Чужой мир

      Несколько лет спустя

      Ее всегда манила поверхность океана.       Это была не мечта, не бурный порыв, не желание осуществить запретное. Нет, ничего подобного. Просто… Тяга. Слабое ноющее чувство глубоко внутри, чувство, которое не причиняет неудобств, но и не позволяет спокойно жить.       Жить… Эмма не была уверена, что действительно живет. Так, существует. Ведь отчего-то ей казалось, что частичка ее находится где-то далеко.       На поверхности? Может быть. Вот только почему, если Эмма ее даже ни разу не видела?       Впрочем, она видела множество вещей, пришедших оттуда, сверху. Видела — и восхищалась ими. И собирала, чтобы потом любоваться и представлять себе тот далекий, чужой мир… Поначалу — украдкой забирала с затонувших кораблей самые необычные предметы и по одному прятала под камнями и среди водорослей. А потом осмелела и облюбовала целую пещеру, в которую стала приносить незнакомые вещи. С каждым днем их становилось все больше, и Эмма могла часами смотреть на них, раскладывать, искать похожие…       Ведь что такое вещь? Не просто безликий предмет, а целая история. Вещи одного человека могут рассказать о нем больше, чем любая… как это называют?.. Книга, да!       А множество вещей хранят в себе историю огромного мира.

Каждый пустяк тайну хранит, Манит к себе как волшебный магнит. Разве не правда, что здесь Скрывается целый мир?

      Эмма любила петь в своей пещере — даже мысли, казалось, отражаются эхом от стен. Она сочиняла целые баллады, могла придумать каждой невзрачной мелочи целую жизнь. А иногда просто пела о своих чувствах.

Вот он, мой клад, Вот мой секрет, Ты посмотри, здесь чего только нет! Кажется, принадлежит… Ну да… Только мне весь мир!

      Но сколько бы вещиц она ни собирала, сколько бы времени ни проводила в мечтаниях об их историях… Душа ее тянулась к чему-то большему. К чему-то совершенно непостижимому и, кажется, недосягаемому. Тянулась, как если бы на поверхности действительно жила ее частичка, жаждущая вернуться и снова сделать ее сердце цельным.       Что это было? Эмма не знала. И тогда песня становилась грустнее.

Сколько есть безделушек на свете, Все они во владенье моем! Хочешь — те забирай, хочешь — эти… Только я вся в мечтах о другом!..

      В такие моменты Эмма поднимала взгляд туда, к поверхности, смотрела на играющие так высоко отблески. И пыталась просто представить, как же выглядит небо для людей? Что такое солнце, если не танцующие блики? Танцующие… Танец… Что такое танец?       Как живут люди, к чему стремятся и как находят свое счастье?       Ответы на эти вопросы и на океан других — где-то там, за сверкающим полотном, которое называют «поверхностью».

Я так хочу убежать туда, Где солнца свет, Где танцуют люди, К счастью спеша со всех… Как говорят они?.. А! Ног!

      Эмма слышала много историй о людском мире, видела даже несколько изображений их причудливых поселений. Но все это не могло передать хотя бы каплю той истинной сути незнакомого, желанного мира.       Сестры не рассказывали много. А некоторое время назад и вовсе перестали говорить о жизни на суше. Эмма не знала почему, но не рисковала спрашивать. В конце концов, какой в этом смысл?..       Никакого. Как и в ее мечтах о том, чтобы самой стать… Нет, слишком недосягаемо, чтобы признать собственное желание даже мысленно.

Мне так скучна, так тесна вода, Вся моя жизнь лишь в мечте о чуде! Вдруг я пройду вдоль их… Как это слово?.. Дорог!

      Душа рвалась туда, наверх, и Эмма все не могла понять… Ведь это не ее мир, не ее судьба! Так почему же?..       Почему так хочется назвать мир людей своим?

Мне все равно, где и когда, Только бы мне умчаться туда! Светом храним, стал бы моим Весь этот мир…

      Что она отдала бы за один день на суше? Чем заплатила бы за одну встречу с человеком? Чем бы пожертвовала маленькая русалочка, чтобы один раз за всю жизнь ощутить любовь?       Эмма не знала, на что готова. Просто боялась представить. Но, кажется, она отдала бы все, что угодно. Даже навеки рассталась бы со своим домом, с морем. Может быть, даже отдала бы возможность вернуться сюда — в обмен на один только день рядом с людьми.       Откуда такие мысли? Откуда твердая уверенность, что это бы ей удалось?       Эмма не знала…

Если б могла, я б отдала Все, что угодно, Чтобы хоть раз на берегу день провести, Я так хочу, чтоб на земле Стала б я, наконец, свободна, Чтоб скорее стать взрослее, встать и пойти!

      …Она никогда не понимала, чем может быть огонь.       Слушая рассказы о пламени, она не могла даже представить его. Слова, описывающие огонь, были незнакомыми, совсем чужими. «Горячий», «гореть», «ожог»… Эмма не понимала, что это значит. И все-таки, не могла счесть огонь просто выдумкой, игрой не света и тепла, но фантазии русалок.       Сознание отказывалось воспринимать его, как нечто реальное, но отчего-то при одной мысли об огне сердце запиналось, как будто готовясь испугаться. А кожа словно бы знала, что «огонь» означает «боль». Эмма не понимала, как объяснить это, и уже потому ей так сильно хотелось узнать, каково это — обжечься…       А ведь говорят, что и чувства умеют обжигать. Этого она тоже не понимала. Но само ее сердце — тоже знало.

Чтоб обо всем от людей узнать И на вопросы найти ответы! И увидеть, а правда ли, что огонь жжет?

      В груди становилось тяжело, странное ощущение ноющей боли, как если бы желание увидеть сушу вдруг усиливалось в сотни раз, становясь жизненной потребностью.       Как будто незримая нить связывала сердце Эммы с чем-то над водой, и в иные моменты нить вдруг натягивалась, вынуждая поднять глаза к поверхности…

Правда, что ждет там, на земле, Пламя любви, что светит во мгле? Только б узнать, Как убежать Мне в этот мир!..

      …И вот наступает день, когда это желание становится невыносимым. Просто очередной день, ничего особенного, — вот только нить натянулась так сильно, что порвалась бы, если бы только могла.       За последние годы Эмма убедилась, что это невозможно.       Поверхностью все заканчивается. Протягиваешь руку — она упирается в предмет, и говоришь: поверхность. Что произойдет, если всплыть высоко-высоко, туда, где заканчивается океан, и коснуться той светлой пелены? Поверхности? Рука тоже остановится? Нет, она наверняка пройдет насквозь. Ведь есть же что-то там, на суше, где живут люди и хранят свои диковинные предметы…       Эмма, не позволяя себе задуматься, отталкивается хвостом от воды и решительно плывет вверх.       Постепенно становится светлее. И Эмма невольно медлит. Нельзя, нельзя ведь! Что же все-таки за чувство тянет ее за собой?..       Эмма поднимает взгляд. Поверхность. До этого мутная и такая же невзрачная, как всё вокруг, она стала в несколько раз светлее. Но до сих пор слишком далекая, мучительно далекая… Выше подниматься нельзя. Еще совсем чуть-чуть, и она пересечет границу, после которой не будет пути назад.       …Плыть остается всего с полсотни хвостов. Ее ведь предупреждали! Одного лишь взгляда хватит, чтобы русалка забыла обо всем на свете!       Это последний шанс. Либо она останавливается прямо сейчас и больше никогда не пытается всплыть — либо ныряет навстречу свету и чужому миру, чтобы навеки потерять покой.       «Но я уже потеряла…»       Эмма протягивает руку и взмывает вверх…

***

      …В тот день она увидела столько всего нового, сколько не смогла бы увидеть за всю свою долгую жизнь, если бы всю ее провела в море. И почему-то каждый новый образ отдавался в душе неописуемой радостью.       Первый вздох, первое прикосновение ветра. Самое удивительное ощущение — и как будто знакомое. Словно хранилось где-то внутри, на самом дне… Как холод обдал кожу, как перехватило дыхание из-за отсутствия воды — но как затрепетал в груди какой-то незнакомый плавник, который всю ее жизнь спал, будучи ненужным. Или просто спал так долго, что она забыла о нем?..       Первый взгляд на солнце, первый восторг при виде красок его падения за горизонт. Красный закат. «Красный». Цвет, который начинается с буквы «К», совсем как что-то, чего Эмма не знала или не помнила, но что хранилось все там же, в душе…       Первое прикосновение к прибрежным скалам. Оно и вовсе отдалось болью, как если бы Эмма потеряла здесь, рядом с ними, что-то важное…       Первый раз, когда люди оказались близко. Они, спешащие к темной громадине, что дрейфовала неподалеку от песчаного пляжа.       «Корабль», — вспомнила Эмма.       Слово пришло на ум легко, и оно снова начиналось на «К», и это снова показалось важным.       Потом она приплыла к самому берегу, и страх быть обнаруженной был куда слабее тяги, что вела ее за собой… Здесь ощущение натянутой нити стало еще более отчетливым.       Каждый новый образ приносил радость, как будто был не новым вовсе. Как будто Эмма возвращалась к чему-то… родному? Желанному? Дорогому?       Первое прикосновение к нагретому песку. Шершавая масса под пальцами (почему-то дрожащими) и мелкие камешки, которые врезаются в ладонь… Все это — слишком знакомо, как будто… Как будто к этому самому песку она уже прикасалась, и то был слишком важный момент, чтобы о нем забыть… Хотя, конечно, те самые песчинки давно сменились другими, как они сменяются с каждым поцелуем волны.       Поцелуй… Слово неожиданно вырвало из памяти песню, которую Эмма никогда не слышала и не пела, но все равно помнила… Как такое возможно? Она не знала.       Первое звучание голоса — не мысленного, а того, что льется, заставляя горло мягко вибрировать и нагреваться.       — Чтоб забрать любовь с собой,       Отняв любовь… ее же бросить.       А как ей нужен шанс, что был ей дан судьбой…       Эти слова… Они не просто так появились, они значат что-то очень, очень важное! Сердце заколотилось с силой, кажется, невозможной для дочери моря!.. Эмма отчетливо поняла, что должна разобраться прямо сейчас, сейчас, когда этот песок в ее ладони, и это солнце греет ее волосы, и эта песня звучит в голове, в сердце и на губах!..       — Что-то стало с цветом глаз,       И пальцы мертво гладят песок,       Душевный жар погас,       И все в последний раз…       Образы мелькали — и тут же ускользали. Она не могла уцепиться ни за одну картинку, и потому казалось, что это просто давно забытый сон. Но ведь во сне не бывает так больно! Русалкам в принципе не может быть так больно…       И тут произошло невероятное.       Песня продолжила звучать — но уже не только в ее голове, не только в ее сердце и не на ее губах. Мотив подхватил другой голос, низкий, красивый — и до боли, до слез, до огня родной.       — Нимфа Моря, где же ты?..       Отблеском золотым свет от звезд, что ярче нет,       Ярче нет…       В груди что-то вспыхнуло, хотя она никогда не видела пламени. По всему телу пробежала дрожь, хотя русалкам редко бывает холодно. Весь удивительный мир, что так восхищал Эмму долгое время, исчез. Остался лишь человек, на которого она смотрела.       Он стоял в нескольких шагах от нее, замерев и, кажется, не дыша. Смотрел ей прямо в глаза, и хотя он молчал, этот взгляд говорил больше каких бы то ни было слов. Эмма тоже замерла — не потому, что удивилась, но потому, что все ее мысли заполнил этот образ.       Буйство красок в небе было до слез прекрасно. И даже оно не могло сравниться с красотой человека… Оно не заставляет что-то в груди трепетать так больно и сладко, не пронзает насквозь, как молнией.       Первый вдох после долгих лет под водой был будоражащим и нежным, пугающим и желанным. Первый взгляд на него оказался таким же, но в тысячу раз сильнее.       И в разы сильнее от того, что сердце говорило: это далеко не первый взгляд.       Киллиан Джонс. Так его зовут. Какое прекрасное имя… Откуда оно ей известно? Впрочем, это ведь неважно. Совсем не важно…       Эмма еще долго смотрела бы в прекрасное лицо Киллиана Джонса, в его глаза цвета морской впадины, изучала бы его черные, как самое глубокое дно, волосы. Но инстинкт дочери моря заставил руки оторваться от песка, в который пальцы впились сами собой. Невольное чувство опасности — совсем слабое, как будто и не ее вовсе — оттолкнуло назад, в воду.       Киллиан Джонс бросился вперед, протягивая к ней руки:       — Нет, Эмма! Постой!       Он знал ее имя. Как и она знала его.       Эмма неуверенно остановилась, продолжая держаться на руках; волны накатывали ей на спину, но не скрывали голову. Она слишком близко к земле, слишком… Но это тоже вдруг стало совершенно неважно.       Киллиан медленно подошел ближе, продолжая смотреть настороженно и с плохо скрываемым волнением. Он шагнул в воду, словно не замечая этого, и опустился на колени. Волны мгновенно укутали его своей прохладой, а он продолжал не замечать.       Как будто видел только лицо Эммы.       — Здравствуй… — прошептал он тихо, как шепчет свои песни морской бриз.       — Здравствуй, — ответила Эмма так же тихо, продолжая вглядываться в его лицо. — Я тебя знаю.       Он выдохнул, будто с облегчением, и улыбнулся уголком рта. Взгляд оставался настороженным, когда он поднял руку. Эмма невольно вздрогнула, но заставила себя остаться на месте. А Киллиан, заметив это, потянулся к ней так медленно, как плывут по небу луна и звезды.       И тогда Эмма сама легонько подалась вперед, ловя щекой прикосновение его ладони.       Киллиан тихо засмеялся, будто не мог сдержать… радости? Нет, не то слово, слишком простое… Счастья? Нет, тоже не то…       — Я тебя люблю, — сказал он, наклонился и поцеловал ее.       Любовь. Да. Наконец-то правильное слово.       Любовь была в его взгляде, его улыбке, его прикосновении и его поцелуе. И Эмма знала, что такое любовь. Просто не помнила — раньше. Теперь же воспоминания возвращались легко и уверенно. Иначе и быть не могло. Элоиза ошиблась — нет такой магии, какую не смогла бы преодолеть истинная любовь.       Эмма ощущала на лице слезы, которые теперь не обжигали.       Потом Киллиан поднял ее на руки и продолжил целовать, крепко прижимая к себе.       Русалка и человек?       Это ведь совсем, совсем не важно.       Они найдут способ. Ведь если есть на свете такая могущественная магия, как любовь, значит найдется и капелька чар для одной маленькой русалочки…       Они стояли на полосе прибоя, там, где встречаются два мира — мир суши и мир моря. Там, где истинный дом сына Земли и дочери Океана, полюбивших не только друг друга, но и миры друг друга. Там, где они построят свой собственный мир.       Там, где им обоим суждено быть.