Чужой мир

      Когда-то Эльза рассказывала, как была вместе с другими русалками на поверхности во время шторма. Древнейшее развлечение — зазывать моряков песнями на скалы. Море словно сходит с ума, волны беспорядочно хлещут о камни, о борт несчастного корабля; ветер, смешанный с дождем, свищет в ушах… Но русалкам ведь не нужно перекрикивать голос бури. Они говорят мысленно — и поют тоже, застилая сознание, сливаясь в унисон с песней шторма.       Никому не под силу сопротивляться колдовству океана. Моряки бросают все попытки спастись и даже наоборот, сами ступают в раскрытые объятия воды.       Чаще всего, это к лучшему. Из таких штормов почти невозможно выбраться живыми — а с песнями русалок моряки по крайней мере не испытывают страх.       Но видя, как одинокий корабль, такой маленький и беззащитный в огромном море, перекидывают друг другу волны, Эмма не понимала, откуда нужно взять жестокость, чтобы подыгрывать морю. Ей эти волны совсем не казались страшными — она бы с удовольствием оседлала одну из таких, покачалась бы, как в колыбели. Но для корабля они были смертельной опасностью.       Эмму то и дело захлестывало с головой, но она упорно работала руками и хвостом, чтобы ни на секунду не терять из виду корабль. Говорят, хороший капитан может вывести судно даже из самого сердца шторма. Каков капитан этого корабля? Был ли он на палубе, когда она смотрела? Или сам принц Киллиан является капитаном?.. Или он был только гостем, и…       Киллиан!       Мысль о том, что с принцем может случиться беда, придала сил. Эмма смотрела, как волны играют с кораблем, прежде чем начать топить его. И это выглядело несправедливо, до боли нечестно. Как может маленькая деревяшка сопротивляться великой стихии? Разве можно сравнить силу ее парусов с исполинской мощью океана? Шторм — это заведомо неравный бой, и нужно чудо, чтобы человек вышел из него победителем.       Чудо. И этим чудом может стать русалка, которая споет не кораблю, но океану.       Хвост с силой рассекал волны, и Эмма легко двигалась вперед. Воздух и вода смешивались в ее теле, наполняли удивительной, нереальной смесью двух миров, когда она то ныряла в глубину, то взмывала высоко над поверхностью. Слова и мелодия приходили сами — русалкам никогда не нужно было думать, о чем петь. Их эмоции, переживания и мечты переливались под кожей, смешивались с морской душой, а музыка брызг и шелест пены придавали каждой песне законченность.       Достаточно было впустить в себя это волшебство — и песня появлялась сама, рождалась в сердце, звучала в голове и разносилась над бушующим океаном.

Запретить хотели ей Быть свободной… и средь светлых дней Нашли тот страх, что жил давно в душе. Чтоб забрать любовь с собой, Отняв любовь… ее же бросить. А как ей нужен шанс, что был ей дан судьбой…

      Эмма не знала, слышат ли ее моряки, но, огибая ослабевший корабль, она старалась направлять силу своей песни на шторм, а не на людей. Она окружала судно песней, но это был не губительный купол, а щит, способный отразить силу моря.       Корабль продолжал качаться на волнах, дождь хлестал его деревянные бока, ветер трепал мачты — возможно, моряки даже не замечали, что главная опасность их минует. Между тем, русалка продолжала петь. Это не успокаивало океан — лишь позволяло его гневу скользить мимо людей, не разить их.       Эмма пела, магия работала… Но о чем была песня? Она, Эмма, боялась признаться в этом самой себе. Океану не нужны слова, он слишком велик, чтобы прислушиваться. А она слышала в собственных словах печаль, глубокую и безграничную, как родные синие просторы, откуда она — кажется — мечтает вырваться.

Звон браслетов, блеск камней, Таней тихий вечных лун. Но кто мог тут знать — ей быть одной… Спящих грез обманчив лик, Где та нить слов, чтоб ей понять, Что в том, что одна, — есть счастья миг.

      Эмма стала понимать, откуда взялась такая сила в ее песне. Понимать, зачем вообще эта песня началась. Но она ведь русалка, она не должна даже думать о таком!..       И все-таки, она думала. Она спасала людей, хотя была рождена служить океану. Она, ни мгновения не сомневаясь, противилась своему создателю, использовала его дар против него же.       А что хуже всего — совсем не испытывала чувства вины. Как будто так должно быть, как будто она не русалка и не человек. Кто же? Неизвестно. Всплыв на поверхность, увидев принца… Эмма потеряла себя. Навсегда.

Нифма Моря, свет луны, Из всех ночей рождает свет, то Солнца свет… Нимфа Моря, где же ты? Отблеском золотым свет от звезд, что ярче нет, Ярче нет…

      Стало безмерно грустно. И Эмма не сразу почувствовала, что чары ее песни слабеют.       А когда почувствовала, было уже слишком поздно. Уловив брешь в волшебной защите, волны разом хлынули на борт корабля. Эмма видела, как схватились за канаты моряки, но удержались не все. Волны унесли одного из них.       Все произошло стремительно, за какую-то долю секунды. Но Эмме было достаточно заметить краем глаза, как мелькнули в воде черные волосы. Она не столько увидела, сколько поняла в душе, кто упал за борт.       «НЕТ!»       Вспышка молнии высветила остальных моряков. Кто-то всматривался в волны, остальные же пытались спасти корабль.       «Нет», — твердо решила Эмма.       И запела в полную силу. Никто с корабля принца больше не погибнет. А что в тысячу раз важнее — песня поможет найти его самого в темных бурлящих волнах. Эмма погрузилась под воду, стала оглядываться — и пела, почти отчаянно.

Встреча с ним была, как сон, Свет дарила, был утешен он, Она — луна, но он так грел их дом… Свет так ярок — боль для глаз. Но луч, что отражался, все ж погас, Луна вдогонку скрылась прочь, ушла от нас.

      Шторм все-таки успел отломить от корабля с десяток щепок. Плыть было тяжело — приходилось огибать обломки разных размеров. Эмма до крови поцарапала хвост, но даже не всхлипнула от боли — в таком напряжении находились все ее чувства.       Где же он, где, где?!       Подсознание вело ее, но Эмма не могла ничего разглядеть. Она привыкла к подводной темноте, однако сегодня ее глаза так насмотрелись ярких красок и света, что теперь никак не могли приспособиться к ночи и буре.       Что-то мелькнуло… Эмма рванулась туда. «Нашла!»       Это был он. Киллиан Джонс. Тот самый человек, ради которого она выступила против океана. Тот, кто заставил ее навсегда потеряться в мире над поверхностью. Могла ли она подумать, что к нему прикоснется?       Но прекрасные глаза принца были закрыты. На удивительно красивом лице теперь появился порез, кровь сочилась из раны и быстро смешивалась с соленой водой. Киллиан был без сознания. Эмма знала, что его нужно как можно скорее поднять на воздух, ведь люди не могут дышать под водой.       И все же она не удержалась и вначале дотронулась до его волос. Такие мягкие, шелковистые… Она заметила это даже под водой.       Что-то тягучее осталось на пальцах. Эмма нахмурилась, отняла руку от головы Киллиана — и у нее перехватило дыхание. Кровь, но гораздо, гораздо больше, чем от пореза на лице.       «Не-ет, пожалуйста!..» — всхлипнула она. Неужели Киллиан уже мертв?! Эмма скорее обхватила его плечи, стала поднимать… И увидела, как много воды окрасилось красным там, где был его затылок.       Пожалуйста, пусть он будет жив, ну пожалуйста!       Эмма плакала и все-таки продолжала петь.

Нежной Нимфы Моря стон Тихо звезды взял в поклон. Их смех грустен — падал ли он… Час настал, рассвет грядет. Морям не важно, а океан зовет, День вновь рядом с ней, так что зря он ждет.

      …Эмма позволила волнам нести их, куда пожелают. Она не могла вернуть Киллиана на корабль, ведь тогда ее бы точно заметили. А о том, чтобы его отпустить, она даже не думала. Держать его с своих руках, прижимать к себе, чувствовать его удивительное тепло своей холодной кожей, осторожно поддерживать его голову над водой, чтобы он мог дышать, — все это завораживало и заставляло сердце трепетать.       Но страх никуда не делся.       Кровь, кажется, перестала идти. Эмма улавливала под ладонью слабое сердцебиение, видела, как еле заметно вздымается и опадает грудь Киллиана. Он был жив. Он дышал, его сердце билось — и это было главное.       Хотелось снова погладить его волосы, но руки были заняты. Вода помогала держать принца над водой — и все равно он был слишком тяжелым, чтобы расслабиться. Эмма только раз позволила себе коснуться губами его лба. А потом продолжила тихо петь, глядя в звездное небо.

Знал ли кто, что Нифмы нет, Ведь приливом смыло легкий след, Одна волна и пены белой нет… Что-то стало с цветом глаз, И пальцы мертво гладят песок, Душевный жар погас, И все в последний раз…

      …Прибой вынес их к берегу, когда занимался рассвет. Эмма несколько раз устало махнула хвостом — и почувствовала под собой песчаное дно.       Она бережно опустила Киллиана на песок, еще раз прикоснулась к его груди — сердце ровно билось. Значит, все будет в порядке.       Эмма окинула быстрым взглядом берег. Пляж заканчивался в нескольких хвостах от полосы прибоя, а дальше ютились маленькие дома. Очевидно, какое-то поселение. Киллиана найдут — уже скоро солнце встанет, проснутся люди, рыбаки отправятся на ловлю и обнаружат принца.       И это значит, что ей, Эмме, нужно уплывать.       Но пока солнце не поднялось, она может посмотреть на Киллиана, запомнить каждую черту его лица. Убрать черные волосы со лба, провести пальцем по шраму, который останется с Киллианом на всю жизнь, как напоминание о страшном шторме — но не о русалке, которая его спасла.       Эмма знала, что никогда не сможет быть рядом с человеком. Что он не должен ее увидеть, а даже если увидит… Нет, об этом не хотелось думать.       И все же, Киллиан может запомнить ее песню. Пусть и не будет знать, чей это был голос. Быть может, решит, что для него пел ангел…       Эмме вдруг захотелось, чтобы Киллиан не только чувствовал ее песню, но и слышал. По-настоящему. По-человечески.       Она сглотнула, осторожно разомкнула губы и напрягла голос. Чувство было таким же, как при первом вздохе, — словно внутри просыпались плавники, до этого не нужные. Голос зазвучал. Сначала хрипло и неточно, а потом все увереннее:       — Нити шелк пока блестит,       Ветер радостно играет       И целует волос… черный, словно смоль.       Смотрит ввысь, поверх морей. Слез уже нет,       Следа их нет…       Океан грустит по ней, вздыхает он…       Киллиан шевельнулся. Дрогнули пальцы, встрепенулись ресницы — и снова затихли. Эмме так хотелось допеть для него эту песню, что она не стала уплывать сразу. А потом еще раз провела рукой по его лицу, не в силах оторваться.       — Нифма Моря, свет луны,       Из всех ночей рождает свет, то Солнца свет…       Нимфа Моря, где же ты?       Отблеском золотым свет от звезд, что ярче нет,       Ярче нет…       С последними строчками она оттолкнулась от песка и с тоской в сердце погрузилась в воду. Хотелось вернуться, убедиться, что Киллиан в порядке, еще один раз услышать его голос… Но нет. Нельзя допускать, чтобы люди ее увидели.       Отталкиваясь от дна руками, Эмма доплыла до достаточной глубины, а потом стала работать хвостом. Быстро, не думая, чтобы не позволить чувствам уговорить себя вернуться.       Хотя она уже знала, что совсем скоро вернется на этот берег.       И будет возвращаться до конца своих долгих дней.       Пока не станет морской пеной.

Знал ли кто, что Нифмы нет, Ведь приливом смыло легкий след, Одна волна и пены белой нет…