Булочка с корицей. Руками не трогать

Дом Маркуса был... Не таким, каким Коннор представлял себе дом революционера. Коннор сам не совсем понимал, чего конкретно ждал — наверное, что-то вроде Иерихона, что-то, похожее на базу или бункер. Но это был самый обычный, надо сказать даже, человеческий дом. Хотя это как посмотреть. Если принимать за обычный дом не эталон, заложенный Коннору в голову излюбленной компанией «Киберлайф», а, скажем, дом Хэнка, то место, в которое его привел сейчас Маркус, выходило далеко за рамки понятия «обычный дом». Возможно, увидев эту двухэтажную громадину, лейтенант назвал бы Маркуса «буржуем». — Проходи, Коннор, не стесняйся, — ободряюще улыбнулся Маркус, всё ещё держа в руках стаканчик с кофе. — Мне нужно сходить на второй этаж и сообщить ему, что у меня гости. Подожди меня здесь немного, я скоро вернусь. И кстати... — он протянул Коннору кофе, чтобы не бегать с ним по дому. — Присмотри за ним. Ему нужно твое внимание. Коннор не понял, с чего бы стаканчику с кофе требовалось его внимание, ведь это просто стаканчик с кофе, но он его принял. Маркус ушёл, и Коннор был предоставлен сам себе. Один на один с огромным домом. Дом требовал к себе внимания робота-детектива почти так же, как стаканчик. Какое-то время он просто стоял на месте и осматривался. Видимо, указание «не стесняться» было слишком абстрактным для Коннора. В первую очередь робот-детектив обратил внимание на полку, заставленную под завязку летней обувью. Причем обувь была разных фасонов и размеров, были даже женские босоножки. Маркус явно жил в этом доме не один. Потом в глаза бросились визитки и флаеры с кучи художественных выставок, которые валялись на комоде в прихожей, видимо, не первый месяц. Коннор знал, что Маркус художник, но навряд ли бы андроид разбрасывал визитки. Так делают люди, и человек, который раскидал эти визитки, был либо художником, либо ценителем искусства. Учитывая страсть Маркуса к рисованию, Коннор посчитал вариант «художник» более вероятным. Ну и, наконец, он заметил странное приспособление на лестнице, которое, видимо, было подобием домашнего эскалатора. Кто-то в этом доме не может ходить по лестницам сам. Художник? Слуховые сенсоры уловили звук, который Коннор распознал как «птичье пение». И, действительно, пройдя немного дальше, он обнаружил клетку с двумя птицами. Когда источник звука стал ближе, Коннор смог конкретней классифицировать звук и даже нашел воспроизводимый птицами аудиофайл «чирик-чирик666.mp3». Это были маленькие андроиды (новая разработка «Киберлайф»), без диода неотличимые от настоящих животных — только другой андроид может понять, что эти существа на самом деле механические. Видимо, в этом доме даже птицы-андроиды избавились от идентифицирующего диода после революции. А Коннор все никак не мог на это решиться. — Красивые, да? — Коннор так увлекся рассматриванием птиц, что не заметил, как совсем не молодой человек в инвалидном кресле тихо приблизился к нему. Коннор сразу же просканировал его лицо. Карл Манфред. Вот и нашелся художник. — Маркус не говорил, что у нас будут гости, — пожилой человек заметил диод на виске Коннора, и, немного подумав, решил все-таки обратиться к нему на «ты». — Как тебя зовут? — Мое имя Коннор. — «Андроид, прислали из Киберлайф», чуть не добавил робот автоматически. — Коннор... — Карл приятно ему улыбнулся. Потом посмотрел на птиц, и улыбнулся ещё шире. — Неудивительно, что тебе так нравятся КОННОРейки... Ха-хааа... Коннор неловко улыбнулся одной из своих стандартных улыбок. Он знал, что человек собирается пошутить, но, так как система не могла классифицировать тип шутки, у Коннора не вышло подобрать правильное выражение лица. — Карл! — послышался голос Маркуса, и Коннор обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как лидер восстания андроидов, революционер со стальными амбициями и принципами скатывается по перилам как человеческий мальчишка. Маркус выглядел совсем не так, как обычно в Иерихоне. Там он был лидером, командиром, символом... и совсем сложно было представить, что этот же самый андроид может быть просто весёлым человеком (как бы странно это не звучало) и любящим сыном. Лидер девиантов сменил свой костюм на домашние брюки и рубашку, с рукавами по локоть (ему такие очень нравились). Он подумывал о том, чтобы надеть какую-нибудь футболку, но вспомнил, что у него все-таки гости. Завершал образ старый халат, бывший когда-то, наверное, белым. У халата этого была странная особенность. Хоть он и был грязным, с какой стороны не посмотри, основное количество пятен и разводов от краски было локализовано на спине. Это наблюдение ввело Коннора в ступор. Он понял, что слишком много чего не знает как о рисовании, так и о самом Маркусе. — Маркус, сколько раз я просил тебя не скатываться по перилам, - произнёс художник с мягким упреком в голосе. Коннор заметил, что Карл хоть и делал Маркусу замечание, но при этом улыбался. RK800 не видел в этом логики. — Достаточное количество раз, чтобы понять, что я Вас не послушаю, Карл, — так же тепло улыбнулся Маркус. Коннор невольно подумал о том, что, если бы он так возразил лейтенанту, то реакция Хэнка была бы гораздо более буйной. Хотя RK800 не знал наверняка. Коннор не смог бы с такой же легкостью, как Маркус, прямо сказать, что не собирается слушаться. На все упреки или замечания лейтенанта Андерсона Коннор отвечал: «понятно» или «хорошо». И Хэнк это слышал достаточное количество раз, чтобы знать, что Коннор его не послушает. Между человеком в инвалидном кресле и лидером девиантов совершенно точно была какая-то связь. Они были... как отец и сын. Хотя Коннор имел довольно слабое представление о том, как должны выглядеть эти отношения. — Вы ведь знаете, что я не могу упасть... — продолжил Маркус, но Карл перебил его: — Знаю, но я всё равно волнуюсь, — вдруг внимание Карла вернулось к Коннору, который в этом месте ощущал себя настолько же лишним, насколько инструкции в том месте, куда Хэнк предложил Коннору их засунуть. — Это ведь твой друг, верно? — Да, — Маркус указал рукой в сторону Коннора, который тут же выпрямился. — Его разрабатывали как робота-детектива, он оказал неоценимую помощь в совершении революции. — Детектив? — с искренним любопытством переспросил Карл. — Вот почему Коннор такой тихий… — You know, he really was designed to look out of the... CONNER! (Вы знаете, он и был создан для того, чтобы выглядывать из-за угла!) Карл громко рассмеялся. Маркус, видимо, пошутил. Сам же Коннор не понял, с чего тут смеяться, поэтому лишь слегка растерянно наблюдал за тем, как Маркус присоединился к веселью Карла. Видимо, страсть к такого рода шуткам это семейное. Маркус сделал пальцы-пистолеты, и пожилой мужчина в инвалидном кресле ответил ему тем же. Как бы странно это ни выглядело со стороны, этим двоим, кажется, было все равно. Коннор не знал, что чувствовать в данный момент. Эти двое были настолько близки, настолько... семья, что Коннору рядом с ними становилось одновременно тепло и неловко. Будто он находился там, где не имел право находиться. Но при этом видеть, как Маркус менялся рядом со своим отцом, как он веселился, шутил, выказывал Карлу свою привязанность с помощью улыбок и жестов, было... очень волнительно и приятно. Маркус был сейчас выглядел по-настоящему живым, настолько, что его нельзя было отличить от человека. Коннор бы и не отличил, если бы в него не был встроен тепловизор. RK800 не знал точно, но что-то ему подсказывало, что именно чувства Маркуса к отцу и атмосфера дома, дышавшего масляными красками и старыми книгами, дали лидеру девиантов его личность, а вместе с ней и силу, способную изменить мир, в котором они все жили, к лучшему. Эти чувства не должны обязательно выражаться в каких-то героических и невероятных поступках, но в таких бытовых и совершенно «обычных» вещах человечность Маркуса особенно сильно раскрывалась в глазах робота-детектива. Коннор вдруг задался вопросом, насколько давно его друг испытывает нечто подобное. Даже невзирая на то, что Маркус не скрывал наличия у себя живых эмоций, Коннору ещё не приходилось видеть в нём что-то настолько живое, и это неожиданно открыло перед RK800 новые грани и возможности девиантов. А сам Коннор тоже способен быть настолько... живым? Коннор был готов признаться, что он бы очень этого хотел, но он не знал, сможет ли он когда-нибудь быть похожим на Маркуса. Программа говорила Коннору, что не может. У их моделей слишком разные комплектующие. — А почему ты вдруг решил пригласить к нам гостя? — вдруг спросил Карл, когда шутки прекратились. Маркус неловко махнул рукой в сторону кофе, который чуть не выплеснулся на Коннора, всё ещё державшего стаканчик в руке. Но Коннор вовремя сделал шаг назад. «Странно, что наличие кофе у андроида не удивило Карла», — подумал Коннор запоздало, но, видимо, человек и вовсе не обратил на это внимания. — Да вот... У нас есть стакан кофе. — Коннор был готов поклясться: эта история показалась Маркусу неожиданно неловкой. — И мы не знаем, что с ним делать. «И никаких вам «не имеем представления, как наиболее продуктивно употребить...», подумал он. Как, оказывается, все может быть просто. Карл взглянул на стаканчик с кофе, немного нахмурил брови и тут же хитро улыбнулся: — Маркус, если ты сваришь ещё кофе, да покрепче, его можно будет использовать как некроющую краску... — предложил художник. — Карл, вы ведь знаете, мне не дается акварель... — немного раздосадовано протянул андроид. Хотя Маркус вынужден признать, что способ и правда интересный. — А разве ты пришел не показать Другу, как надо выходить из зоны комфорта? — со смешком перебил Карл, на что Маркус с лёгким недовольством поджал губы. — Коннор, не переживай, — художник попытался успокоить андроида. Ему казалось, мальчик уж слишком сильно стесняется. — Маркусу тоже ещё учиться и учиться... — Хей! — попытался возмутиться Маркус, но, кажется, крыть ему такое заявление было нечем. — Ладно, вы правы. Карл снова легко посмеялся. Он был рад, что его блудный андроид вернулся домой погостить. Да ещё и с Другом. Маркус уже было хотел проводить Коннора в гостиную, но посмотрел на RK800 и понял, что Коннор все ещё в верхней одежде. В пиджаке и галстуке, а ведь на улице жара... Маркус ругал себя за то, что не заметил этого раньше, но это было неудивительно — Коннор всегда так ходил. — Коннор, не хочешь переодеться? — как бы невзначай замечает Маркус. — А то ведь испачкаешь пиджак, стирать придется... — поясняет он, зная заранее, что «жарко и неудобно» для Коннора не аргумент. — Я буду аккуратен. — RK800 отвечает коротко и по делу. Маркуса это немного напрягает. — Мало ли кто другой не будет. Знаешь, я видел тут одного андроида, он чуть не пролил на тебя кофе... — Коннор смотрит на него отстранено. Он хочет сказать что-то механическое и безжизненное. Он так делает, когда не знает, что чувствует. Маркус прекрасно это понимает. В неловких ситуациях он сам иногда действует, как машина, такая вот у андроидов зона комфорта. Маркус решает не давить на Друга дальше. — Ладно, забудь. Но хей, Коннор... здесь можно и подурачиться немного, — и широко улыбнувшись, добавил: — Все свои. Маркус провел Коннора в гостиную. И как в каждой порядочной гостиной, в ней были гости. Сегодня в этом доме было просто какое-то воссоединение семьи. За пианино сидел Лео и пытался отбиться от Норт, похоже, силой пытавшейся вытрясти из человека информацию. Лео хотел просто навестить отца. Да, с ним тоже такое бывает! То ли головой он о ту штуку так сильно ударился, то ли речи Маркуса и демонстрации андроидов на него так повлияли... в общем, он осознал, что на самом деле вел себя как последний говнюк. Совсем говнюком, он, конечно, быть не перестал, но старался стать лучше. Норт же пришла сюда по совету Маркуса. Он решил познакомить её со своей семьей, чтобы она поняла, что с людьми можно договориться, не переворачивая машины и не прибивая их к стене гвоздями. Норт долго сопротивлялась, но вскоре была вынуждена снять оборону. Знакомство прошло без человеческих жертв. Карлу понравилась Норт. Даже слишком. «О, какая очаровательная особа! Неудивительно, что Маркус в тебя влюблен...» Хоть Маркус и отдернул его тогда, в глубине души он был страшно благодарен отцу за то, что он нашел такие правильные слова. Норт стала приходить к ним чаще, и хоть она все ещё не доверяла людям, она начала находить их интересными. С Карлом она общалась легко: они говорили о Маркусе и о политике. С Лео было сложнее... Поначалу эти двое часто и бурно ругались, но через пару-тройку длиннющих воспитательных речей от Карла и Маркуса они начали относиться друг к другу терпимее... Карл был прав... им всем ещё учиться и учиться. — И как, чёрт возьми, Маркус играет на этой штуковине? – вдруг спросила Норт, явно не замечая присутствия в гостиной Коннора. Он стоял тихо и был хорошим роботом. — Мне-то откуда знать? — недовольно буркнул Лео, на пробу нажимая на разные клавиши, видимо, стараясь найти нужную ноту. — Я сто лет не играл на пианино... — Но всё же играл! – заметила Норт. — Значит, ты можешь меня научить! Было видно, что Лео хочет поспорить с этим заявлением, но у него не было шанса даже попытаться: — Если тебе, конечно, не слабо, ленивая задница. Лео обессилено зарычал, кажется, устав от давления со стороны девушки-андроида: — Ты сама мне сказала, что «К Элизе» и «Собачий вальс» уже в... как их, транзисторах сидят! И Норт — удивительно для Коннора — очень по-человечески надула щёки и отвернулась от Лео. — Это было давно и неправда. — ЭТО БЫЛО ВЧЕРА, И Я ПОМНЮ! — сорвался Лео и в порыве злости что было силы долбанул по клавишам кулаками. Система Коннора квалифицировала данное музыкальное направление как агро-джаз. — Просто у вас, людей, странная память, – буркнула Норт. Её система о таких глупостях, видимо, не задумывалась. Лео хмуро отвернулся к клавиатуре пианино, продолжая недовольно жать на клавиши. Тишина продлилась 0.457 секунды, после чего Норт наклонила голову, чтобы заглянуть в лицо Лео, и перешла на угрозы, от которых у любого впечатлительного андроида диод мгновенно засверкал бы красным: — Научи меня играть, или я тебе отформатирую память так, что ты не вспомнишь собственное имя! — Был бы счастлив, — буркнул Лео, насупившись, и тем не менее продолжал перебирать в памяти все свои знания, касающиеся пианино. — Как же там начиналось... Коннор заметил, что отношения между этими двумя были достаточно напряжёнными, чтобы их можно было охарактеризовать как «враждебные», и тем не менее на враждебность это было не очень похоже. Коннор бы сказал, что эти двое относились друг к другу пусть не тепло, но достаточно терпимо, чтобы существовать в одной комнате более часа и даже разговаривать, при этом не разобрав друг друга на внутренние составляющие. Норт ещё плохо сходилась с людьми, отказываясь понимать некоторые их стороны, когда Лео... по всей видимости, от природы был несколько груб и колюч. Коннор хотел бы сравнить его с Гэвином, но он не хотел никого оскорблять даже у себя в мыслях. Гэвин был просто наглым самодовольным ублюдком, который ставил себя выше всего мира и был готов обидеть ни за что абсолютно постороннего человека, в то время как Лео был сам обижен на весь мир... видимо, по умолчанию. — Дурацкое пианино, - бесился Лео. — Ну не могу я вспомнить, как там начиналось... — Да что же такое... — раздраженно протянула Норт. Она уже готова была начать бить Лео головой о пианино. Но его спас Маркус, который своим громким, звонким, поставленным голосом настоящего лидера что было мочи заорал из кухни: «НОТА МИ, ВТОРОЙ ОКТАВЫ». Лео аж передернуло от такой помощи. Для человека, далекого от музыки, этот вопль мог бы показаться обращением к какой-нибудь военной роте. Зачем Лео вообще связался с этими андроидами. — Нота ми, второй октавы, — подтвердил Коннор, сверившись с сетью. Он хотел убедить Лео в достоверности информации, но вместо этого напугал парня ещё больше, потому что до этого робот молчал, а сейчас как будто материализовался из воздуха. — О! Здравствуй, Коннор, - поздоровалась Норт. — Мы не заметили, как ты вошел. — Я заметил... — нагло врал Лео. Он не хотел, чтобы андроиды думали, что он их боится. — Я могу загрузить ноты на дисплей, чтобы вам было легче... — предложил Коннор, присоединяясь к электронному пианино. Коннора Лео почему-то боялся больше других. Может быть, потому, что Коннор произвел на него пугающее первое впечатление; может, потому, что Лео учуял в роботе-детективе полицейского, а может, потому, что именно из-за Коннора отбрехаться от навязчивой дамы у него теперь шансов не было. — Спасибо... — слегка раздражённо сказал Лео. Он старался сдерживаться. Немного посверлив взглядом ноты и глубоко вдохнув, Лео положил руки на пианино. Он попытался с самого начала играть правильно, но руки словно забыли те несчастные 5 лет в музыкальной школе. Поэтому, просто чтобы вспомнить, как это делается, он начал перебирать ноты указательным пальцем. — Это я пока тебе медленно показываю... Следи. — объяснился он перед девушкой. — Хорошо. — Норт внимательно следила за руками Лео и успокоилась. Она старалась быть прилежной ученицей. Пока Лео предпринимал попытки обучения (себя или Норт, понять было непросто), Коннор решил осмотреться. Его любопытство всегда было одной из ведущих черт его характера, о чём не забывал упоминать Хэнк, и сейчас желание всё лучше рассмотреть (и, по возможности, облизать) било ключом. Он подошёл к книжной полке, внимательно изучая её. Он взял первую приглянувшуюся ему книгу в потрёпанной обложке. «Аристотель. Политика». Коннор знал текст этой книги, в его «библиотеке» находились даже статьи, посвящённые некоторым темам в ней. Коннор открыл книгу, с искренним интересом рассматривая записи людей, написанные разным почерком, оставленные рядом с печатными строчками. Хэнк говорил, что есть что-то особенное в бумажных книгах. «В них есть душа», утверждал он и этим же объяснял то, что до сих пор хранит книги в 30-ых годах ХХI века, когда основное население перешло на более технологичные и практичные электронные носители. По всей видимости, Карл тоже был одним из тех людей, которые видели в бумажных книгах «душу». Коннор первое время искренне не понимал их. Бумажные книги склонны приходить в негодность — их страницы желтели, обложки рвались, текст в книгах стирался и блёк. Коннор не понимал, чем такая книга может быть «душевнее» электронной, однако сейчас он сам испытывал нечто необычное. В этой книге были заложены мысли и чувства людей, прочитавших её. В электронной версии нельзя было делать пометки карандашом, подчёркивать или зачёркивать, в них можно было делать лишь закладки, чтобы потом вернуться к нужной странице. Возможно, из-за медленного, слегка неуклюжего «К Элизе» от Лео возникло такое странное чувство, или Коннор правда учился понимать людей лучше, но сейчас он смог уловить это... Душевность. Спокойствие дома, взаимопонимание членов семьи, умиротворение, странное тепло соединилось в один сплошной купол, под которым можно было спрятаться, как под одеялом. Коннор впервые захотел просто сесть куда-нибудь в мягкое кресло и просто смотреть на то, что происходило в этом доме вокруг, улавливать новые запахи, звуки, голоса, проникнуться ими и стать частью этого маленького мира. Это было... необычно? Приятно. Возможно, даже уютно. Каждая деталь дома делала это место именно «Домом». Лёгкое, беззлобное бурчание Лео («Вот смотри, теперь эта клавиша, это сложно, ты смотришь, да?»); счастливая, в меру гордая улыбка Карла, наблюдающего за своим сыном; Норт, слегка наклонившая голову (СВОЮ!) на бок, но глаза её сверкали искренним, детским интересом и любознательностью, что не могло не очаровать; Маркус, который непосредственно не был в гостиной, но его присутствие также остро чувствовалось. Здесь были его вещи. Здесь были его друзья. Здесь был его дом. По отдельности ничего из этого не представляло собой чего-то особенного. Однако каждая часть была неотделима и необходима здесь. Вместе они создавали что-то новое и надёжное. Коннор сделал вдох, который на самом деле не был ему нужен, но он вдруг почувствовал, что таким образом может получить частичку семейного спокойствия и единства, которым так любезно решил поделиться дом Маркуса. Коннор решился открыть лежавшую в его руке книгу и вчитался в первую фразу, которая попалась ему на глаза: «Сложилось мнение, будто действительные причины счастья заключаются во внешних благах; но это все равно, как если бы причину блестящей и прекрасной игры на кифаре стали усматривать скорее в самом инструменте, а не в искусстве играющего». «Интересная мысль, — было написано аккуратным, закруглённым почерком рядом с обведённой фразой, — Аристотель пишет о том, что нужно находить причины удачной игры не в хорошем инструменте, а в том, кто и как им управляет. Эту фразу можно отнести к политике, но что насчёт бытового аспекта человеческой жизни? Людям нужно научиться смотреть глубже». Коннор просканировал эту цитату. Он предположил, что она принадлежала Карлу; судя по качеству чернил «чёрной гелиевой ручки обыкновенной» и по тому, что она уже довольно сильно поблекла, эта фраза была написала в 90-ых годах XX века. Карл читал эту книгу, будучи ещё молодым. Коннор перевернул страницу. Стали появляться новые фразы, очень похожие на почерк Карла из далёких девяностых и нулевых годов, разве что буквы были не такие ровные и твёрдые. Их было меньше, чем фраз более молодого Карла, но андроид посчитал, что они имеют даже большее значение. Коннор прочитал фразу Аристотеля: «Человек не может обойтись без орудий, даже чтобы добывать лишь необходимое для поддержания жизни. Раб — это одушевленная собственность и самое совершенное из орудий». Фраза была обведена, и от неё шла кривая линия к концу страницы, где было написано: «И мы сами создали себе такое орудие. Но чем больше я наблюдаю, тем чаще прихожу к выводу, что человечество так и не учится на старых ошибках. Рабство — верный путь к нашей гибели, ведь оно не способствует развитию. И тот факт, что сегодня рабы — не люди, ничего не меняет». И жирно, уже синей ручкой: «Узнать, что думает об этом Маркус». Коннор удивлённо уставился на фразу. Пролистав ещё несколько страниц, RK800 обнаружил ещё несколько подобных приписок «Спросить, что думает Маркус» или «Дать подумать Маркусу об этом». Часто эти фразы были написаны рядом с размышлениями о рабстве и равноправии, но Карл не обходил вниманием и другие политические и государственные вопросы, которые волновали его. Карл давал читать Маркусу философские книги, провоцирующие свободное мышление. Что ж, вопрос о том, как Маркус докатился до девиантности, можно закрыть. Карл сам развивал в Маркусе личностное мышление, и Коннор готов спорить, что он делал это намеренно. Поддавшись нарастающему любопытству, Коннор пролистал немного дальше и нашёл ярко подчёркнутую идеально прямой тонкой линией фразу «...если он (человек) стоит ниже себе подобных в такой степени, как тело ниже души или животное ниже человека, то он является рабом по природе, и для него же лучше быть в рабстве». И рядом андроидным шрифтом Comic Sans: «Но такой человек просто лишён возможности стоять выше». Чем дальше, тем фразы, написанные рукой андроида, становились более смелыми и развёрнутыми. «Нормально ли строить семью на основании того, что один свободен, а другой — нет?» «Почему справедливости и равенства желают «слабые»? Можно ли звать сильными тех, кто родился на вершине?» «Высшей целью государства стоит счастье народа, я думаю, у этого есть достаточно оснований быть правдой. Но может ли быть процветающим то государство, люди в котором перекладывают весь труд на тех, кто не имеет права просто быть свободным, согласно заключениям Аристотеля?» «Ограничением свободы должен быть здравый смысл, а не кнут. Кнут лишь крайняя мера... Возможно?». «Более слабые всегда стремятся к равенству и справедливости, а сильные нисколько об этом не заботятся. — Это нечестное суждение». Маркус задавал вопросы, сам же пытался найти на них ответы, и кажется, находил. В Конноре это разбудило волнение, похожее на то, которое он испытывал во время программного сбоя до своего становления девиантом. Это было знакомо. На одной из страниц Коннор увидел запись Карла: «Аристотель выделяет четыре основных обучающих предмета — рисование, музыка, гимнастика и грамматика. Эти ветви искусства лучше всего способствуют развитию личности. С чего бы начать?». Слово «рисование» было подчёркнуто три раза толстыми, прямыми, словно по линейке, линиями. Коннор улыбнулся. Следующая страница была полностью изрисована так, что перекрывала текст. Коннор посчитал бы это актом вандализма, особенно со стороны творческого вольномыслителя. Но он не смел судить. Множество кружочков, треугольников, линий и точек... И портрет Маркуса. Это точно рисовал Карл, и нарисовал он Маркуса очень хорошо. Его мимика была застывшей, лицо непроницаемо, но глаза горели... интересом. Жаждой понять что-то. Рисунок так впечатлил Коннора, что тот не сразу перевёл глаза ниже, обнаружив фразу, написанную кривым, неровным почерком, который выдавал в себе внутреннюю агрессию автора: «А меня ты в книгах никогда не рисовал!». Чуть ниже почерком Карла было написано: «Просто Маркус не отказывался позировать». Это было похоже на переписку. Ещё ниже было написано агрессивно-неровным почерком: «Просто ему ничего не стоит застыть на пару-тройку часов — у него нет мышц, которые могут затечь». В уголке страницы был пририсован маленький чёртик, с очень реалистичными рожками, хвостом, клыками и персиком. Коннор нашёл это по-забавному милым. Все это небольшое исследование заставило Коннора успокоиться. Он был в своей среде, и просто переворачивал страницу за страницей, узнавая о людях, которые ему интересны, гораздо больше, чем сами люди могли бы о себе сказать. Это чувство открытия чего-то нового, какой-то небольшой, но вкусной загадки, было... очень приятным. Да ещё и классическая музыка на заднем плане... Кстати, с ней были проблемы. Лео закончил разбирать пьесу, и дал поиграть Норт. Она тщательно повторяла за ним все движения, даже тихонько ругалась в нужных местах. Она копировала движения пальцев, все паузы и перерывы... и вместе с ними все ошибки Лео. Лео, в свою очередь, это раздражало. Может, играет он и так себе, но слух у него хороший, и он просто терпеть не может, когда кто-то другой фальшивит. Он отдергивает Норт, показывает, как правильно. Она не понимала, почему с первого раза не получилось, и её диод мигает желтым. От этого появляются уже её собственные ошибки, которые Лео не играл, и от этого он бесился ещё больше. — Мда... тоже мне, чудо техники... — тянет Лео, роняя голову на пианино. — Просто ты ничего не объясняешь нормально! — хмурит брови Норт. — Я стараюсь. И получается каждый раз лучше... — Ага, каждый раз новые ошибки... — Лео вообще никогда не отличался оптимизмом. — «Зато свои, так держать»... если ты это хочешь услышать, поговори с папой... — Поговорить со мной о чем, Лео? — спросил Карл, которые приехал на звуки перепалки. Ему гораздо больше нравилось слушать «К Элизе». — Да достала меня уже эта музыка! — Лео поднялся со стула и закрыл крышку пианино. Он хотел было ей хлопнуть, но ему не хотелось, как после прошлого раза, чинить дорогой инструмент. — Раз музыка вызывает у вас столько разногласий, может, сыграете в шахматы? — предложил Карл. — Ага, очень мирная альтернатива, настольная война! — буркнул Лео. Помолчал и добавил осуждающе:— А все из-за неё... И показал пальцем на Норт. Та не стала отвечать на детские замашки взрослого мужчины. И пусть она выглядела слегка раздражённо, она спокойно пояснила: — С Лео скучно играть. Не моя вина, что он все время проигрывает. Норт никогда не понимала, как Маркусу может быть интересно играть в шахматы. Неужели Карл играл настолько лучше Лео, что мог одержать победу над машиной на шахматном поле. Она сама с художником в шахматы никогда не играла, но он уже успел стать в глазах девушки-андроида непререкаемым авторитетом... как минимум, в шахматах. Карл и накрыл её руку своей ладонью. — Раз в твоей жизни появилась определенная стабильность... Дорогая, разве это не повод попробовать что-то новое? Норт смотрела на Карла застывшим взглядом. Её система сбоила. Это... какой-то намек? Карл оставил её, чтобы у неё была возможность обдумать его слова. Шутки и намеки — чуть ли не самая сложная часть в общении для андроидов. Вместо этого Карл решил уделить внимание их новому гостю. Коннора вообще можно было заметить только потому, что светлый холодный пиджак был слишком хорошо заметен на темном фоне из коричневых корешков книг. — А вот Коннор молодец, - Карл не понимал, почему он внезапно стал говорить, как воспитательница в детском саду. Может, в доме просто появилось много детей... — Стоит себе спокойно и книжку читает. И никаких скандалов. — Я не столько книжку читаю... — решил признаться Коннор. – Я изучал записи, которые вы оставляли на полях. Они показались мне... очень занимательными. — Ах, Аристотель. Политика. Лучшая книга, которую можно иметь в качестве настольной. — На Карла внезапно нахлынула ностальгия. — Я столько раз читал её... И сам, и с Лео, и с Маркусом. Лео нарисовал в этой книге чертика... — Пап, теперь ты мне это до конца дней припоминать будешь? — послышалось недовольное нытье с дивана. — Да, — коротко ответил Карл. — Это хорошее воспоминание. Не то, чтобы ты много рисовал после этого... Кстати, о воспоминаниях... Карл подъехал ближе к книжной полке (что? Молока купить по дороге? Ага, хорошо... Маркус, подай, пожалуйста, телефон) и, в отличие от Коннора, выбрал самую новую книгу. Она оказалась электронной, просто была хорошо стилизована под настоящую, с переворачивающимися страницами и стилусом, которым на этих страницах можно было бы писать. На обложке книги акрилом была нарисована красиво оформленная надпись «Фотоальбом». Видимо, никто не объяснил Карлу, что рисовать на технике, мягко говоря, не принято. — Чудо техники. Оно мне не было нужно, — как будто оправдывался Карл, который до этого всячески превозносил бумажные книги над их электронными собратьями. — Мне подарили это вместе с Маркусом, я и решил вести фотоальбом. Я подумал, что, возможно, мне стоит дать новым технологиям шанс. Но тут послышался громкий топот этих самых новых технологий. Это случилось за секунду до того, как Маркус ворвался в комнату с подносом кофе в руках. Кофе, против обыкновения, был не только в чашках, но и в пиалах, блюдцах и подносе. — ПАПА! — закричал Маркус с упреком в голосе. Он был в крайней степени смущён, хотя по нему нельзя было этого сказать — он не умел краснеть. Тем не менее, почти все присутствующие в комнате поняли, что чувствует Маркус, и умились этой неловкой семейной ситуации. — Оооо... — расчувствовавшись, протянул художник. – Я только что понял, что веду себя как обычный надоедливый родитель, показывая твоим друзьям твои старые фото и заставляя тебя смущаться... Маркус уставился на него с наигранно-раздражённым видом, и кивнул головой, как бы пытаясь сказать: «ДА, ДА ИМЕННО ЭТО ТЫ И ДЕЛАЕШЬ, КАРЛ!!» Карл уловил этот взгляд. Помолчал немного. Потом посмотрел на Маркуса, как бы заранее прося прощения, и добавил... — Но разве я могу по-другому? — неловко улыбнулся он, и открыл книгу. — Таак, посмотрим, вот фотография Маркуса, когда я его только из сервисного центра... Все собрались вокруг Карла, и, заглядывая. художнику через плечо, увлеченно рассматривали фотографии. Впрочем, в первом снимке не было ничего увлекательного. Фото в анфас, на лице ноль эмоций, как в паспорте. Но судя по обреченному воплю «О неееет» на заднем плане, дальше должно было стать интересней. — О! А это первые шаги Маркуса в моем доме... Такое чувство, что это было только вчера, он здесь такой новенький... Это наша первая прогулка... На фото Маркус гулял по саду. Ещё конкретнее, по клумбе. Ещё конкретнее, по маргариткам. — А не жалко цветы было, Маркус? — спросил Лео, стараясь поддеть своего роботизированного сводного братца. — Почему никто сразу мне не сказал, что по ним нельзя ходить? Это был мой первый день, откуда мне было знать, что они там для красоты... — Маркус почти изнывал от неловкости. Он даже не мог сделать фейспалм, так как руки были заняты подносом с кофе. Вместо этого он встал лицом к стене, и несильно бился о неё головой каждый раз, когда Карл переворачивал страницу или когда кто-нибудь хихикал над фотографией. Ещё несколько страниц были заполнены однотипными снимками, на которых Маркус был хоть и в разных ситуациях, но везде почти с одним и тем же лицом. — А вот здесь я дал Маркусу почитать Аристотеля. Ему сразу так понравилось, он очень любит философию. Да, Маркус? — Определенно... — отчеканил лидер девиантов, мысленно похоронив свой авторитет и репутацию в холодной земле и положив маргаритки на могилку. А между тем это был первый кадр, на котором у Маркуса были хоть немного другие глаза. Во взгляде совершенно точно читалась сосредоточенность и одновременно живой интерес. Над фотографией никто не смеялся. Она получилась хорошо. — А вот его первая картина... Талантливо, правда? — на фотографии Маркус был за мольбертом. Перед ним стоял холст, покрытый ровным слоем черной краски (то же самое можно было сказать и о самом Маркусе). Кажется, он перепачкал все вокруг, и с непониманием смотрел на фотографа, который, возможно, уже тогда посмеялся над ситуацией. — Талантливо? — переспросил Лео, саркастически изогнув бровь. — Пап, это же просто черный прямоугольник! — Нет ничего плохого, чтобы начать свой путь, подражая великим... — Карл произнес это с видом знающего свое дело философа. Чем дальше, тем более эмоциональными становились фотографии. Маркус раздражался и расстраивался, когда нечаянно опрокинул на пол яичницу, с гордостью рассказывал о картинах Карла критикам, которые как-то брали у Карла интервью, слегка пританцовывал, подметая пол. На нескольких фотографиях Карлу удалось поймать очень искренние и сильные эмоции, обычно не свойственные андроидам. — А почему здесь у Маркуса лицо такое вытянутое? — спросила Норт, наслаждавшаяся процессом. Послышался глухой удар головой. — О, это я объяснил Маркусу, что я не купил Лео в магазине, — хихикнул Карл, и Норт громко рассмеялась. — Ну да, конечно. Купи ты меня в магазине, уже через 3 года попросил бы возврат, – в своем духе пошутил Лео. Впрочем, он в первый раз за все это время звучал весело, а не обиженно. Даже Маркус нашел в себе силы над собой посмеяться. Молчал только Коннор. Его диод мигал желтым. Единственное, о чем он мог в этот момент думать, было «Как это не купил в магазине?». Это заставило Коннора почувствовать себя ещё более неловко, чем до того. — А вот фотка, как я написал ему зубной пастой на лбу «при-ду-рок», пока он был в спящем режиме! — Лео загрузил с телефона снимок в книгу, видимо, совсем развеселившись. Как только фотография появилась на странице книги, он получил от Карла легкий подзатыльник. Впрочем, настроение от этого у него не ухудшилось. — Я помню, какое у него было лицо, когда он проснулся! — засмеялся Лео и скорчил максимально удивленную гримасу. — А я помню, какое у него было лицо, когда я соврала, что среди андроидов распространился вирус, из-за которого они видят его как гигантский кактус! — с энтузиазмом подхватила Норт. — Я на это не купился! — подал голос Маркус из угла. — КУПИЛСЯ! — закричала девушка, пытаясь подавить приступы смеха. Карл и Лео смеялись вместе с ней. — Ты ходил с табличкой «Я не кактус» три дня подряд! — Я просто снять забыл! — оправдывался Маркус. На самом деле, кто бы что ни говорил, но все сейчас чувствовали себя хорошо. Даже Маркус. Ему в какой-то степени было приятно такое внимание своих друзей, и он, расслабившись, смеялся вместе с ними. — Я помню лицо Маркуса, когда я наставил на него пистолет на том корабле... Комната наполнилась молчанием. Коннор сказал это негромко, решившись в кои-то веки поддержать разговор. Но, тем не менее, смех сразу стих. Эта фраза была просто как гром среди ясного неба. Все смотрели на андроида в абсолютной тишине, как-то шокированно и осуждающе, и только тогда Коннор понял, насколько же невпопад он это сказал. Первым обрел голос Маркус. У него самого уровень стресса скакнул до желтой отметки от неловкости ситуации, и он мог только догадываться, насколько более неловко чувствовал себя Коннор. — Мдя, — просто, чтобы разрушить тишину, сказал Маркус, подходя к растерянному андроиду и хватая его под руку. — А вообще у нас кофе остывает. Нам уже давно пора в студию. Пока! Повеселитесь без нас... Коннор хотел было что-то сказать, но Маркус ему не позволил. Уже во второй раз за день он куда-то утаскивал ничего не понимающего Коннора. Подальше от неловких ситуаций...