Es war ein Fuchs

      В канун Рождества я обнаружила, что таки набрала лишний вес за время моей депрессии и каникул от гимнастики. Набрано было около килограмма. Я и так имела допустимое при моем росте отклонение в полтора кило, а тут еще целая тысяча граммов! — «Тысяча граммов»… звучит тяжело, — подкалывал папа. — Спасибо за поддержку, пап… — я уныло смотрела, как он уплетал очередной пончик и заедала обиду зеленым яблоком. Нет, папа не специально при мне ел сладкое, просто так совпало. Но я поняла, что пора брать себя в руки и сгонять этот проклятый килограмм. Иначе фрау Фосс — моя тренер — меня убьет. Я решила, что после Рождества возобновлю пробежки, на которые я забила и буду просить у герра Бёма ключи от спортзала и не буду вылезать оттуда, пока с меня семь потов не сойдет!       Утром второго января, как ни странно, я взяла Кубика на поводок, оделась для зимней пробежки и вышла в темное утро. Папа остался с Ариэллой у ее матери и мои сборы прошли спокойно. Я встала в шесть утра, покормила Кубика, позавтракала зеленым чаем и обезжиренным творогом и мы с собакой выдвинулись на пробежку. Мы с Кубиком двинули в сторону Люстгартена. Обожаю утренний город, особенно зимой. Город спит, еще не рассвело и никого вокруг. Ледяная тишина, которая почти звенит в ушах, пар, который берется из ниоткуда и в никуда испаряется и воздух дрожит. Ради такого стоит побыть жаворонком.       В парке не было никого, только мы с Кубиком. Еще не убрали Рождественскую елку и, пробегая мимо нее, я невольно стала думать: а чем сейчас занимается Кристоф? Наверняка, с родителями отмечал Рождество и Новый год. Даже не поздравил меня с Рождеством… Вообще в то Рождество меня все оставили. Ну как все… я встречала Рождество с Ингой и Кубиком. Мы гуляли по городу, пили глинтвейн и угощались яблоками в карамели. Хорошее Рождество, но я тосковала. По папе, которого Ариэлла безапелляционно уволокла от меня; по Кристофу, который — как мне казалось — вообще решил про меня забыть. По друзьям — Карин и Максу — у которых Рождество проходило у каждого со своей семьей… Все в то Рождество были со своими любимыми, кроме меня. Нет, конечно, я люблю мою крестную, но ведь она не заменит мне всех, кого я люблю. В общем, Рождество 1999 было самым грустным в моей жизни. Поэтому, прямо двадцать седьмого декабря надо было хотя бы попробовать что-то изменить. Ну хотя бы согнать лишний вес, покрасить корни, которые просто неприлично отросли и заняться рисованием. Я запустила все.       Набегавшись, мы с Кубиком решили двинуть домой. В тренировочной одежде долго по холоду не походишь. Дома я приняла душа, снова напилась зеленого чая, похрустела парой яблок, посидела над заданиями по рисованию, параллельно выжидая нужные для покраски волос полчаса. Все-таки небольшие плюсы в присутствии Ариэллы в нашем доме были: обнаружилась масса перчаток, мисочек для краски и уйма кисточек для нанесения той же краски. Когда я разводила голубоватую массу, Кубик вертелся вокруг, стремясь понюхать, что я там такое мешаю. — Любопытный нос, — я поднесла миску к морде пса, а тот, скуля, унесся подальше, — эх, Кубик, как я тебя понимаю. Но красота требует жертв! — и я принялась закрашивать темные корни. Заняться было откровенно нечем. Уже к десяти утра мне захотелось залечь спать. — Нет. Нельзя! Хватит бесцельно валяться! Надо заняться тренировками! Так как зал не работал в праздники, пришлось изгаляться в гостиной, отодвинув кофейный столик, кресла и диван. Это далось мне с трудом, честно говоря. Так я убила еще пару-тройку часов. Я была собой недовольна. Наверное, я все еще не верила, что я взяла золото в Осаке, и мне хотелось быть идеальной. Но идеал не получался: то мяч уроню, то лента из руки вылетит, то обруч меня стукнет. Брать кегли я не решилась, а то еще разобью что-нибудь — папа не обрадуется. Кстати, когда я снова крутилась с лентой, она снова выскользнула из руки и оттуда, куда она улетела, я услышала: — И я рад тебя видеть, но обычного «Привет» было бы достаточно. — Папа! — я бросилась его обнимать. — Привет, привет. Я смотрю, ты в себя приходишь. — В смысле? Я и так в себе была, — папа покивал, конечно, в знак согласия, но с таким скептическим видом, что я поняла, что он что-то понял. Как хорошо, когда все всё понимают, правда? — Влюбилась — так и скажи, — он сидел на скамейке в прихожей и стаскивал с себя ботинки. — Ой нет! Ой избавьте! Ни за что! — замахала руками я. — Да куда ты денешься. Влюбишься, выйдешь замуж, бросишь старенького папеньку и забудешь дорогу в отчий дом. — Пап, ты чего? — я даже опешила. — Шучу, шучу. Просто бросишь старенького папеньку, безо всяких замужей. С этим всегда успеешь, не стремись в эту кабалу, — папа потер лицо ладонями и прислонился к стене. — Ты с Ариэллой поругался? — Нет. Просто устал с дороги. — А еще от чего устал? — я присела рядом с ним и посмотрела в его лицо. Он был какой-то расстроенный. — От всяких требований, претензий и выходок. — Что случилось-то? Она требует жениться? — Почти. Роксана, — папа сел нормально и тоже посмотрел на меня, — ты вот хочешь братика или сестренку? — он выжидающе на меня смотрел, а я почему-то испугалась. — Н… нет… — промямлила я, — у меня Эмиль уже есть, мне хватит. А… а почему ты спрашиваешь? Ариэлла беременна? — Тьфу-тьфу-тьфу! — папа постучал себя по голове, — не пугайся так, никто не беременен. Просто она закатила мне скандал… ну не скандал, а устроила разговор «по душам» на тему того, почему Роксана так агрессивно настроена к Ариэлле. — Типа проблема во мне одной? А к чему она приплела братика или сестренку?! — А ей втемяшилось, или ее мать втемяшила, что тебе непременно нужен маленький, чтобы ты смягчилась, помогая Ариэлле заботиться о малыше. — Бля… — вырвалось у меня, — ой! Извини! — я вовремя постучала себя по губам, но папа только рассмеялся и махнул рукой: — Я то же самое подумал! — Это вообще взаимоисключающие вещи… и ты поэтому так рано вернулся? — Ну и поэтому тоже. — А еще почему? — Ну не могу же оставить моего лисеночка одного так надолго! — папа накинулся на меня с трепкой и тисканием. Это было жестко и жестоко, — слушай, а давай свалим куда-нибудь, пока у тебя каникулы? У тебя же каникулы, да? — Ну да. До третьего января… — Давай свалим, — папа странно оживился. — Куда? Сейчас уже ничего не снимешь, ничего не забронируешь. — М-м-м… знаю я одно место, где можно вписаться в любое время суток и года. — Ты хочешь к Алеше напроситься? — Нет, не к нему. Я имею в виду Хиддензее. — О, нет! Только не это! Там сейчас сыро, холодно и бе, — поморщилась я. — А хочешь, рванем в Прагу? Помнишь, были там на Новый год в девяносто четвертом? — Ну так… помню только, что Оливер тогда меня на себе возил, чтобы я все видела, что происходит. — Давай Оливера с собой возьмем. — Пап… — Давай. Поедем. Я хочу, — папа толкал меня плечом, уговаривая, — я тебя наградить хочу за твой труд. — Какой труд? — Ну как? Кто золото в Осаке взял? Вот. Давай, Рокси, поедем. Хочешь, вдвоем, без лишних людей. — С Кубиком? — Ну я же сказал — без лишних людей. Только с собаками, — улыбнулся папа. — Куб! Собирай чемоданы, мы едем в Прагу! Когда едем? — Да хоть сегодня. Мне понравилась мысль выехать куда-то из Берлина, отвлечься от всяких противных Кристофов, которые будто бы забыли о тебе. Папа довольно быстро забронировал гостиницу, где можно было бы с животным, и уже на следующее утро мы ехали в сказочную Чехию. Правда, с утра пораньше ему пришлось приложить массу усилий, чтобы отбояриться от Ивонны, которая пыталась втиснуть Эмиля в нашу тесную компанию. Нет, мы любим Эмиля, но мы с отцом и так редко виделись, а тут Ивонна пыталась подкинуть кого-то, за кем нужно следить. Нам Кубика хватит.       Итак, Прага. Прага встретила нас солнцем и искрящимся снежком. Его было не много, но он был таким ярким, что я пожалела, что не взяла с собой рисовальных принадлежностей. Это было очень красиво: острые крыши, уносящиеся в холодную голубизну неба, старые здания, вся эта готика, припорошенная снегом, будто укрытая пуховым платком… эх, Прага… — Ну что, куда пойдем? — мы уселись в кафешке позавтракать. Папа налегал на блинчики с сиропом, а я на кофе без сахара и овсянку. Кубик получил свой бублик и теперь уплетал его за обе свои собачьи щеки. — М, Сандра, ну ты ее не знаешь, девчонка из моей школы, говорила, что тут есть роскошный каток на Овощном рынке. — Прямо на рынке? — усмехнулся папа. Я кивнула, — хочешь на каток? — Ну, а что… надо худеть, пап, надо худеть. — Ну тебе, может, и надо… а я — стройная березка! — рассмеялся он. — Кипарис! — незлобно огрызнулась я, на что родитель гордо кивнул, мол, да-да, это я. На каток мы так и не пошли. Нам обоим стало лень. Вместо этого мы пошли гулять по городу. — Староме… Старо… Ста-ро-мест-ская! Йес! — папа изобразил в воздухе «Да!» — рождественская ярмарка. Вот, куда пойдем. Зря я язык ломал? — Пап, тут еще и Тынский храм. — Блин, да что это за язык такой? — рассмеялись мы оба. Кубик заинтересованно обнюхивался с осликом, стоящим в рождественских яслях и даже лизнул его в нос. Ослик смутился и отвернулся, прикрывшись ухом. А Кубик, что-то проворчав ему, потрусил ко мне, я как раз шла в сторону бубликов и прочей выпечки. Коварная собака хотела отнять у меня мучное. Наверное, если бы он умел говорить, он бы жевал и приговаривал: — Как фебе не сфывно! Фы ве гимнафка! Но Кубик только ворчал и тявкал, чего было вполне достаточно, чтобы целый бумажный пакетик баранок был отдан ему, бессовестному и мохнатому Кубику. А вечером у нас с папой состоялся «серьезный разговор». — Тебе нравится кто-нибудь из парней? — вот прямо так сразу начал папа, искоса поглядывая на меня. — Кристоф… — я лежала на кровати на животе и водила указательным пальцем по узору на пледе. Кубик свернулся клубком на полу и дремал. — Какой? — папа сидел на своей постели и стриг ногти на руках. — Наш… — Шнайдер? — переспросил он, снова поглядев на меня. — Ага… — кивнула я. — Ох… ну ты даешь! — Что? Он красивый… — Тебе виднее… — Он добрый… хороший… — Ну да… стоп! У тебя что, что-то было с ним?! — всполошился папа и даже ножницы подальше от себя отвел, от греха подальше. — Ты что, нет! — ну что ж, я сказала почти правду. Поцелуй не считается… — он просто мне очень нравится. Моя влюбленность, так скажем. Человеку необходимо чувство влюбленности, пап. — Ой, Рокси, зачем тебе такой старый нужен? Представляешь, как он будет выглядеть, когда тебе будет столько же, сколько ему сейчас? — выдал папа, а я немного подзависла, осмысливая, что папа только что сказал. Я смотрела на него, хлопая глазами. — Да ну тебя… разве во внешности дело? — мечтательно вздохнула я после небольшой паузы. — Ну… в ней тоже. Нет, Лисенок, нам такой старикан не нужен. Лучше помоложе. — Оливер, например? — А кроме этих вокруг тебя никого нет? — кажется, папа начал раздражаться и я решила свернуть эту тему, — парни в Берлине перевелись? — Ну если поискать… — Вот, поищи, поищи на досуге. Но вообще не торопись с этими амурными делами. У тебя и так уйма интересных занятий, которыми надо заниматься, — папа ушел в ванную, оставил там ножницы, сполоснул руки и вернулся в комнату. — Вот и поговорили, — усмехнулась я. — Хотя бы так… Ладно, давай укладываться. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. «Легко тебе сказать «поищи»… а если это на всю жизнь? А если я так влюбилась, что мне больше никто никогда не нужен? Что вы, родители, понимаете…» — думала я, прежде чем уснуть.