Чужой мир

      Удивительно, как человек может не замечать время.       Если задуматься, то каждая следующая минута кажется далекой, каждой новой секунды приходится ждать. Если сегодня задуматься о завтрашнем дне, в первую очередь понимаешь, как много часов у тебя есть до заветного «завтра». Недели, месяцы и годы — всегда впереди, всегда «потом».       Но стоит отпустить мысли о времени — и оно пролетает мимо, уносится, как самое быстрое течение. И так же необратимо.       Стоит перестать прислушиваться к тиканью часового механизма внутри — и обернуться не успеешь, как целые годы станут для тебя «прошлым». А недели вот так утекают сквозь пальцы еще быстрее и еще незаметнее.       Именно это произошло с Эммой. Она запоминала свои первые дни на корабле, бережно хранила в памяти каждое мгновение и наслаждалась каждой минутой, невольно отсчитывая время до конца. А потом… В какой-то момент она поняла, что не знает, сколько дней прошло — три или тринадцать? Или все тридцать?       Она спросила у одного из пиратов, как давно длится ее пребывание на корабле.       Девятнадцать суток. А это значило, что отведенный ведьмой месяц стремительно приближался к концу.       Эмма даже не была уверена, тридцать дней ей дали, или тридцать один, или двадцать восемь. «Одна луна». Но насколько буквально? С какого момента и…       Хоть вопросы и навязчиво лезли в голову, думать над ними не хотелось. И Эмма не думала. Она просто наслаждалась возможностью каждый день видеть Киллиана, слышать его голос, а порой, вечерами, разговаривать с ним о море. О русалках они так больше и не говорили, хотя Эмма не успела рассказать всего.       Она по-прежнему не знала, что делать, — но не хотелось думать и об этом. Как и решила еще в первый день пребывания на «Веселом Роджере», Эмма просто ценила каждый момент и лелеяла в душе каждый миг, проведенный рядом с Киллианом.       Ранним утром двадцатого дня Киллиан сказал, что к закату они зайдут в пиратский порт — купить припасы, узнать новости из большого мира, да еще потратить награбленное на маленький пир.       — Мы, пираты, для того и живем — чтобы наслаждаться жизнью! — пояснил он, когда Эмма спросила, в чем же тогда цель грабежей. — Наша цель — наесться и напиться, чтобы были силы на дальнейшее плаванье, в котором мы будем грабить, чтобы снова наесться и напиться. Видишь ли, красавица, суть пиратства — не в том, чтобы преследовать какую-то цель. Она в самом путешествии по морям: волны, запах моря, вкус соли на губах, бриз, наполняющий легкие… Это ли не лучшая жизнь?       Эмма не смогла сдержать улыбки, несмотря на все свое несогласие с первой частью пояснения. Пусть Океан перестал казаться ей приветливым, пусть ей всегда было скучно в холодной и серой пустоте, пусть она перестала ощущать море своим домом — она никогда не перестанет любить его и восхищаться им. Его силой, его властностью и его будоражащей прелестью.       О да, она могла понять Киллиана Джонса. Понимала лучше, чем кто-либо. Лучше, чем он сам.       — Море умеет завораживать, — проговорила она, рассеянно глядя перед собой. — В этом ты прав. Кто один раз увидел его — тот влюбился навсегда.       Слишком точные слова, слишком важные!.. Эмма тут же вспыхнула и опустила голову, пытаясь скрыть волосами щеки, хотя даже не была уверена, что румянец на них заметен. Впрочем, Киллиан Джонс, кажется, не понял, насколько двусмысленно прозвучала ее фраза, как много на самом деле значили эти слова.       Не понял — или просто забыл, что у него самого глаза цвета моря…       — Да, я же совсем забыл, с кем разговариваю, — хмыкнул он, как будто бы тоже смущенно.       — Ты все время говорил «мы», — вдруг произнесла Эмма. Щеки слегка остыли, и она смело продолжила мысль, которая уже давно крутилась в ее голове. — Про пиратов, я имею в виду. Ты, наверное, прав… То есть, конечно, ты прав! Но… Что насчет тебя самого?       — А что насчет меня? — Киллиан посмотрел ей в глаза, приподняв бровь.       — Какая цель у тебя?       Эмма сдержалась и не отвела взгляд, хотя это было неимоверно сложно. И очередной вид огня вспыхнул в ее груди, когда Киллиан отвернулся первым. Какой-то добрый, светлый огонь — ликование? Торжество? Радость победы? Или просто чувство справедливости? Эмма не была уверена, да это было и не важно. Главное, что ей удалось наконец понять хотя бы отчасти сложную человеческую природу и наконец одержать в чем-то верх над другим человеком.       Но огонь горел недолго. Эмма наконец заметила, как Киллиан напрягся — кулаки сжаты, на скулах желваки, и смотрит куда-то вниз… Вся радость тут же растворилась, испарилась, растаяла или погасла, как будто ее и не было.       — Киллиан? — Эмма дернула было рукой, желая прикоснуться к его плечу в утешающем жесте, хотя даже не знала, от чего утешает, но вовремя себя остановила. — Прости меня. Если не хочешь, можешь не…       — Слушай, красавица. Эмма, да? Я же правильно запомнил? — Эмма вздрогнула от его резкого тона. Не по-настоящему резкого — ложь так и сочилась в его деланно злой ухмылке. — Тебе не кажется, что ты зашла слишком далеко? Оставь свои расспросы для юнги или еще какого-нибудь дурачка, которые любят сказки про русалочек. Если они не разбегутся от тебя в страхе, конечно.       Он наконец посмотрел на нее. Посмотрел так, что стало невыносимо больно. Боль крепко сжала сердце, стиснула горло, зазвенела в ушах — и все равно следующие слова Эмма услышала отчетливо:       — И запомни: для тебя я капитан Крюк.       Он грубо оттолкнул ее, чуть не сбив с ног, и скрылся в своей каюте. Эмма ошарашенно смотрела ему вслед, тяжело дыша и чувствуя, как подступают к глазам слезы. Нет, нет, нельзя плакать, от соли будет слишком больно…       Кого она обманывала? В душе ведь куда больнее.       Эмма крепко сжала кулаки и задержала дыхание. Медленно, старясь не упасть, она стала продвигаться к каюте, которую выделили специально для нее. Уютная, пусть и совсем маленькая комнатка, где ее никто не тронет…       Она запрокинула голову, надеясь отогнать слезы.       Она не заметила, как побежала.       Она ворвалась в каюту, захлопнула за собой дверь — и тут же ноги подогнулись. Эмма опустилась на пол, прислоняясь затылком к закрытой двери; она часто моргала и почти не дышала, изо всех сил боролась со слезами.       Надо просто не думать об этом. Просто не думать…

***

      Как и сказал Киллиан — капитан Крюк, — вечером корабль пришвартовался в небольшом, но шумном портовом городке.       Сначала Эмма хотела остаться в своей каюте, а потом решила, что ей срочно нужно развеяться. Подышать свежим воздухом, отвлечься от тяжелых мыслей и просто посмотреть на что-нибудь, кроме корабля и моря. Кажется, на «Роджере» все о ней забыли — Эмма незамеченной проскользнула на палубу и так же спокойно покинула судно.       Оказалось, уже совсем стемнело, и только пара фонарей слабо освещали порт. Из ближайших трактиров и лавок доносились громкие голоса, чересчур веселые, но при этом смачно приправленные ругательствами. Периодически раздавался стальной лязг, тут же прерываемый то зычным выкриком, то выстрелом. От подобных звуков Эмма вздрагивала всем телом — но кроме нее, похоже, никого это не волновало. Даже голоса ни на миг не стихали, как будто не желали допускать ни секунды молчания.       Весь день Эмма заставляла себя не думать о разговоре с Киллианом — капитаном Крюком — и на прогулку пошла только с целью убрать наконец эти мысли из головы. Растворить их в шуме прибоя, заглушить запахом ночи, выжечь привкусом пороха на губах.       …И только оказавшись на другом конце порта Эмма остановилась, поняв, что не просто продолжает об этом думать — она погружена в свои чувства и вопросы настолько, что не видит ничего вокруг и не понимает, куда идет.       Чувства, вопросы…       И те, и другие — без ответа…       Почему он был так резок? Почему так грубо обращался? Почему так изменился из-за пары безобидных слов?       Хочет ли он, чтобы она ушла? Нужна ли она ему, хотя бы за возможность узнать что-то о русалках? Верит ли он ей вообще?       Может, она просто его выдумала?.. Может, не было ни спасения из шторма, ни песни на берегу?..       Снова захотелось плакать. Эмма сжала зубы так, что заболела челюсть, впилась ногтями в свои ладони, сделала вдох, медленно выдохнула. Это не помогало успокоиться, но хоть ненадолго возвращало в реальность.       Реальность, в которой кто-то стоял у нее за спиной…       Эмма даже не успела сообразить, как поняла это. Зато успела отскочить, одновременно разворачиваясь к врагу лицом.       «Враг». Это слово пришло в голову само по себе. И не было времени задумываться, почему именно оно.       Враг стоял перед ней с ухмылкой, едва различимой в темноте. И с ножом, в котором отсвечивал блестящий рог месяца.       — Давай без глупостей, — вкрадчиво произнес мужчина. Высокий, крепко сложенный и излучающий опасность.       Эмма попятилась — и тут же он схватил ее за руку, вынуждая вскрикнуть от неожиданности и боли. Одно движение, совершенно неуловимое. Сердце заколотилось внутри, побежало, призывая бежать и ее — вот только железная хватка на запястье явно не планировала позволять это.       — Я сказал, без глупостей, — повторил враг еще тише и еще мрачнее. Острое лезвие прижалось к коже у нее на шее; оно теперь отражало звезды. — Выворачивай карманы, доставай все ценное.       — У м-меня… — Голос дрожал, губы не разжимались, и Эмма с трудом сглотнула, чтобы сказать хоть слово. — У меня ничего нет.       Будь у нее прежний голос, он прозвучал бы высоко, плачуще, как у раненого морского котика. Сейчас он напоминал скорее крики тонущей вороны.       — По платью не скажешь, что ты из бедных. — Лезвие все-таки порвало ее кожу, и Эмма громко выдохнула. Было больно, хотя от шока это едва ли ощущалось.       Платье дал ей капитан Крюк. Красивое, сине-зеленое, явно украденное у какой-нибудь богачки… Нужно будет не забыть его вернуть. Не хозяйке, разумеется, а капитану…              Мысли расплывались, страх почему-то обездвиживал и тело, и разум. «Выворачивай карманы…» Что-то в этой фразе не давало ей покоя.       — Милая, или выкладывай золотишко, или отдавай платье.       Карманы…       — Повторять не буду. Давай решай, пока я сам не снял его с тебя заодно с кожей.       Лезвие вдавилось еще глубже, и что-то теплое стало стекать на ключицы. Интересно, если ранить вот так русалку, какой температуры будет ее кровь?..       И тут до Эммы дошло.       Карманы!       Кинжал все еще с ней! Она могла бы защититься, вот только… Как это сделать, когда он смотрит так пристально?       Даже слишком пристально.       Эмма слишком поздно поняла. И про кинжал, и про то, что сейчас произойдет.       — Вот дьявол! — выругался враг с неподдельным страхом на лице. И отпрянул уже сам, убирая свой нож — заодно отталкивая Эмму от себя.       Она пошатнулась, оступилась и стала падать на спину.       Вот только за ее спиной дорожка заканчивалась. И начиналось море.       Эмма отчаянно взмахнула руками, но снова было поздно — она уже потеряла равновесие.       Инстинктивно ее тело искало опору, поэтому Эмма не упала на спину и не сломала позвоночник. Она успела вцепиться в какие-то камни, замедлить падение, соскользнуть вниз, а не сорваться, и потому приземлилась на ноги — и оказалась по щиколотку в воде.       Мгновением позже дикая боль в руках подсказала, что и камни были мокрые.       А спустя еще секунду, в которую крик не успел подкатиться к горлу, волна ударилась о спину Эммы, выбивая из ее груди нечеловеческий вопль.