Чужой мир

      — Так, нимфа, давай-ка еще раз. — Киллиан тяжело вздохнул и потер шею. — Ты была русалкой. Ты увидела наш корабль, и тут как раз начался шторм. Потом ты… — он запнулся, — спасла меня. Вынесла на берег. Спела и уплыла. А потом так сильно захотела найти, что пришла к… — он запнулся еще раз, — морской ведьме. Которая сделала тебя человеком, но обманом забрала не только красоту, но и вообще какую-либо привлекательность.       Эмма не стала ничего говорить. Только молча кивнула.       С тяжелым вздохом Киллиан покачал головой. Казалось, он не верит, что действительно сказал все это.       — Если это правда… То я не могу понять одного. — Он пристально посмотрел ей в глаза. — Для чего это все?       Сердце запнулось и застучало быстрее, как будто слишком хорошо пыталось нагнать пропущенный удар. А горло сжалось, не давая произнести ни слова.       Что в этом такого сложного? Просто сказать, что любишь… Эмма никогда не понимала этого, слушая рассказы сестер о трагических любовных историях. Ведь любовь — такое же человеческое чувство, как радость или страх.       Если ты видишь что-то красивое, заставляющее тебя восторженно вздыхать, что-то, от чего невозможно отвести глаз, — ты счастливо улыбаешься и говоришь: «Мне так нравится!»       Если тебе угрожают смертью, или огонь приближается к твоему дому по сухой траве, или гром неожиданно сотрясает небо, — ты дрожишь и шепчешь: «Мне так страшно…»       Но почему, если рядом человек, жизнь которого для тебя важнее собственной, если ты больше всего на свете мечтаешь обнять его, если он смотрит на тебя, ожидая каких-то слов, — ты упорно не можешь сказать: «Я так тебя люблю»?..       И что делать, когда именно эти слова — ответ на самый важный вопрос?       Эмма чувствовала, что не сможет их произнести, даже если очень сильно захочет. Горло продолжало предательски сжиматься, и голос не произнес бы ни звука. И даже губы не очертили бы ни слова.       Но тут Киллиан продолжил говорить, и Эмма осознала, что после его предыдущей фразы не прошло и нескольких секунд.       — Нет, ты не подумай, я не признаний жду! Дураку понятно, что дело не во мне — ты же в тот момент и не знала меня совсем. Но ты… — Он задумчиво сморщил лоб. — Ты уже тогда хотела стать человеком? И тот день просто оказался решающим?       Эмма схватилась за эту возможность и быстро кивнула, чувствуя, как горло постепенно расслабляется, а в сердце нарастает боль. Киллиан Джонс был совершенно прав — она не знала о нем ничего, кроме имени.       Она не могла даже влюбиться.       И уж конечно не могла полюбить.       Если бы она была человеком.       Но в ту первую встречу Эмма была русалкой. Ее сердце было другим, ее душа была совершенно другой. Этой душе не нужно было ничего знать — достаточно было почувствовать.       Это как судьба. Она не спрашивает, и ты у нее спрашиваешь. Она ведет — и ты послушно идешь.       Или сопротивляешься.       Ломая себя. Уничтожая. Медленно убивая и делая в конечном итоге только хуже.       Судьба мудра. Она никогда не ведет по пути страданий, если этот путь не должен закончиться наградой за силу и стойкость. Ты можешь повернуть назад — возможно, у самого конца дороги. Никогда не узнаешь. Повернуть назад — и пройти этот страшный путь еще раз, чтобы вернуться к тому, с чего начал, и так ни к чему и не прийти.       Судьба не наказывает тех, кто этого не заслуживает. У судьбы свои планы на всех и вся. И даже когда кажется, что ничего хорошего уже не произойдет, что счастье невозможно… Мы просто не знаем, что судьба готовит нам в конце пути.       Вот почему судьбе нужно верить.       И эти мысли были единственным, что помогло Эмме не заплакать.       — Я вдруг поняла, — заговорила Эмма, — что должна всю жизнь прожить в темноте и серости. Ничего не чувствовать, не видеть, не знать. Это пугает.       Киллиан поднял бровь.       — И почему все русалки не стремятся стать людьми?       Вопрос показался смешным.       — Потому что они не замечают, как ужасно их существование. Никто не замечает — пока не видит, что может быть по-другому. У людей разве не так? — И прежде чем Киллиан успел возразить, она продолжила: — Вы привыкли видеть рядом с собой примеры лучшего. Они всегда перед глазами — поэтому вы всегда недовольны своей жизнью. Не цените то, что имеете, а ведь примеры худшего тоже есть, совсем рядом… Но если ты, скажем, царь, обладаешь всем, о чем другие люди могут лишь мечтать, ты будешь довольствоваться жизнью. Или же будешь несчастен — но не попытаешься измениться, уверенный, что лучшего не дано.       — Какие умные речи для бывшей русалки, — усмехнулся Киллиан.       — Тяжело не стать умнее, когда сменяешь сущность, — фыркнула Эмма в ответ. — Фактически, ты понимаешь, что твой мир — всего лишь крохотная часть чего-то большего. И очень быстро осознаешь, как велика разница между сотнями таких вот миров.       В ответ раздался слабый смех. Казалось, Киллиана забавляет этот разговор.       — Я правильно понял, что человек и русалка отличаются не только ниже пояса? — Он хмыкнул. — Прозвучало пошло, прости.       — Если человек поменяет ноги на хвост, он все равно не сможет жить под водой. Хотя бы потому, что не сможет дышать.       — У тебя были жабры?!       — Нет! — Эмма осеклась. — Впрочем… Если только внутри… Я не уверена, честно говоря. Не знаю, есть у людей слово, которое могло бы описать это. В любом случае, я свободно могла дышать и под водой, и на воздухе.       — Так, погоди минутку. — Киллиан поднялся и принялся искать что-то в ящиках комода. — Я не смогу продолжить этот разговор трезвым.       Сдержать улыбку не получилось. Эмма ощущала себя все более свободно. На краю сознания она отлично понимала, что все это ничего не значит, что Киллиан никогда не полюбит ее, что у нее попросту нет надежды — и все-таки ничто не мешало просто наслаждаться моментом и втайне мечтать… Представлять, что Киллиану действительно интересна она, а не сущность русалок. Что он специально задает много вопросов, чтобы подольше поговорить с ней. Что пристальные взгляды что-то значат.       Просто помечтать. Только и всего.       Просто поверить на секунду, что это возможно. Просто обмануть себя.       Просто ценить такую возможность и помнить, что совсем скоро придется расстаться. И пользоваться каждой секундой, зная, как бесценно это время.       Киллиан уже вернулся на свое место с потертой флягой и двумя рюмками. Затем наполнил их жидкостью непонятного цвета и протянул одну Эмме.       — Знаю, выглядит так, как будто я хочу тебя напоить, но поводов для волнения нет, нимфа. Будь ты красавицей-принцессой — тогда другое дело.       Эмма спокойно приняла рюмку, чувствуя, что улыбку на лице приходится удерживать. Она не обижалась — совсем нет. Наоборот, она была благодарна, что Киллиан продолжает с ней общаться, и все же… Мог бы и не напоминать лишний раз.       Он как будто хотел что-то сказать, но слов так и не прозвучало. Возможно, Эмма это придумала. Снова. Но пусть так… Пусть придумала. Пусть фантазии. На большее рассчитывать нельзя, а терять все равно нечего.       Киллиан коснулся своей рюмкой ее и залпом выпил содержимое. Эмма осторожно дотронулась губами до жидкости — и этого оказалось достаточно: кожу неприятно обожгло, хоть и совсем не так, как жжет теперь морская вода. Резкий запах ударил в нос.       — Что за дрянь? — не выдержала она.       — Это ром, — довольно улыбнулся Киллиан. — Помогает расслабиться. А в больших количествах — забыться, и надолго.       Забываться не хотелось, а вот расслабиться… Впрочем, тогда она могла сказать что-то лишнее и оказаться на суше уже через пару дней. Этого совершенно не хотелось. Поэтому Эмма сделала малюсенький глоток, больше для вида, поморщилась от противного вкуса и поставила рюмку на стол, твердо решив больше к ней не прикасаться.       — Так о чем мы?.. Ах, да! — Киллиан предусмотрительно наполнил свою рюмку, явно готовый осушить ее при первой же необходимости. — Представим, что у человека есть хвост и нечто, позволяющее дышать под водой. Есть что-то, что по-прежнему существенно отличает его от русалки? Или лучше сказать «ее»?.. Черт побери, а русалки-мужчины вообще существуют? Нет, дурацкий вопрос, иначе как бы вы размножались…       — Русалок-мужчин не бывает, — ответила Эмма, почти возмущенная таким глупым предположением. — Мы не… Как бы сказать… В общем, не размножаемся. Просто появляемся из моря. И снова — не знаю, как объяснить человеческими словами.       — Господи… — Киллиан задумчиво смотрел на свою рюмку, словно решая, достаточно ли это ошеломительный факт, чтобы осушить ее.       — А что касается твоего вопроса — да, различий все еще много. Самое существенное — русалки живут несколько столетий.       Ответом было напряженное молчание. Наблюдая за выражением лица Киллиана и тщетно стараясь не улыбаться, Эмма добавила:       — И практически не изменяются за это время. Уж точно не так сильно, как меняются люди за свой короткий век.       Еще несколько мгновений полнейшей тишины, и Киллиан выпил вторую рюмку, а потом снова наполнил ее и выпил еще раз. И пробормотал:       — Ну точно нимфа.       …Они говорили очень долго. Ром подействовал на Капитана Крюка в качестве средства «забыться» относительно нескоро — уж точно гораздо позже, чем Эмма ожидала.       За это время он узнал о русалках все то, что Эмма только могла ему рассказать. Наверное, это было в какой-то степени предательством… Но никто и никогда не говорил, что русалка не может рассказать человеку о собственной сущности.       И уж точно никто не скажет, что человек не может поделиться своими знаниями о русалках с другим человеком.       Эмма была готова разговаривать так всю ночь — а вот для Киллиана информация была слишком сложной и шокирующей, так что большая доза рома в итоге заставила его попрощаться со способностью воспринимать информацию. Эмма помогла ему сделать два шага до кровати — глубоко в душе тая от прикосновений к его телу, — и Киллиан тут же уснул.       Еще одна вещь о людях, которую русалкам не понять. Расслабиться — вроде бы неплохо, но вот так травить самого себя, погружаясь в забытье?..       Несколько минут она сидела рядом с Киллианом, легонько касаясь его волос. Совсем как тогда, на пляже.       Почему-то сильно захотелось прижаться к нему, просто лечь рядом и уснуть, слушая его дыхание… Коснуться губами его губ…       Сердце снова заколотилось в груди, щеки нагрелись. И Эмма отдернула руку. Нет, нельзя позволять себе так много. Этих разговоров и собственных фантазий ей вполне достаточно — нельзя переходить грань… какую? Что это за грань, которая не позволяет ей подойти слишком близко, обнять, сказать, что любит?..       Эмма не знала. Но ненавидела и уважала эту грань одновременно.       Она поднялась и уже хотела покинуть каюту — как вдруг вспомнила о кинжале. Тот вмиг стал еще тяжелее, и Эмма достала его из кармана. Посмотрела на Киллиана.       Если бы она чуть больше хотела домой и чуть меньше любила Киллиана… Нет, даже тогда она не смогла бы его убить.       Эмма снова спрятала кинжал и поспешила на палубу. По пути ей встретился всего один пират, который только отшатнулся и, разумеется, ничего не сказал.       Выбросить это страшное оружие в море. Пусть исчезнет в объятиях Океана, пусть его скроет ил, пусть оно пропадет навсегда.       Эмма подбежала к краю борта, выхватила кинжал, протянула руку…       Осталось только разжать пальцы.       Мгновения растянулись до минут. Рука дрожала. Эмма смотрела на искривленное лезвие — и почему-то не могла отвести глаз.       Она ведь все равно не сможет убить, так зачем оставлять его у себя?       Зачем?..       Эмма судорожно выдохнула и вернула оружие в карман.