Чужой мир

      Боль пришла мгновенно.       Разорвала изнутри. Уничтожила. Расщепила на миллиарды извивающихся кусочков. Выжгла дотла.       Но не убила.       Она, черт возьми, не убила…       Эмма кричала не помня себя, ноги и руки судорожно дергались, пытаясь убежать от боли. Она вопила так, что голос вырывался откуда-то из глубин ее тела — может ли он случайно вылететь совсем? Об этом Эмма не думала. Она не думала вообще ни о чем.       Боль вытеснила все на свете, и Эмма даже инстинктивно не могла держаться на плаву: все тело сковали сильнейшие судороги. Она кричала — и вода заливалась в рот, попадала в желудок и в легкие.       Это было все равно, что проглотить раскаленный докрасна кинжал.       А потом еще подавиться им.       Эмма продержалась на воде какое-то время, но она вообще плохо осознавала течение времени. Вся жизнь, весь мир, даже само время превратились в одну сплошную боль. Ей не было ни начала ни конца. Она длилась с начала света и будет длиться вечность, и это покажется Эмме одним убийственно медленным мигом.       Точно так же Эмма перестала понимать, под водой она или на воздухе, еще дышит или уже задыхается. Дышать было невозможно: все горело и внутри, и снаружи, и непонятно было, почему она вообще еще жива…       Перед глазами мелькали пятна — черные, красные, белые. Если бы мысли оставались, Эмма бы взмолилась высшим силам, чтобы они скорее лишили ее сознания, а там и жизни. Если бы мысли оставались, это было бы все, на что ее бы хватило.       Принц? Сестры? Жизнь?       Господи, да все это такая ерунда по сравнению с адскими муками боли!!!       Высшие силы сжалились над ней, хотя она даже не могла об этом попросить. И нельзя сказать, произошло это спустя часы или в ту же секунду, как она коснулась воды.

***

      Она не чувствовала тела. Ничего не видела и не слышала. Подумала даже, что умерла.       Но мысли потихоньку начали движение и совсем скоро заполнили ее разум.       Эмма пришла в себя.       Она могла думать, она помнила свое имя, помнила свою цель — а это значит, что жизнь не покинула ее.       Эмма моргнула и поняла, что уже открыла глаза. Просто было так темно, что зрение не вылавливало поблизости ни одной фигуры. Зато стало ясно: падение в море не прошло бесследно. Даже тонкая кожа век отозвалась слабым жжением, и глаза тут же заслезились. Но плакать было нельзя, нет. Даже одной маленькой соленой капельки будет достаточно, чтобы душевные силы покинули Эмму.       Даже одной капельки она сейчас не выдержит.       Эмма очень осторожно разлепила губы — и легонько застонала, когда поняла, что они покрылись соленой корочкой, которая теперь причиняла боль, стоило ее задеть.       Тогда Эмма стала очень медленно ощупывать мысленным взором свое тело. Стоило коснуться пальцев — двинуть ими едва заметно, даже, скорее, просто напрячь, — как жжение разносилось по костям и венам, ударяло в сердце и подстегивало слезы.       Нет. Это слишком тяжело.       Эмма закрыла глаза. Она стала пленницей собственного тела.       Наверное, ей просто нужно высохнуть… Тогда, на берегу, именно это помогло. Или… Ведь тогда пошел дождь, он смыл с нее соленую воду. Если это единственный способ, нужно попросить кого-то принести чистой воды, иначе боль никуда не денется. Но ведь прикосновение к коже снова вызовет эти муки…       Плакать хотелось все сильнее.       Эмме было страшно. И холодно. И одиноко. Впервые она поняла, насколько же она одинокое существо.       Впервые это ранило чуть ли не так же больно, как морская вода.       Где она находится? Кто спас ее? Что ждет ее теперь?       Почему-то ей было абсолютно все равно.

***

      Эмма не заметила, как уснула, поэтому просыпаться было странно. Как будто прикрыла глаза — а открыв через секунду, оказалась в совершенно другом мире. Но это была та же комната, только при слабом свете дня, проникающем сквозь маленькое окно.       Сразу стало ясно то, что ночью Эмма не заметила, просто не почувствовала в бреду: это все еще корабль. Только совсем другой, не капитана Сми. Хотя бы потому, что такой красивой каюты на его рыбацком суденышке быть просто не может.       Эмма с трудом повернула голову. Шевелиться все еще было больно, однако уже терпимо. Сжав зубы, она слегка изменила позу — руки и ноги затекли от долгой неподвижности.       Каюта была полностью сделана из дерева красивого красноватого оттенка. На окне — резная рама, рядом — массивный стол, заваленный картами и мелкими предметами. Шкаф с десятком отделений, явно тоже заполненный разного рода мелочами. В конце концов, мягкая ткань, на которой лежала Эмма.       Она не знала, что делать. Звать кого-то? Вставать и идти куда-то? Чего от нее ждут и ждут ли вообще?       Эмма полежала еще какое-то время, а потом решила хотя бы попробовать подняться. Что оказалось не так-то просто: после каждого движения приходилось останавливаться и ждать, закусив губу, когда приступ боли пройдет. Спустя, наверное, полчаса, Эмма стояла на ногах, держась за стол.       На ней было все то же оборванное платье, а вот плащ, как и остальное тряпье, исчез. Что неудивительно. Теперь ей нечем будет прикрыть лицо и руки… Впрочем, раз ее спасли и поместили в такое шикарное место, значит этим людям внешность не так важна. Или, по крайней мере, она их не пугает.       Стоило об этом подумать, как дверь открылась.       Эмма пошатнулась, ноги подогнулись, и она села прямо на пол. У нее перехватило дыхание, поэтому даже вскрикнуть не получилось — ни от боли, ни от изумления.       Это был он.       Совершенно точно. Вне всяких сомнений. Он.       Киллиан Джонс.       Стоял прямо перед ней, изогнув бровь. Смотрел почти насмешливо — но прямо, без тени испуга или отвращения.       — Ну здравствуй, русалочка. Дьявол, при свете дня ты еще уродливее. Прости за прямоту.       Эмма продолжала сидеть, раскрыв рот, и жадно рассматривала его. Человек, которого она почти потеряла надежду найти, которого она так страстно мечтала увидеть — стоял в двух шагах от нее. Вот так просто, как ни в чем не бывало, появился и разбил все ее мысли в щепки.       Те же черные волосы, те же удивительные глаза, те прекрасные черты — все в точности, как она запомнила.       — Ты не немая, надеюсь? — хохотнул принц — или пират — слегка напряженно.       — Нет… — прохрипела Эмма. Голосовые связки обиженно полоснули горло и почти отказались работать, но Киллиан Джонс ее услышал.       — Отлично. — Он закрыл за собой дверь, спокойно подошел к стулу и сел на него. — Может, уже встанешь с пола? А, красавица?       Он снова хохотнул — беззлобно, как будто его действительно забавляла ситуация.       Эмма не задумываясь кивнула, и только через минуту до нее дошел смысл слов. Она вцепилась пальцами в край стола и, напрягая все тело, поднялась на дрожащие ноги. Шок от встречи с Киллианом уже проходил, поэтому боль возвращала себе власть над ее телом.       Сам Киллиан не вмешивался, а только внимательно наблюдал за ней. Лицо его становилось все более мрачным. Когда Эмма выпрямилась и подняла взгляд, он кивнул на кровать:       — Присядьте. Вам тяжело ведь стоять.       Почему он вдруг перешел на «вы», почему так быстро посерьезнел, почему проявил заботу, хотя только что выглядел полностью равнодушным… Эмма не знала, зато поняла теперь, насколько люди сложнее устроены, чем кажется.       Она села и облегченно выдохнула. И поняла, что следует сказать хоть что-то.       — Спасибо. — Голос хрипел еще сильнее, чем обычно.       Больше слов не нашлось. Все они растаяли под пристальным взглядом Киллиана. Тот некоторое время помолчал, а потом неторопливо произнес:       — Вас вытащили из воды этой ночью. Правильно ли мы с товарищами рассудили, что вас бросили за борт мерзав… господа с рыбацкого судна?       — Да, — только и выдавила Эмма. Она с трудом воспринимала слова, потому что наслаждалась звучанием мягкого голоса и учтивой речи Киллиана Джонса. Ведь ей так и не довелось до этой встречи услышать его. И — великий Океан, как же восхитительно он говорил!..       — Почему они это сделали? — спросил Киллиан таким тоном, словно вопрос не имел никакого значения.       — Рассмотрели мое лицо, — невольно усмехнулась Эмма; губы заболели, пришлось их расслабить. — Решили, что болезнь. Заразная.       — Выглядите вы, конечно, ужасно, — честно сказал Киллиан, — но это не похоже на болезнь. Во всяком случае, ни на одну из тех, о которых я слышал и которые можно было бы считать заразными… И спрашивать, я полагаю, не стали?       — И слушать.       — Тогда я совсем не жалею, что мы потопили их грязное корыто… Прошу прощения за грубость.       Эмма поперхнулась воздухом.       — Вы… Что?!       — Ах да, я ведь не представился. Киллиан Джонс, хотя вы можете знать меня под другим именем — Крюк.       Он выжидающе смотрел на Эмму с довольной ухмылкой.       — Капитан Крюк? — без особой надежды переспросила та.       — Стало быть, слышали.       Значит, он действительно пират. Человек, забирающий жизни у других людей. И, к тому же, хвастающий этим. Сидит, довольный, улыбается, как будто вчера открыл новый остров, а не убил целую команду моряков. Пусть не невинных — но это не его дело, не его долг, не его работа…       — Почему Крюк? — сорвалось с языка прежде, чем Эмма успела придумать что-то иное.       Киллиан несколько секунд молча смотрел на нее, потом мотнул головой.       — Вы серьезно?       — Ну… Да. — Эмма спокойно ждала ответа, потому что ей и вправду было интересно.       — Вот этот вопрос волнует вас больше всего? — Киллиан тяжело вздохнул. — Расскажу когда-нибудь потом, если сочту нужным. А пока предоставьте мне обязанность задавать вопросы. Кто вы такая и что же с вами не так?       Но Эмма как будто не услышала его последних фраз.       — Почему вас называли «Его Высочество»? — спросила она, не отводя глаз. Хотела понять — понять хоть что-нибудь!..       — Я неясно выразился?       — Ясно, — кивнула Эмма, не моргая. — А я не буду отвечать, пока вы не объясните. Вы же совсем-совсем не принц, так почему же?       Киллиан сжал руки в кулаки, его лицо потемнело. Инстинктивно Эмма чувствовала, что он ее не ударит, вообще ничего плохого ей не сделает. Может, потому что джентльмен, а может, потому что сам глубоко внутри, одной интуицией, знает, что должен ей.       — Где вы это услышали?       — Будем перебрасываться вопросами?       Эмма снова не успела подумать; внутри потихоньку разгорался уже знакомый огонек обиды, и он выталкивал резкие и прямые слова, не давая ей задуматься. Но Эмма была так слаба, что он не смог бы разгореться до пожара, поэтому она не волновалась.       Киллиан Джонс вдруг резко наклонился, и его лицо оказалось напротив ее. Это вызвало странное ощущение во всем теле… Щеки нагрелись, хотя вряд ли могли покраснеть, сердце устало споткнулось и забилось быстрее.       — Здесь я капитан, красавица, — проговорил он тихо, глядя ей прямо в глаза. — Я устанавливаю правила. Либо ты отвечаешь, либо до ближайшего порта будешь ехать в трюме.       — Мне не привыкать, — так же тихо ответила Эмма и почему-то улыбнулась. — Простите, я совсем забыла сказать самое главное… Спасибо вам, Киллиан. Что спасли меня. — «Что вернули долг, чего я не поняла сразу». — Что до ваших вопросов… Вы сами все поймете, если вспомните меня.       Киллиан чуть склонил голову набок, потом так же резко и неожиданно откинулся на спинку своего стула. Эмма моргнула и, как во сне, выпрямилась (она и не заметила, что тоже наклонилась).       И тут Киллиан сказал такое, от чего Эмма едва не вскрикнула:       — А я помню вас.       — Вы… Что?..       — На берегу, после шторма. — Киллиан усмехнулся. — Вы нашли меня, спели песенку, а потом вдруг исчезли. Правда, в бреду вы показались мне прекрасной русалочкой — надо ли говорить, как я теперь разочарован. И пение ваше наверняка было не лучше карканья вороны, а мне-то показалось…       «Он не помнит, — поняла Эмма, и ей снова захотелось плакать. — Он не помнит, что я его спасла».       — …Так что, хоть я вас и помню, ответов в моей памяти нет. И я вынужден потребовать: говорите, кто вы такая?       — Меня зовут Эмма, — прохрипела Эмма, теребя складки на платье.       Она не знала, что делать. Киллиан Джонс никогда в нее не влюбится, так что терять ей нечего. Нужно рассказать все — пусть знает, на что пошла ради него дочь Океана, пусть знает, что она потеряла!..       Но если он спокойно убивает десяток людей разом, неужели его будет волновать погибель одной-единственной девушки? Или русалки.       — Уже лучше, — одобрительно кивнул Киллиан, как будто не замечая состояния Эммы. — Что с вашим лицом? Ну, и вообще с вами… Если это, конечно, не слишком личный вопрос.       «Я стала такой ради тебя».       — Личный, — только и ответила Эмма, глядя в пустоту. Потом не удержалась: — Вы можете ответить на один мой вопрос? Всего один?       — Про «Высочество»? Могу, если скажете, где слышали это.       «На твоем корабле, когда проплывала рядом».       — В одном порту. Я искала вас, расспрашивала всех, и один моряк назвал вас… — Она сглотнула подступающие слезы. — «Его Высочество Киллиан Джонс».       Киллиан хмыкнул и снова поднял бровь.       — Черт побери… Не знал, что это прозвище докатилось до суши.       — Прозвище? — срывающимся шепотом переспросила Эмма.       — Да, мои ребята с некоторых пор прозвали меня принцем. Глупо — но приятно, согласитесь!       Эмма рассеянно кивнула, прикрывая глаза.       Киллиан ушел, сказав ей отдыхать и пообещав вернуться вечером — он не закончил свои расспросы. А Эмма, едва дверь за ним закрылась, упала на подушку и тихо заплакала, держа голову на весу так, чтобы слезы падали из глаз, не касаясь ее кожи.       Веки все равно намокли, поэтому плакать тихо не получилось.       Но никто не пришел на ее стоны.