Чужой мир

      Сколько времени прошло, Эмма не знала. Она могла бы лежать так еще очень долго — возможно, до самой смерти, не такой уж теперь далекой, — если бы не буря. Очень быстро стемнело, засверкали молнии, в воздухе запахло дождем. А главное — волны становились все больше, и брызги теперь долетали до Эммы. Прикосновения капель не были слишком болезненными, и все же они заставили взять себя в руки и подняться.       Идти было по-прежнему тяжело, а сильный ветер грозил сбить с неокрепших ног. Эмма кое-как добрела до лежащих неподалеку извилистых коряг, подняла одну и попыталась опереться. Старое, мокрое дерево тут же переломилось, и Эмма упала на колени. Руку снова обожгло, но уже не так сильно — просто царапина, идущая от запястья до самого плеча.       Пришлось сжать зубы и попробовать снова. Второй сук было не поднять, а третий ждала та же участь, что и первый. Но Эмма уже поняла: если она хочет жить, придется бороться.       Она все еще сомневалась, хочет ли. Но, видимо, судьба ведет ее дальше — иначе она не смогла бы встать еще раньше, после превращения. Или умерла бы от болевого шока, упав в воду. Или так и осталась бы лежать на берегу под грозой.       В конце концов, четвертый сук не оказался бы идеальным посохом, если бы судьба не вела ее.       Уже начался дождь, а ветер становился все сильнее. Иные порывы грозились уже не сбить с ног, а подхватить в свои сильные объятия и поднять высоко над землей, туда, где человеку не должно быть места. Унести далеко-далеко, в мир, состоящий из одного лишь воздуха.       Эмма сопротивлялась. И поражалась тому, насколько силен человек. Как можно противопоставить мощь стихии одной маленькой, хрупкой фигурке на пустынном берегу?.. И все же эта фигурка держалась, упорно гнулась к земле, впивалась в песок руками и ногами, боролась до последнего.       Должно быть, это в духе человека. Упорствовать. Следовать избранному пути, даже если сама природа этому противится.       Эмме ничто не мешало сдаться — воде или ветру, не важно. Ничто — кроме нее самой. Кроме сильного сердца, которое упорно бьется в груди, несмотря ни на что вокруг. Сердца, которое не собирается сдаваться.       Пусть все вышло совсем не так, как хотелось, пусть само ее существование было сломано — она решила стать человеком, решила жить на суше, решила просто жить. И теперь никто и ничто не посмеет ее остановить.

***

      Определить даже время суток было невозможно — небо стало почти черным, дождь застилал глаза, холод стал сковывать тело. Но какое-то внутреннее чутье подсказывало Эмме, что приблизилась ночь, когда она добралась до поселения людей. Сил к тому времени уже не осталось, так что Эмма не стала даже искать кров. Не попыталась стучать в окна и двери, боясь, что ее прогонят под ливень.       Она просто упала рядом с чьим-то крыльцом, под худой навес, и тут же провалилась в сон.       …Проснулась Эмма от того, что ее тыкали в плечо. Тут же сморщилась от яркого света, бьющего в глаза даже сквозь тонкие веки. Значит, буря закончилась.       — Да проснись ты! — рявкнули противным женским голосом, и пришлось, сильно щурясь, приоткрыть глаза.       Волосы и все еще непривычный свет мешали как следует видеть. Но грузная фигура, частично заслонившая собой солнце, явно принадлежала женщине. В массивных руках была зажата швабра, и когда Эмма не отреагировала на окрик, рукоятка снова ткнулась в нее. На этот раз — в ребра и куда больнее.       — Ай!       — Вот тебе и «ай», чертова девка! А ну проваливай, покуда я тебя этой шваброй не отходила!       Эмма напрягла ноги, но подняться не удалось. Она стала шарить по песку в поисках своей трости, а женщина громко цокнула языком, сняла со швабры грязную тряпку и швырнула в Эмму. Та от неожиданности вздрогнула и снова выронила трость.       — Хоть прикройся, бесстыдница! Что ты вообще здесь делаешь?! Выкинули среди ночи, а до притона вашего не дошла? Под моим крыльцом решила прикорнуть? Убирайся подобру-поздорову, здесь твои услуги без надобности! Муж из плавания бог знает, когда вернется, а я пока не настолько по нему заскучала.       Эмма все не могла понять, что имеет в виду эта женщина и почему она так разозлилась, но дело явно было не только в том, что она не постучалась. Кое-как Эмма прикрыла бедра и грудь, оперлась на свою трость и наконец встала на ноги. Даже сгорбленная и обессиленная, она была почти на голову выше сердитой женщины.       — Чего уставилась? — снова рявкнула та, хотя Эмма даже не смотрела на нее. — Ты глухая, что ль? Потому и выкинули — запросы не слышала?       — Простите, — прохрипела Эмма и невольно поморщилась. После сна ее голос звучал еще хуже, хоть это и казалось невозможным. — Что пришла без спроса и что потревожила вас. И спасибо за… за все.       Слово «тряпка» было единственным подходящим определением ее новой одежде, вот только оно прозвучало бы слишком грубо.       Женщина моргнула. Потом еще раз.       А потом разразилась потоком таких ругательств, каких Эмма не слышала никогда в жизни — хотя подруги-русалки тайно делились с ней некоторыми словестными изобретениями людей. Она поспешно кивнула, решив, что этого будет достаточно для прощания, и как могла быстро зашагала прочь.       Ей вслед продолжали лететь грубые слова, среди которых было что-то про болезнь, однако звучали они уже менее уверенно. Как будто женщина раздумывала, не стоило ли пожалеть обессиленную, бледную, худую девушку, не имеющую при себе даже одежды.       Но Эмма даже не надеялась, что ее окликнут. И не зря.       В законах человеческого мира она разобралась удивительно быстро. Впрочем, не во всех, что она поймет уже совсем скоро.       Домик, у которого Эмма провела ночь, стоял, как выяснилось, на окраине маленького портового городка. Скоро песок под ногами сменился камнем, а деревья — высокими красивыми домами. Люди, которых Эмма встречала в начале пути, были одеты не лучше нее самой, только в большее количество ткани, а потом все чаще на дорогах стали появляться нарядные барышни и с иголочки одетые джентльмены. Скоро улицы заполнились ими.       Но все как один сторонились Эммы. Кто-то провожал ее странным взглядом, кто-то наоборот отводил глаза, кто-то презрительно морщился. Она несколько раз подходила к разным людям, пытаясь спросить дорогу, и каждый раз получала отказ с разной степенью отвращения.       Она переставала понимать, куда идет и что ищет. Стало казаться, что она просто ждет отклик хоть где-то.       На всякий случай Эмма стащила с чьего-то заднего двора неприметный серый плащ и завернулась еще и в него — вдруг людей отталкивает ее страшная одежда, а вовсе не вид и не голос?.. Но это не помогло.       Ее сторонились. Ее отталкивали. Ее даже боялись.       Когда она подошла к скромно одетой, аккуратно причесанной и доброжелательной на вид девушке, та посмотрела на нее огромными от страха глазами, честно выслушала вопрос и даже попыталась выдавить улыбку — а в ответ пролепетела «не-знаю-простите» и быстро перешла на другую сторону улицы. Так быстро, что едва не запнулась о собственные юбки.       Когда же Эмма попыталась обратиться к маленькому мальчику с пачкой газет, тот, даже не слушая, развернулся и убежал — только край пиджачка мелькнул за углом.       Так Эмма и добралась до причала. Она уже чувствовала голод и замерзала. Идти было совершенно некуда. Ничего купить без денег она не сможет, а просить даже о хлебных крошках нет смысла. Такой, как она, не дадут даже милостыню.       Эмма потуже закуталась в краденый плащ, прикрыла волосами лицо и побрела вдоль причала, оглядывая корабли в какой-то безумной надежде увидеть среди них тот самый.       Глупо. Глупо надеяться, что в этом городке окажется принц. Что он вернулся сюда или что остался здесь.       Желудок стало сводить, губы пересохли, а ноги стерлись в кровь от долгого хождения по неотесанным камням. Да и мышцы, все еще слабые, гудели, отказываясь работать дальше.       Поняв, что сил больше нет, Эмма кое-как добрела до темного уголка, где сидели двое бедняков, и почти упала рядом с ними. Трость стукнулась о камни рядом с ней. Эмма запрокинула голову, опираясь о шершавую стену, и прикрыла глаза.       Никогда еще в своей жизни она не испытывала такой страшной усталости.       Руки и хвост русалки приспособлены к большим нагрузкам, и ей ничего не стоило целыми днями бороться с сопротивлением воды, танцевать на волнах, даже плавать на гребне цунами.       Только теперь Эмма поняла, насколько русалки сильнее людей. Ведь окажись у нее сейчас прежняя сила, хотя бы в руках, она могла бы… могла бы… Да хоть бы отобрать швабру у той женщины и одним щелчком переломить пополам!       Но теперь у нее едва хватало сил открыть глаза. Да что там — даже просто дышать.       Кто-то коснулся ее плеча, ее волос. Эмма повернула голову. Человек, сидящий рядом с ней, странно ухмылялся. Потом он нахмурился, отвел от ее лица спутанную прядь — и вскрикнул, отдергивая руку.       — Неужели настолько страшно? — спокойно спросила Эмма. Она уже не испытывала неловкости или смущения за свою внешность — только слабый интерес.       Вместо ответа мужчина вскочил и убежал, так и не произнеся ни звука.       Второй, седой старичок, остался на месте — его пустой взгляд был направлен в никуда. Эмма непонимающе подняла брови.       — А вы не боитесь? — За целый день она начала привыкать к своему хриплому голосу.       — Чего?       — Ну… меня.       Он улыбнулся краешком губ, но лицо его осталось непроницаемым.       — У тебя голос добрый. И ты тоже попала в беду, раз сидишь тут. Чего ж мне бояться?       Эмма пораженно выдохнула и уставилась на него. От удивления у нее даже сил прибавилось — еще одно загадочное свойство человеческого тела.       — Вам правда все равно, как я выгляжу?.. — Она облизнула губы; от волнения сердце застучало сильнее, по груди расползалось тепло. — Может, как раз вы сможете мне помочь…       Договорить Эмма не успела. Человек тихонько рассмеялся, чем еще раз сильно удивил ее, а потом наконец посмотрел прямо ей в лицо. И в то же время — не совсем прямо. Как будто насквозь.       Чувство было очень странное.       — О да, мне все равно, как ты выглядишь. Я слепец, девочка.       Девочка… Он понял это по голосу, хотя даже самой Эмме порой казалось, что за нее говорит дряхлая старуха.       Но вот она осознала суть его слов. Слепец.       Этот человек не может видеть. Он не видит мир. Не видит красок. Не видит света.       Он не может любоваться красотой дня и наслаждаться таинственностью ночи, не может видеть, как прекрасен закат, не может восторгаться ни морем, ни небом, ни пестрым шумом людской суеты. Не может видеть лиц людей.       По щекам Эммы потекли слезы, и теперь ей было все равно, что они обжигают. Впервые — плевать на эту боль, ведь она ничтожна по сравнению с вечной тьмой…       Тьма, но не тишина. Не отсутствие запахов и ощущений.       Почти так она сама прожила большую часть своей жизни.       И все-таки она могла хоть глазком увидеть краски. Не только на поверхности — хотя бы близко к ней, там, где ветвятся кораллы и цветут анемоны. Она могла хоть иногда видеть свет.       А он не может.       — Мне… — выдавила Эмма, с трудом сдерживая рыдания. — Мне так жаль…       — Ну что ты, девочка! Не надо, не плачь…       Кажется, он был ошарашен ее реакцией и не знал, что сказать. Его рука поднялась как будто сама собой, и рука Эммы сама собой потянулась к ней, вцепилась в сморщенную ладонь. Человек даже не вздрогнул, хотя ее кожа наверняка была неприятной наощупь — холодной, шершавой, слишком тонкой.       — Это ужасно, — всхлипнула Эмма. — Не видеть мира, когда он так… так прекрасен!..       — Ну-ну, не плачь, не надо, — повторил старик и неловко улыбнулся. — Когда-то я видел мир. Давно, правда… Но видел. Я еще помню, каким бывает закат на море. Удивительное зрелище.       — Невероятное, — согласилась Эмма и восхищенно вздохнула, вспомнив свой первый день над водой. Старик, не переставая улыбаться, удивленно сморщил лоб.       — Ты еще молода, а ценишь то, что вокруг тебя, — проговорил он. — Это чудесный дар, девочка. Береги его.       — А вы… — Эмма пораженно покачала головой. — Вы вовсе не слепец. Вы видите сердцем гораздо больше, чем иные люди видят глазами. И это дар куда больше моего.       Хотя бы потому, что он-то — человек.       Старик сжал ее пальцы и, кажется, хотел сказать еще что-то, но так и не придумал что. А Эмма вытерла свободной рукой слезы — терпеть жжение стало почти невыносимо — и сказала:       — Дело в том, что я ищу кое-кого, но во всем городе ни один человек не согласился даже выслушать…       — К сожалению, люди бывают слишком жестоки.       — Нет, просто это я слишком пугающая, — горько усмехнулась Эмма и, не дав старику возразить, продолжила: — Может показаться странным, но… В общем, я ищу принца.       — Принца? — Старик, к ее удивлению, улыбнулся еще шире. — Своего прекрасного принца, я полагаю?       — Э-э… Наверное… — Эмма не совсем поняла, что он имеет в виду. — Его зовут Киллиан Джонс, он недавно попал в шторм, а…       Прерваться пришлось не только потому, что рассказ о его спасении вызвал бы ненужный вопрос, но и потому, что с лица старика вдруг исчезла улыбка, а его пальцы до боли сильно сжали ладонь Эммы.       — Как ты сказала? Киллиан Джонс?       — Да, он принц, и я полагаю…       — Нет, принца с таким именем я не знаю. Говоришь, попал в шторм? О бог мой, значит, точно тот, о ком я думаю.       Эмма перестала что-либо понимать.       — Что значит, вы не знаете такого принца?       Старик снова посмотрел прямо на нее, и этот взгляд напугал сильнее предыдущего, потому что сам был полон страха. Невидящий взгляд, самой пустотой говорящий: беги.       — Нашего принца зовут Джеймс, девочка. А единственный Киллиан Джонс, который мог недавно быть в море, — пират. Главарь самой страшной банды... Его еще называют по-другому — Капитан Крюк.