Дживс, вряд ли считал смыслом своей жизни. Я должен был поддержать и порадоваться. Я, как смог, выполнил свою роль — тепло его поздравил и уговорил принять в подарок приличную сумму на основание семейного гнездышка. Я добился обещания, что в случае нужды он придет ко мне за помощью, а он в качестве ответного жеста попросил меня выступить свидетелем и встать рядом с ним у алтаря. Свадебным утром я молился о чуде, которое не позволит случиться кошмару, но все мои надежды пропали втуне, потому что творитель чудес надеялся на совсем иное окончание дня. Когда я увидел его в тот день, мое сердце провалилось в желудок. Во фраке, с накрахмаленным воротничком, с крошечным букетиком темно-фиолетовых цветов на лацкане он был еще более красивым и подтянутым, чем обычно, — а я-то полагал, что это невозможно. В эту минуту что-то во мне разбилось, нутро заволокло черной тучей отчаяния, и я понял: вот он, тот единственный, кого я по-настоящему люблю. И я не могу сказать ни слова, потому что он уходит, черт побери, уходит, чтобы начать новую, нормальную жизнь без меня. Я проклинал себя за глупость, за то, что не рискнул и не признался, за то, что самым эгоистичным образом не удержал его рядом любой ценой, за то, что не родился женщиной и, соответственно, не мог запереть невесту в чулане для метел и занять ее место. Невесту я видеть не хотел. Я знал, что обязательно запомню юное очаровательное лицо и буду представлять, как Дживс улыбается ей, как когда-то улыбался мне. Но фата не закрывала лица, а тянулась шлейфом, так что я не мог не посмотреть. Приятно было узнать, что внешность у нее самая простая: русые волосы, карие глаза — не уродина, конечно, но в толпе не заметишь. Я закусил губу, думая, чем же она привлекла Дживса. Если не красотой, так наверняка мозгами, может, она обсуждает с ним Спинозу и цитирует стихи на латыни. Наверняка мозгами. Когда звучали клятвы, я смотрел в сторону, после остался, только чтобы дрожащим голосом произнести тост и поприветствовать гостей. А потом удрал в ночной клуб. В «Трутни» я идти не хотел, потому что не хотел встретить кого-нибудь из знакомых и рассказывать о том, что только что случилось. Каким-то образом я добрался до дома и начал новую жизнь с похмелья, и некому было подать мне бодрящий коктейль. В общем, это были тяжелые три года.

***

Однажды, проснувшись, я обнаружил на прикроватной тумбочке газету. Ее оставил Миллер, старичок, которого я нанял вместо Дживса. Он держался особняком и редко говорил, когда к нему не обращались, но он кормил меня и напоминал, что пора оплатить счета, а это уже немало. Кроме него, за мое выживание боролась юная горничная по имени Мод, она убирала квартиру и иногда со мной болтала, потому что Миллер болтать не любил. Я знал, что газета лежит на тумбочке, потому что сегодня четверг, а Мод приходит только три раза в неделю. Я потер лоб и нахмурился, когда солнечный луч упал мне на бровь. Из-за этого луча я и решил, что пора уже сесть и начать новый день. Наверное, за завтраком я бы прочитал газету от корки до корки, как обычно делал, когда не хотел вставать с кровати. Я даже ткнулся было в раздел политики, но остановился, потому что от скуки чуть не уснул снова. За отсутствием более интересного чтения я просмотрел светскую хронику, спортивный раздел и даже рекламу, добрался до самого интересного — объявлениях об арестах (обычно эти объявления весьма интересны, но, увы, не сегодня) и, наконец, до некрологов. И вот там-то я это и увидел. ДЖИВС, Мэри М., умерла 20 мая 1930, оплакиваемая мужем Реджинальдом и дочерью Хэйзел ДЖИВСАМИ (Понедельник, 23 июня 1930 г.) Дживс! Некролог ничего не объяснял. Я прочел его три раза, чтобы удостовериться, что выцепил из него все, что можно. Прошел целый месяц, а Дживс так и не пришел порыдать у меня на плече. Я смерил газету хмурым взглядом. Дочь! Он не упоминал дочь. А я был слишком глубоко поглощен желанием увидеть его, услышать его голос, чтобы сделать хоть что-то — а потом он и вовсе перестал писать, даже с Рождеством не поздравил, то есть забыл обо мне окончательно. От этой мысли в животе у меня образовался кусок льда. Я выкарабкался из кровати и побрел к телефону дать телеграмму.

***

М-Р ВУСТЕР, ЗАВТРА 3 ЧАСА ДНЯ Я В СОСТОЯНИИ ПРИЕХАТЬ САМ. НЕ УТРУЖДАЙТЕ СЕБЯ. ДЖИВС Я дрожащей рукой сложил телеграмму и убрал в карман, прочитав ее перед этим раз десять. Он должен быть здесь с минуты на минуту. По моей просьбе Миллер приготовил ветчину и чай — не самое щедрое угощение, но то, что я хочу сказать Дживсу, лучше сообщить дома. Он никогда не простит меня, если я вывалю на него это на глазах у жующих парочек. Из размышлений меня выдернуло дребезжание звонка. Я подскочил и рванулся к двери с энтузиазмом щенка, натягивающего поводок. И не был разочарован: передо мной стоял Дживс во плоти, прибывший минута в минуту — пунктуальность всегда была для него священной. — Сэр. Я смотрел на него и не знал, что сказать. Мне не понравилось то, что я увидел: усталые глаза и темные круги под ними. Он похудел, выглядел измученным и совсем не напоминал тот богоподобный образ, который я держал в голове, образ человека, с легкостью преодолевавшего любые трудности. Он ловкими пальцами поправил мой галстук. Взгляд с намеком на неодобрение скользнул по моему жилету, неизвестно когда потерявшему пуговицу. Я проглотил ком в горле. Бедняга прошел через ад да еще нашел в себе силы беспокоиться о моем гардеробе! — А, Дживс, — хрипло выдавил я. — Заходи.