Мелодия забвения

      — Моён?       В одно мгновение Кан вдруг перестаёт хватать воздуха; сердце точно проваливается в холодную, рыхлую яму, а к кончикам пальцев резко приливает кровь.       Круглое пожилое лицо вытягивается от удивления, а маленькие, глубоко посаженные глаза неверяще распахиваются. Женщина лет шестидесяти так и застывает на месте, не в силах пошевелиться, и не сводит с Моён озадаченного взгляда. Знающего. Взгляда, от которого ей совсем скоро становится не по себе.       — Вы… меня знаете? — зачем-то спрашивает Кан совершенно бесцветным, осипшим голосом.       — Боже! Ты что, не помнишь меня, Моён? — тотчас восклицает незнакомка, беспомощно всплеснув руками. — Как же это… как же это так!       Её печальные вздохи, сотрясающие и без того пропитанный, кажется, осязаемым напряжением воздух, неожиданно прерывает чьё-то недовольное цоканье, раздавшееся за спиной у Моён. Она едва заметно вздрагивает, а затем раздражённо закатывает глаза — не нужно быть гениальным детективом, чтобы догадаться, кто посмел потревожить её прямо сейчас.       И проигнорировать каждую из настойчивых просьб убираться подальше.       До омерзения предсказуемо.       — Тёть, мы, вообще-то, торопимся, — скучающе протягивает Тэхён и прежде, чем внезапное «мы» врезается в ушные перепонки Кан с оглушающим звоном, добавляет: — Нам нужно знать всё, что вам известно. До мельчайших подробностей.       Моён втягивает носом воздух и, с подозрением оглядев женщину, внимательно слушавшую Тэхёна и чуть ли не раскрывшую в процессе рот, оборачивается на него. Тот, стоя прямо за ней со сложенными на груди руками, спокойно выдерживает её тяжёлый, негодующий взгляд и невозмутимо вскидывает брови.       — Что? Разве я сказал что-то не так?       «Нет, чёрт возьми. В том-то и дело, что нет».       Ким прав — и именно это злит Моён больше всего. Не ослеплённый эмоциями, как всегда застилающими глаза пеленой, а сердце — сковывающими в оковы страха и несбыточных надежд, он смог выразить всё то, что крутилось у неё в голове, в безжалостном ворохе многочисленных мыслей, догадок и опасений. И не столь важно, было это своеобразным жестом поддержки или издёвкой над её состоянием, факт остаётся неизменным. Тэхён помог Моён, и отрицать это столь же глупо, сколь бессмысленно.       Внутреннюю сторону ладоней вдруг пронзает резкая боль — Кан сама не замечает, как руки сжимаются в кулаки и ногти тотчас впиваются в кожу. Она прикрывает глаза, снова наполняет лёгкие кислородом и выпрямляется. Её плечи слегка подрагивают, а дыхание то и дело сбивается: в какой-то момент Моён даже кажется, что у неё вот-вот начнётся истерика, но ей всё же удаётся взять верх над неугомонными чувствами.       Кан медленно выдыхает, мысленно считая до трёх, и разлепляет веки. Перед глазами вновь возникает незнакомое морщинистое лицо с в нетерпении горящими глазами, которое Моён, как бы ни пыталась, не может вспомнить. Надежда, точно свеча от резкого порыва безжалостного ветра, гонимого суровой реальностью, гаснет в мгновение ока. Быстро и необратимо.       Накатывающее осознание безысходности с силой сжимает горло, и всё же Кан удаётся выдавить тихое:       — Скажите, вы ведь знаете меня и моих родителей? — А затем поправляет себя шёпотом, уронив тусклый взор под ноги: — знали…       Женщина, будто ожидавшая подобного вопроса, моментально оживляется.       — Ну конечно! Конечно, Моён! Я же подруга твоей семьи, Хан Джисоль, живу совсем рядышком, по соседству. Неужели… ты совсем меня не помнишь? — Её резвый, мягкий голос неожиданно стихает, а тонкие брови приподнимаются, очерчивая на лбу несколько глубоких складок.       Сердце, прежде отчаянно бившееся в безнадёжной борьбе с чем-то, сильно превосходящим его по силам, в одночасье завязывается в тугой узел, разражаясь по всему телу болезненной пульсацией. В какой-то миг все звуки вокруг смолкают, и в голове, словно в вакууме, глухим эхом отзывается последний вопрос.       Горькая ухмылка всего на секунду мелькает на сером лице Моён.       Проще спросить, что, кроме своего проклятого имени, она вообще помнит.       Кан с трудом находит в себе силы, чтобы мотнуть головой, потому что та вдруг становится невыносимо тяжёлой. Вакуум, создавшийся вокруг неё, медленно исчезает, растворяясь в морозном воздухе, и тогда Моён внезапно улавливает позади себя отчётливое шевеление. Всё внутри неё сжимается, нервно ожидая дальнейших действий небезызвестного посягателя на её и без того шаткое спокойствие, как вдруг эту немую сцену прерывает хриплый голос Джисоль.       — О-о-ох, беда-то какая! Бедная моя девочка, что же с тобой случилось?.. — то и дело в растерянности прикрывая рот ладонями, причитает она, а затем берёт замёрзшие руки Моён в свои — неожиданно мягкие и тёплые. Кан вздрагивает, и мелкая дрожь разом пронизывает всё её тело.       Ласковый взгляд двух искренних глубоких карих глаз растворяет в себе всё внимание опешившей Кан, и она совсем не замечает, как сбоку от неё вырастает высокая фигура Тэхёна.       — Простите, что прерываю, — отчего-то хмуро начинает он, — но до заката осталось не так много времени, а тебя, Моён, всё ещё нет дома. И я сомневаюсь, что ты была достаточно осмотрительна, чтобы придумать для Чимина отговорку на этот счёт.       Его мрачный взгляд, последовательно испепеляющий каждую часть тела Моён, и суровый голос мгновенно вынимают девушку из прострации. Она часто моргает, быстро сглатывает и, не смотря на Кима, осторожно убирает свои руки из-под чужих ладоней — грудь тотчас поражает болезненный укол, стоит ей заметить в глазах тётушки Хан блеск отчаяния.       Не согласиться, пусть и мысленно, со словами Тэхёна было бы огромной ложью самой себе. Поэтому Кан слушается, старательно пропуская мимо ушей все его нелестные высказывания в её адрес, и делает шаг назад.       — Я хотела бы поговорить с вами, — на вдохе просит она, но вовсе не жалобно — наоборот, твёрдо и решительно. — Поэтому, если у вас есть свободная минута, то…       — Ну разумеется есть, Моён! И, ради бога, хватить уже обращаться ко мне так формально — зови меня просто «тётушка Хан», — взволнованно перебивает её Джисоль, в несколько коротких шагов приближается к шокированной Кан и приобнимает за талию, аккуратно разворачивая в противоположную сторону. — Пойдём скорее ко мне: в тепле, за чашечкой горячего чая всё и обсудим. — Она останавливается, когда они проходят уже достаточно пути, и окликает Тэхёна, так и оставшегося в недоумении стоять позади. — А чего твой друг встал там, как истукан? Ну же, идём с нами скорее, пока не заболел!       Моён тоже оборачивается на него, и при виде угрюмого, озадаченного Кима, больше похожего в этот миг не на холодного сердцееда, а на маленького, потерявшегося мальчишку, из её груди непроизвольно вырывается смех. Короткий и тихий, но, вместе с тем, бесконечно искренний и чистый. Она незамедлительно поворачивается обратно, продолжая шаг, и даже не подозревает, насколько очаровательная улыбка в следующее мгновение освещает лицо этого юного беспризорника.

***

      Монотонное тиканье настенных часов в крохотной кухне, поначалу раздражающее Моён, совсем скоро начинает успокаивать. Или, что кажется более вероятным, её долгожданное спокойствие — заслуга ароматного травяного чая, любезно заваренного хозяйкой для своих нежданных гостей. Но в том, что слишком близкое соседство с Тэхёном это состояние умиротворения рушит в пух и прах, у Кан нет никаких сомнений.       Потому что пристальный взгляд, которым он её неустанно одаривает, каждый раз точно перемалывает все внутренности и лишает способности связывать слова в предложения.       И всё же рассказ Моён о том, что с ней произошло, получается скомканным вовсе не из-за Тэхёна, делящего с ней одну сторону обеденного стола. Чёткому повествованию мешают мерзкий ком, образующийся в горле при малейшем упоминании о её амнезии, и то и дело сдавливающая грудь боль. Заметив, с каким интересом её слушает тётушка Хан, Моён рассказывает практически всё, без утайки. От своего первого пробуждения в больничной палате, когда она была до ужаса растеряна и напугана тем, что совсем ничего не помнит, до учёбы в университете и дружбы с Суа, с которой он их свёл. Однако неоднозначные отношения с Чимином и не менее странные — с Тэхёном, её «другом», Кан всё же решает опустить.       И, между тем, старательно убеждает себя, что дело вовсе не в том, что один из героев их насыщенных приключений сидит рядом, — скорее она просто не видит необходимости нагружать Джисоль такими подробностями своей личной жизни. Впрочем, и то, и другое, пожалуй, является правдой.       — Девочка моя, мне так жаль, что тебе пришлось пережить всё это… — сочувственно проговаривает женщина сразу же, как только Моён заканчивает повествование, и в знак поддержки накрывает её руки, лежащие на столе, своими, несильно сжимая. Она улыбается, мягко и ненавязчиво, и этот жест кажется Кан таким близким, таким родным, что непременно отзывается у неё в груди согревающим теплом. Беспокойно хмурясь, Джисоль продолжает: — ты не представляешь, как я рада, что ты жива и невредима, Моён. Хоть теперь тебе и приходится несладко — я точно знаю, что ты со всем справишься. — Её горячие шершавые пальцы подбадривающе поглаживают тыльную сторону ладоней Кан, и уголки губ той неуверенно плывут вверх. — Потому что иначе и быть не может. Ты очень сильная, Моён. Вся в мать… — Печально, с явным сожалением вздыхает женщина и отводит взгляд куда-то в сторону. — Что бы ни случилось, в какие обстоятельства её ни помещала жизнь, Чонха всегда находила в себе силы бороться. Она была очень светлым человеком, настоящим другом… А хороших людей небеса, к несчастью, забирают первыми.       Моён понимает, что плачет, только тогда, когда чувствует горячую влагу на своей щеке. Сначала ей кажется, что сердце решительно перестаёт биться, не выдержав напряжения, но затем оно оживает — и стучит в стенки ребер так сильно, что становится больно дышать. Кан всхлипывает, упрямо втягивая слёзы в себя, и поспешно вытирает глаза.       — Я… пойду подышу свежим воздухом, — лепечет она заплетающимся языком, сокрушённо опустив голову, и резко поднимается.       Но не успевает Моён ступить и шагу, как её останавливает чья-то рука. Большая и чертовски холодная — Кан машинально дёргается, пытаясь освободиться, но хватка оказывается неожиданно крепкой. В замешательстве оборачивается; стеклянный взгляд натыкается на длинные пальцы, точно льдом обжигающие тонкую кожу запястья, а затем находит лицо Тэхёна. И замирает.       Он до безобразия серьёзен — Моён понимает это по долгому, пронзительному взору, которым он её без зазрения совести окидывает, и чуть сдвинутым к переносице бровям.       — Нет уж, останься, — твёрдо произносит Тэхён, отчего Кан тотчас столбенеет в растерянности. Он медленно, будто боясь спугнуть, встаёт на ноги, склоняется над ней, на мгновение сжав руку Моён так, что из её груди непроизвольно вырывается рваный вздох, и шепчет: — не сбегай хотя бы сейчас.       В противовес холодным пальцам, его дыхание бесстыдно опаляет шею Кан своим жаром. Он отстраняется, и она смятенно сглатывает: из-за разницы в росте ей приходится беспомощно задрать голову, чтобы вновь заглянуть Киму в глаза. Необыкновенно тёмные, в тусклом свете лампы они кажутся чёрными, точно пряди его волос, рассыпавшиеся по лбу, и неумолимо приближающаяся ночь. Кан всматривается в них, безустанно раздумывая над его словами, словно надеется отыскать в этой беспросветной глубине хоть что-то. Тогда его тяжёлый взгляд вдруг смягчается, и многозначительная полуулыбка на несколько секунд касается пухлых губ.       — А вот я, пожалуй, пойду проветрюсь, — спокойно заявляет Тэхён, пока его пальцы, будто ему не принадлежащие, плавно находят её и сплетают их воедино — всего на долю секунды, — но этого хватает, чтобы весь воздух в одночасье покинул лёгкие Моён. — Жду тебя снаружи.       Не дождавшись ответа, он растворяется в тёмном коридоре, когда как сердце Кан ещё долго заходится в бешеном ритме, а место, что совсем недавно жгли прикосновения его холодных пальцев, теперь сковывает неприятный зуд.       Но уже от их отсутствия.       Моён так и застывает на месте, всматриваясь в поглотившую фигуру парня темноту. Фраза, которую он сказал несколькими мгновениями ранее, всплывает в сознании и выжигается на подкорке мозга болезненным шрамом. Неужели… она действительно собиралась сделать это? Трусливо сбежать прочь, спрятавшись и отсидевшись в углу — лишь бы не оставаться один на один с горькой правдой. Со словами, режущими изнутри самыми острыми лезвиями.       Тошнота подступает к горлу, а кровь неумолимо приливает к щекам, стоит Моён только подумать об этом.       Тэхён прав. Достаточно пряток. Пора взглянуть страху в лицо — и, как выдастся подходящий случай, влепить ему звонкую пощёчину.       Руки Кан невольно сжимаются в кулаки, когда она вдруг слышит за спиной спокойный голос подошедшей к ней Джисоль:       — Ты, наверное, не помнишь, почему решила стать прокурором, — скорее утверждает, нежели спрашивает она. Моён рефлекторно сглатывает и оборачивается. Тётушка, приняв её молчание за согласие, сдержанным полушёпотом продолжает: — когда Чонха погибла в автокатастрофе, ты, малышка, держалась лучше всех нас… — Она всхлипывает, останавливая невидимый поток слёз — будто те совсем иссякли за прошедшие годы. — Поначалу я даже думала — и мне, правда, ужасно стыдно за это, — что тебя совсем не расстроила смерть матери, — Джисоль поднимает на Кан красноречивый взор, гордость в котором, точно материнская, тотчас режет той глаза, — пока ты прямо на моих глазах не упала в обморок от истощения и не разбила себе голову. Организм не выдержал стресс… — Хан рвано вдыхает и прижимает руку к лицу, будто вот-вот разрыдается. — Только тогда я поняла, что тебе приходится гораздо хуже, чем всем нам вместе взятым.       Моён молча переваривает услышанное, взглядом впиваясь в стену напротив, обклеенную старыми обоями со странными витиеватыми узорами, пока кое-что из рассказа тётушки, точно на крючок, не цепляет её рассеянное внимание.       — А что произошло с моим отцом? — неожиданно дрожащим голосом спрашивает Кан. — Разве… разве они с мамой не разбились вместе?       Будто в замедленной съёмке, Моён наблюдает за тем, как хмурое лицо Джисоль разглаживается, вмиг отбавляя ей несколько лет, и в усталом взгляде застывает неподдельное изумление. Кан готова поклясться, что почти не дышит в ожидании ответа — и даже сердце, прежде бившееся с ненормальной скоростью, затихает, точно остановившись.       — Он… — сдавленно начинает было Хан, как вдруг её бесцеремонно прерывает телефонный звонок.       Моён дёргается, выпадая из ступора, когда мобильник в заднем кармане её джинсов разражается резкой вибрацией, и поспешно достаёт его. На тусклом от низкого заряда батареи экране высвечивается «Чимин», и Кан непременно прикусывает губу: время, неуклонно приближающееся к восьми часам вечера, не оставляет ей и шанса придумать хоть одну вразумительную отговорку. Сжимая телефон вспотевшими от волнения руками, Моён медлит, в глубине души надеясь, что Паку рано или поздно надоест слушать долгие гудки и он сбросит вызов.       Но этого не происходит.       Она делает глубокий вдох, трясущимся пальцем находит сбоку на смартфоне кнопку включения и, бросив смятенный взгляд на застывшую в замешательстве Джисоль, крепко зажимает её, так что надоедливая трель в одночасье прекращается.       Однако тишина, вмиг заполнившая душную комнату, почему-то совсем не кажется спасительной.       — Что с тобой, милая? — обеспокоенно интересуется Хан, недоверчиво оглядывая нервно топчущуюся на месте Моён. — Чей звонок так напугал тебя?       Лихорадочно бегая повсюду глазами, Кан застывает в растерянности, когда слышит мягкий голос Джисоль. Заставляет себя мигом успокоиться и, дав себе несколько секунд, чтобы настроиться, как можно убедительнее растягивает губы в улыбке. Та получается, должно быть, страшно вымученной, но вполне натуральной — сочувствие, тут же раскинувшееся на лице напротив, тому подтверждение.       — Всё в порядке, не волнуйтесь, — торопится заверить Моён и неловко переминается с ноги на ногу. — Это просто… звонили насчёт учёбы. Пустяки.       — Точно? — настороженно переспрашивает Джисоль и нерешительно подходит ближе. Кан судорожно сглатывает — у неё едва хватает духу так нагло лгать прямо в лицо человеку, без раздумий распахнувшему перед ней душу, — и всё же она выдавливает сиплое:       — Да. Правда, всё хорошо.       Ложь. Очередная жалкая ложь, в которую, похоже, скоро придётся поверить и самой Моён.       — Спасибо вам за всё, — тихим шёпотом добавляет, и слабая улыбка, на этот раз искренняя, вырисовывается на бледном лице.       Не находя больше слов, Кан некоторое время колеблется, а затем, окинув Джисоль потерянным взором, всё же решает уйти. Но не успевает она развернуться, как тётушка вдруг притягивает её к себе. Объятия оказываются неожиданно крепкими для столь хрупкой женщины, но первые несколько секунд Моён не дышит вовсе не из-за этого — скорее от шока. Хан осторожно укладывает голову ей на плечо, так что та, боясь пошевелиться, тотчас улавливает исходящий от неё тонкий аромат душистого мыла и травяного чая с жасмином. Одной рукой обхватив Кан за талию, другой Джисоль ласково похлопывает её по спине.       — Я очень надеюсь, что у тебя и вправду всё хорошо, Моён, — спокойно проговаривает тётушка, и Моён, застывшая в недоумении, не замечает, как стремительно слёзы заполняют её и без того опухшие глаза. Словно почуяв неладное, Джисоль тут же отстраняется от неё и, мягко улыбнувшись, вытирает влажные дорожки с щёк Кан. — А даже если нет — ты должна помнить, что у тебя всегда есть, к кому обратиться.       Моён слабо кивает и благодарно улыбается, каждой частичкой своего тела ощущая, как шторм, бушевавший внутри неё всё это время, начинает понемногу стихать.

***

      Морозная мгла окончательно сгущается над землёй, когда Кан оказывается на улице. На ватных ногах она спускается по ступенькам, не чувствуя холода — не чувствуя ровным счётом ничего, кроме неизбежно завязывающегося под рёбрами узла. Каждое движение отдаёт болезненным ударом в живот, словно кто-то в самом деле вонзает в него острые иглы: Моён начинает преследовать навязчивое предчувствие, что ещё немного и она, совершенно обессиленная и истощённая, точно рухнет вниз.       Но прежде, чем оно сбывается, Моён вдруг слышит знакомый глубокий голос.       — Кан Моён, — тоном, быть может, даже более мрачным, чем темнота вокруг, зовёт он её, и девушка замирает на месте.       В мягком свете усыпанных вдоль дороги фонарей Моён легко угадывает стройный силуэт, отчего у неё тотчас перехватывает дыхание. Осознание, что он ждал её всё это время, растекается по телу приятным теплом, точно укрывая толстым одеялом, вмиг согревающим замёрзшие конечности. Смазанная полумраком фигура устремляется к Кан, и она несколько раз моргает, чтобы убедиться, что происходящее перед ней не результат помутившегося рассудка.       Впрочем, один только взгляд тёмно-карих глаз, пробирающий сильнее, чем неутихающий ветер, пронизывающий до самых кончиков пальцев, — мгновенно стирает все сомнения в порошок.       Ким Тэхён, с которым её теперь разделяют несколько несчастных десятков сантиметров, кажется, чёрт побери, отрезвляюще реальным.       Реальнее, чем паника, прокатывающая холодный пот вдоль позвоночника, от скорой встречи с Чимином.       И это уже всерьёз сводит с ума.       — Всё нормально? — спрашивает Тэхён настолько ужасающе серьёзно, что Кан быстро понимает: она не сможет солгать, даже если сильно захочет.       Но ему и не хочется.       Моён не сразу замечает, что дистанция между ними стала ничтожно мала, — лишь когда тусклый свет фонаря, падающий на неё, загораживает волнистая макушка.       — Не совсем… — тихо бормочет Кан; разговаривать с тем, чьё лицо с трудом можно разглядеть, оказывается неожиданно волнующе — слишком откровенно, слишком… интимно.       — Мне звонил Чимин, — хмуро сообщает Ким, а у Моён тем временем колени пробирает мелкая дрожь. Она втягивает носом холодный воздух и неосознанно сжимает руки в кулаки. — Подозреваю, что тебе тоже.       — Что ты ему сказал? — взволнованно выпаливает Моён и в нетерпении подаётся вперёд. То, что ей заранее известно, зачем именно звонил Чимин, уже не кажется столь абсурдным — скорее до мурашек пугающим.       Мучительное молчание растворяется в воздухе всего на мгновение, но за это время весь внутренний мир Кан успевает превратиться в перемолотую кашу. Чернильные тени беспощадно съедают каждую из эмоций на лице Тэхёна, оставляя лишь едва различимые очертания и вынуждая Моён отчаянно кусать губы в попытке ухватиться хоть за что-то — будь то излюбленная ухмылка Кима или сдвинутые к переносице брови.       Но его серьёзный голос, зазвучавший в следующую секунду, оказывается куда красноречивее:       — Сказал, что понятия не имею, где тебя носит. — Моён не сдерживает облегчённого вздоха, а стекло, до краев заполнившее её глаза, разбивается под жаром вспыхнувшего в них огня. — Ты ведь этого хотела?       Моён чувствует на себе его взгляд, и даже кромешная тьма, едва разбавляемая золотистым светом фонарей, не может это скрыть — до того он пронзителен и колок. Ощущение собственной уязвимости, вдруг настигшее её, вынуждает Кан стыдливо поджать губы и опустить голову.       Тэхён снова сделал это. Вновь выбрал помочь ей, когда в руках был отличный шанс сдать Моён с потрохами Чимину и наблюдать за фееричным крушением возведённого ими обоими на горстке пепла воздушного замка.       Сдержал своё обещание вопреки словам, что говорил, и был рядом всё это время.       Вопреки здравому смыслу.       — Спасибо тебе, — почти беззвучно шепчет Кан — словно совесть, наступившая на горло, мешает говорить нормально, — большое…       Она вздрагивает, когда в тишине вдруг раздается хриплый смешок, и поднимает глаза на размытый силуэт Тэхёна.       — За что? — тоном, полным беззлобной иронии, спрашивает он и прячет руки в карманы куртки. — За то, что скрыл твой обман, или за то, что не бросил тебя здесь одну?       Точно уверенная, что Ким это увидит, Моён закатывает глаза — скорее от усталости, нежели от раздражения, — и разворачивается лицом к дороге.       — За всё, — смущённо бормочет она. — И заранее за то, что сейчас заткнёшься.       Не имея никакого желания испытывать судьбу и задерживаться здесь ещё хоть на минуту, Кан устремляется вперёд. Тэхён и вправду не издаёт больше ни звука; только привычная усмешка слетает с его губ, а затем её, торопливым, вторят его размеренные шаги. Моён с трудом удаётся сохранять равновесие, потому что тело по-прежнему ощущается неподъёмным грузом, а голова, будто пороховая мина, норовит вот-вот взорваться.       Но как только она ступает на обочину пустынной дороги — её за руку утягивают назад.       Прежде чем впечататься в чужую грудь, Кан в замешательстве разворачивается на пятках и совсем не удивляется, когда видит перед собой невозмутимого Тэхёна.       — Что ты делаешь? — поражённо выдыхает она, в упор смотря на Кима, в то время как прикосновение его пальцев, по-прежнему сжимающих локоть, обжигает даже через одежду.       Вместо ответа он, не отпуская Моён, делает шаг вперёд и в весьма определённом жесте поднимает свободную руку в воздухе. Кан часто моргает и растерянно разглядывает приобретшую чёткий контур фигуру Тэхёна и статный профиль хмурого лица, пока вдалеке вечерний мрак не прорезают блики автомобиля.       Ким наконец поворачивает голову к Моён, и его мрачный взгляд мгновенно пригвождает её к месту.       — В этой глуши в такое время ты быстрее вертолёта дождёшься, чем автобуса, — недовольно цедит Тэхён и останавливает подъехавшую машину — в полутьме Кан не сразу замечает жёлтый окрас и отличительную табличку на крыше. — Так что давай, залезай, если не хочешь окоченеть от холода.       Не то чтобы у Моён были силы сопротивляться, но она попросту не успевает возразить, когда Ким открывает дверцу автомобиля и толкает её внутрь. Она чудом успевает пригнуться, спасшись от эффектного удара головой, и усаживается в тёплый салон. Поднимает рассеянный взор на Тэхёна, оставшегося снаружи, и молча наблюдает за тем, как сосредоточенно он хлопает себя по карманам джинсов, а после находит в одном из них бумажник и ловким движением достаёт оттуда пару купюр.       — А ты… не поедешь? — оторопело спрашивает Моён и нервно ёрзает на сиденье.       Тогда Тэхён вдруг наклоняется и, держась за дверцу машины, просовывает голову в салон так, что их лица оказываются совсем близко друг к другу. От неожиданности Кан втягивает носом воздух — кислород лёгким в одночасье заменяет знакомый мускусный одеколон, — и вжимается в кожаную обивку сиденья.       Его горячее дыхание, врезающееся ей в губы, — прямая дорога к нервному срыву.       И Моён слишком поздно понимает, что беспечно ступает на неё.       Потому что не отворачивается, когда расстояние между ними становится совершенно никчёмным; когда сантиметры превращаются в крохотные миллиметры.       Потому что продолжает смотреть. Разглядывать волнами спадающие на лоб смоляные пряди волос, искать в полутьме родинку на кончике носа и проваливаться в бездну тёмных глаз.       — Поезжайте, куда скажет девушка, — сухо проговаривает Ким и протягивает водителю деньги. Выпрямляется, когда тот лениво кивает и, напоследок мазнув по застывшей в шоке Моён каким-то нечитаемым взглядом, захлопывает дверцу.       Кан хочет было открыть её, дёргает ручку, но автомобиль тотчас трогается с места, и ей ничего не остаётся, кроме как беспомощно оглядываться на растворяющийся в темноте силуэт Тэхёна.       Теперь его очередь решать за двоих.