Помолчим немного

— Это ничего. Скоро пройдёт. Всего лишь бронхит, Фукудзава-доно, ничего страшного. Больничный воздух пахнет свежестью осеннего ветра и спиртовым раствором. Фукудзава растерянно кладёт руку Мори на спину — он не знает, как поддержать болеющего человека. А ведь говорил же я ему, думает Фукудзава, пока гладит чужую спину; не надо выходить в дождь и минус двадцать в одном больничном халате… вот и «сам знаю», вот и врач… Но всё это, конечно, он не решается озвучить — так, ворчит про себя, как старший наставник. Если сказать такое вслух — Мори зачтёт это за оскорбление. На Мори сложно ворчать — сейчас он кажется хрупким и почти безобидным, даже жалким, когда надрывно кашляет или сливается по цвету кожи с больничной подушкой. А Фукудзава не знает, как вести себя с заболевшим взрослым человеком. С Рампо всё просто и понятно, а вот с Мори — нет. Мори ведёт себя то как капризный ребёнок, то как уставший взрослый. С ним эти категории вообще стираются и перестают работать. Поэтому Фукудзава чаще просто сидит около его постели и молчит. Иногда приносит какие-то фрукты, которые потом уносит обратно с собой. Еще реже что-то многозначительно говорит, хотя, на деле — одни глупости. Мори знает — через несколько дней его должны выписать, потому что болезнь и вправду медленно уходит… но вот терять заботу и беспокойство Фукудзавы ему не хочется. Поэтому он терпит и фрукты, и тяжёлое молчание, и ещё много всего, что идёт вместе с заботой и беспокойством. О нём давно никто не волновался.