Es war ein Fuchs

      То лето выдалось аномально жарким. Поэтому, когда учебный год кончился, дома я стала бывать редко: весь день — когда у меня выдавался более-менее свободный денек — мы с Максом и Карин сидели на берегу какого-нибудь озера. Мы брали карту Берлина и пригорода и Макс закрывал глаза и тыкал пальцем куда-нибудь. Почему такое ответственное решение принимал Макс? Все просто. Он самый старший, он единственный парень в нашей компании, плюс единственный блондин с голубыми глазами, истинный ариец. Так вот, именно потому что он оказался в меньшинстве, мы ему уступили. Мы же добрые девочки. Правда, иногда Макс злился на какую-нибудь подколку или злобную шутку и называл меня или Карин «злая девочка».       Накануне каникул, буквально дня за четыре до окончания занятий, Карин начала страдать от нехватки свободы. Мы уселись в кафетерии после урока алгебры. Герр Энгель задал уйму всего и даже не посмотрел на то, что скоро каникулы и даже одиннадцатиклассникам тоже хочется иногда отдыхать. Я решила сделать хотя бы часть в перерыве, потому что мне не хотелось брать лишнее домой. Папы дома сегодня не предполагалось, Флаке я позвонить не могла — его, соответственно, тоже не было в зоне досягаемости — и с алгеброй мне бы никто не смог помочь: Шнайдер с Тилем прокляли к чертям собачьим «современную школьную программу по алгебре». Помню, как года два назад они чуть ли не консилиум собрали для решения одной-единственной задачки. А потом пришел Олли и все разложил по полочкам за пять минут. Тиль тогда возопил: — Будь проклята алгебра раз и навсегда! — предал анафеме учебник и, будь его воля, еще и сжег бы, торжественно и с кучей пиротехники, как он любит. Так вот, никого, кто шарил бы в алгебре, в зоне досягаемости не было, и я решила попробовать что-то сделать, пока я в школе. Вариант «списать у Макса» был запасным, на случай, если я совсем затуплю и сдамся. — Блин, герр Энгель совсем озверел… — пробубнила я, а Карин взорвалась: — Я больше не могу! Рокс! Макс! Я больше не могу! Я хочу на воздух! Хочу солнца! Воздуха! Леса! Воды! — И успокоительного! — добавил Макс, немножко отсаживаясь от бурно размахивающей руками Карин. Я тоже немного отпрянула, так как Карин сидела между мной и Максом. — Карин… — я попыталась погладить ее по плечу. — Нет! Воздуха! Леса! Воды! — Да на тебе воды, на! — не выдержал Макс и поставил перед ней свою бутылку минералки. — Глупый! — патетично заламывала руки наша подруга, — я не ту воду имела ввиду! — Тогда я сам выпью, — не растерялся Макс, откручивая крышку. — Потерпи, Карин. Скоро все кончится… скоро каникулы. Буквально через пару дней. Закончатся твои мучения… — Карин ничего не ответила, только громко вздохнула и закрыла лицо руками. Макс фыркнул, так и не поняв, что это было, и снова увлекся своим обедом. А я вернулась к уравнениям. Когда мы расходились по домам, Карин вернулась к теме свежего воздуха. — И все же, дамы и господа! Я требую ритуального купания в конце года. — Это твой ультиматум? — решила уточнить я. — Да! И никак иначе! А то я буду обижаться! — Карин веселила нас с Максом своими еврейскими интонациями в разговоре. Уж на что я — еврей, но Карин была чистокровнейшей иудейкой. И в этом был ее шарм. — Не надо обижаться, фройляйн. Ваше предложение принято на рассмотрение, — Макс поднял ладонь в останавливающем жесте, предвосхищая возмущение со стороны Карин, — рассмотрено. И одобрено. — Ура-а-а! Мы поедем купаться! — она даже в ладоши захлопала. — Все ради тебя, Карин! Ладно, ребят, я поеду. Домой хочу, там Кубик один, не выгулянный, не кормленный. — Давай. Созвонимся! — мы обнялись на прощание, я уселась на велосипед и рванула по Дерффлингерштрассе до самых Бранденбургских ворот, потом мимо музея мадам Тюссо, а еще попозже я захвачу Александерплатц со знаменитыми часами. Потом я заеду в кофейню, куплю себе на ужин пончиков (да-да, я знаю, что мне потом предстоит эти пончики сгонять на тренировке, но я очень люблю сладкое) и Кубику пару бубликов. А еще через пару кварталов будет мой Фридрихсхайн. Мой любимый и родной.       Дома меня встретили двое: Кубик, громко лая и кидаясь мне на грудь «Ну погладь же меня!» и, как ни странно, папа. Кубик вилял хвостом и все норовил прыгнуть на меня, а папа вышел из ванной, блаженно прикрыв глаза, вытирая голову маленьким полотенцем и обвязав вокруг пояса большое, банное. — О, а я думала, тебя нет, — я спихнула с себя собаку и, наконец, разулась. — Как это нет? Я есть всегда. — А чего это ты дома? А как же концерты? — Я же тебе писал сообщение, что у нас перерыв и мы заедем по домам, перевести дух. Ты смски не читаешь? — А, я могла не увидеть. А когда вы обратно, в тур? — А ты с какой целью интересуешься? — хитро прищурился он. — Да так, чтобы знать… — Если будешь устраивать гулянку, убедись, что вас соседи не слышат, — подмигнул он, а я только руками развела. — Папа! Какие гулянки? — Ой, не прикидывайся! Я тоже был в твоем возрасте, тоже мечтал, когда родители свалят куда-нибудь. — Пап… — он иногда преподносил такие сюрпризы, что хоть стой, хоть падай. За это я его обожаю, — у меня же тренировки… чемпионат мира осенью… все такое… — Да ладно тебе. Давай лучше поедим. Ты там что-то принесла, я гляжу. — Да, пончики и бублики для Кубика. — А, да, я его уже выгулял, — крикнул папа из своей комнаты, куда ушел одеться. — Отлично, спасибо! Кстати! Раз уж ты дома… — Опять алгебра? — догадался папа, а я кивнула, — что я тебе сделал, Рокс? — А я что сделала герру Энгелю? — Вот ведь зверюга. Но давай поедим для начала. — Давай! Может по пицце? — А чемпионат мира осенью? — добродушно подколол папа.       После обеда, часа в четыре, мы устроились в кухне, там стол побольше, а папе нужно было пространство для мозгового штурма. Где-то в пять вечера папа не выдержал: таки пригласил Шнайдера, присоединиться к решению алгебраических проблем. К тому времени на столе в кухне воцарился полный бардак: скомканные листы черновиков, опилки от карандашей (быстро тупились и приходилось точить), всякие справочники, листы с вычислениями выложенные по какой-то схеме. Даже ноутбук, где я в Интернете тщетно пыталась найти хоть что-то, что помогло бы мне, гуманитарию, в решении. — И что же это за пытки такие… — Кристоф скрипел мозгами и морщил лоб, — как же тут… — он героически отказался от помощи справочной литературы, заявив, что Шнайдер легких путей не ищет. — Пытки, не то слово, — я грызла карандаш и наблюдала за старшими, бросив даже попытки что-то там решить. — А там подсказок нет? — подал голос папа. — Не-а, — с сожалением ответила я. Тут Кристоф отбросил карандаш и закатил глаза. — Я больше не могу. Мне надо прерваться! — он хлопнул ладонями по столу. — На еду? — спросила я. — Нет, Рокси, на выпить! — сверкнул глазами он, — я не могу это воспринимать без ста грамм! — Без ста пятидесяти! — не отрываясь от расчетов, папа поднял свободную от письма руку, заказывая выпить. — А мне тогда двести! — засмеялась я. — Грамм молока на ночь, — раздался хоровой ответ. — Злые дядьки! — фыркнула я, — а! Там же пончики есть! Я забыла! — И она молчит! — возмутился Шнайдер, — ну-ка, тащи! Мозгам нужна подпитка! — И чайник поставь, — добавил папа, потягиваясь. — Вот напали на меня! — хихикнула я, поднимаясь с места. — Да, Ландерсы… знал бы, что тут такая засада — не пришел бы. — И пропустил бы пончики, — парировал папа. — Да, вечер бы пропал зря! — и они оба рассмеялись. — Хорошо, что Тиля нет. А то не досталось бы никому и ничего, — вставила я, на что мужчины отозвались дружным «О, да!». После пончиков дело пошло пошустрее. Короче говоря, где-то часам к восьми вечера решено было все, что можно. По этому случаю было решено выпить еще чаю с оставшимися пончиками. — Фух… я как будто теорему Ферма доказал! — гордился собой Шнайдер, уплетая очередной пончик. Кубик чуял свой законный бублик и сидел около меня, не сводя с меня взгляд. — Счастливый… — вздохнула я, — а мне еще два года париться с этим, — я отламывала от бублика ломтики и скармливала собаке, — а, нет, год. Господи, это предпоследний год был! Хвала Тебе, Всемогущий! — я воздела руки к небу. Папа с Шнайдером улыбались моим кривляниям.