Мелодия забвения

      Чимин сдерживает обещание.       Вечерний небосвод вовсю полыхает закатным пламенем, когда белый лексус подъезжает к кампусу университета — именно там они договариваются встретиться с Моён после того, как звонок Пака прерывает их с Тэхёном традиционный обмен любезностями.       Рассказывать Чимину о столкновении с его младшим братом она не решается. Впрочем, ровно как и о незапланированном прогуле занятий.       Мысли полнятся совсем другим.       Словно со стороны, Моён наблюдает за тем, как Пак любезно открывает ей дверь машины. Как она дёргается, стоит ему потянуться, чтобы поцеловать её в щёку, и поджимает губы, а он в это время виновато облизывает свои. Как будничный вопрос о том, не голодна ли она, растворяется в наэлектризованном воздухе салона.       Шестерёнки в черепной коробке со скрипом обрабатывают слова Тэхёна — очередную наживку, брошенную на дно аквариума, из которого Моён отчаянно пытается выбраться.       Хочется верить, что они не имеют под собой никакого основания. Что это всего лишь хитрый ход, попытка — и весьма удачная — породить в голове Кан новый ворох сомнений.       Но чем больше она думает об этом, тем ярче на подкорке вырисовывается осознание: ещё ни разу за всё время Тэхён не натолкнул её на ложный след.       А из брошенных им костей уже можно лепить скелет и только надеяться, что Чимин и вправду не хранит подобный в шкафу.       — Моён, — зовёт мягкий голос, когда они останавливаются на светофоре, и срывает с её губ порывистый вздох. — Я знаю, что ужасно виноват перед тобой, и пойму, если ты не простишь меня. Но… — Пальцы его руки с силой сжимают кожаный руль, а взгляд опускается на колени Моён, прячась под кромкой ресниц, и медленно подбирается к её лицу. — Пожалуйста, позволь мне хотя бы… просто быть рядом.       В тёмных глазах, подёрнутых поволокой, плещется отчаянная мольба. Моён невольно сжимается в спинку сидения и складывает руки в замок, каждым участком тела чувствуя, как сердце наращивает темп.       — Чимин… — тихо, на грани шёпота, тонущего в дорожном шуме.       — Я люблю тебя, Кан Моён. — Он судорожно сглатывает. — Так сильно, что схожу с ума.       Секунда — и красный сигнал светофора сменяется зелёным, а позвоночник тотчас простреливает ток, мощности которого, Моён готова поклясться, хватило бы на обеспечение не одной электрической станции.       Откуда-то позади доносится нетерпеливый гудок: вставший посреди дороги лексус Чимина затрудняет движение и, должно быть, изрядно действует водителям на нервы. Но он не жмёт на газ. По-прежнему не сводит затуманенного взора с лица Моён, впивается исступлённо, выворачивая внутренности наизнанку — ждёт.       И ждать он, кажется, готов сколько угодно.       Моён вдруг ловит себя на мысли, что не может сказать то же в ответ. Горло печёт мерзкий ком, и язык прилипает к нёбу, а ремень безопасности, некстати затянутый слишком туго и исполосовавший кожу в районе ключицы, сдавливает грудную клетку настолько, что становится трудно дышать.       — Я не… — Моён осекается, украдкой взглянув на Пака, — держу на тебя зла, Чимин. — Напряжённо выпрямляется и после небольшой паузы просит едва слышно: — давай уже поедем, пожалуйста…       И — всё.       Моён не приходится лгать. От обиды, ещё утром тлеющей под рёбрами, не осталось и следа. Она незаметно утекла сквозь пальцы, обожённые горечью неприятного осознания — сколько бы её ни съедала ярость, родителей это не вернёт. И поступок Чимина, ей искренне хочется верить, был вызван слепым стремлением защитить, уберечь одержимое наивными надеждами сердце от падения в жестокую реальность.       Ни больше, ни меньше.       Чимин слышит. Коротко играет желваками и шумно выдыхает — кажется, даже громче очередного возмущённого гудка.       — Хорошо, — только и соскальзывает с его бледных губ, после чего они невнятно дёргаются в подобии улыбки. Он отворачивается, уперев бесцветный взгляд в лобовое стекло, и автомобиль срывается с места, не дождавшись запрещающего сигнала светофора.       Дальше они едут в тишине.       Знакомый район, устланный вереницей частных домов, встречает их почти сразу после выезда из города. Моён пытливо осматривается, стараясь отыскать в недрах сознания воспоминания о том, как прогуливалась по родной улице, уворачиваясь от падающих листьев или, напротив, щурясь под лучами солнца.       Но вместо этого, будто на зацикленной кассете, на подкорке немой вспышкой проигрывается лишь одно — Моён на негнущихся ногах бредёт вдоль ночной трассы, задыхаясь от слёз, пока её на скорости не сшибает с ног легковой автомобиль.       Кан болезненно морщится, когда по перепонкам, как наяву, вновь прокатывается жуткий скрип шин.       Затылок вдруг укалывает мелкая дрожь — и вовсе не от холода.       — Что стало с человеком, сбившим мою маму? — внезапно сотрясает затянувшуюся тишину её сдавленный голос.       Прежде сосредоточенный на дороге Чимин, кажется, едва не нажимает на педаль тормоза. Застывшее напряжение спадает с его лица, а сгустившиеся на переносице брови медленно ползут вверх. Он круто поворачивает руль, вынуждая Моён неуклюже ухватиться за дверцу машины, а его неожиданно тяжёлый взгляд оседает на плечах пудовым грузом.       Кан растерянно моргает: это совсем на него не похоже.       — Гниёт в тюрьме, где ему самое место, — сухо припечатывает Чимин, посматривая в зеркало заднего вида. — Этому ублюдку дали всего четыре года, полтора из которых — условные.       Он аккуратно паркуется, и только тогда Моён замечает, что они приехали. С места не двигается — лишь беспомощно роняет голову, точно тряпичная кукла, и до боли сжимает руки в кулаки, так, что на ладонях наверняка останутся следы от ногтей. Пелена, сотканная из отчаяния и злобы, вмиг обволакивает сознание, оседает на коже свинцовой вуалью.       До Моён смутно доносится хлопок двери. Затем второй.       — Пойдём, принцесса.       Её стеклянные глаза распахиваются в изумлении и наконец находят его — как и всегда тёплые, обёрнутые привычной нежностью.       Словно и не было той внезапной перемены несколько минут назад.       Он нависает над ней, чтобы расстегнуть ремень безопасности, а затем берёт её руки в свои, аккуратно разжимая, и тянет на себя. Моён послушно вылезает из машины и оторопело оглядывается. Знакомый серый дом, обнесённый каменным забором, предстаёт перед ней как на ладони.       И она застывает — ровно как и жизнь в нём когда-то.       — А если хозяев нет дома… — второпях лепечет она на выдохе и прикусывает губу, оборачиваясь.       Чимин закрывает машину и, дождавшись короткого сигнала, убирает ключи в карман твидового пиджака. В голове мельком пролетает мысль, не жарко ли ему в таком наряде, но задать вопрос вслух Моён не успевает — в два широких шага Пак оказывается рядом и, не прилагая ни грамма усилий, одной рукой отворяет дверцу забора.       — Можешь не переживать — я обо всём договорился, — невозмутимо поясняет он в ответ на ошалелый взгляд Моён и жестом приглашает её зайти.       — Но… как?       Она останавливается, переступив порог чужой — с недавних пор — территории, и испытующе оглядывается на Чимина. Тот проходит дальше, по аккуратно выложенной камнями дорожке, неторопливо поднимается по деревянным ступеням на крыльцо и наконец поворачивается вполоборота.       Сумеречный свет обрамляет его лицо грозной тенью.       — У меня был целый день в запасе и много денег, Моён. А ещё — огромная вина перед тобой. — Он шумно выдыхает и опускает на мгновение голову, отчего несколько уложенных прядей падают на лоб. — Ты идёшь?       Вязкая волна, тотчас растёкшаяся под рёбрами, словно в зыбучих песках, топит органы один за другим. Парализует сердечную мышцу и лишает лёгкие кислорода.       Моён расправляет плечи и тихо произносит:       — Спасибо, Чимин.       Он ничего не отвечает, не ведёт даже бровью. Только отступает назад, молча предлагая ей первой зайти в дом.       Моён вздрагивает, стоит двери за ними захлопнуться. Проходит вперёд, в полутьме едва не спотыкаясь о диван в середине комнаты, прежде чем Чимин находит на стене выключатель. Они одновременно жмурятся от яркого света старенькой люстры, озарившего просторную гостиную, и осторожно переглядываются.       Моён с тоской замечает, что плазменный телевизор, ютящийся на тумбе у стены, покрыт густым слоем пыли. Прочищает горло и обнимает себя за руки.       — Здесь вообще кто-то живёт? — бормочет вслух, и позади раздаётся тихий смешок.       — Вряд ли, — задумчиво отзывается Чимин. — Даже старые вещи ещё не вывезли.       Кан кивает и досадливо сглатывает. Проводит рукой по жёсткой обивке дивана, вглядываясь в незамысловатый узор потускневших обоев, и воображает, как они с семьей любили проводить здесь время. Как спорили с папой, какой канал сегодня смотреть, пока мама готовила очередной вкусный ужин.       В грудной клетке болезненно щекочет от мысли, что всё могло быть совсем не так.       Что её родной дом трещал по швам вовсе не от уюта и семейной идиллии, а от криков и нескончаемых ссор, в которые Моён не хотелось возвращаться.       Она вертит головой, когда сознание вновь настигает образ отца с бутылкой крепкого алкоголя, и вдыхает носом воздух.       Правда, к которой ей так отчаянно хотелось прикоснуться, прямо перед ней — только руку протяни.       И это до чёртиков пугает.       Моён делает несколько решительных шагов и морщится, когда половицы под ногами протестующе скрипят в ответ.       За тонкой деревянной перегородкой их встречает небольшая кухня. Тёмный гарнитур, раковина, набор ножей, похоже, переживший немало, и холодильник в углу — ничего примечательного. И всё же Моён осторожно заглядывает в каждый шкафчик в надежде увидеть там хоть что-нибудь, кроме пыли, и отодвигает от стола все три аккуратно приставленных к нему стула.       Пусто. И в мыслях — тоже.       Беспросветная тьма.       — Поднимусь на второй этаж, — наконец перебивает глухую тишину Моён, обернувшись на Чимина. Успевает заметить, как его небрежный взор сканирует стены, а вздутые желваки выдают скрываемое изо всех сил отвращение.       Он останавливается на середине гостиной и с облегчением кивает — Моён едва сдерживает ядовитый смешок.       Ну конечно.       Таким, как Пак Чимин, не пристало посещать подобные места.       Скрип лестничных ступеней отзывается в голове режущим эхом. Второй этаж сразу же кажется совсем тесным: две двери, должно быть, ведущие в спальни, расположены рядом друг с другом и встречают Моён прямо с порога. Она наугад открывает ту, что ближе, и наступает в беспроглядную темноту.       Растерянно замерев, ощупывает стены в поисках хоть чего-то, напоминающего выключатель, — безрезультатно. Тихо ругается себе под нос и, выудив из кармана бессменный источник света, включает на телефоне фонарик. Вымученный вздох со свистом вырывается из лёгких, стоит взгляду наткнуться на торшер в противоположном конце спальни.       Несколько секунд томительного ожидания — и измученная лампа загорается, вызволяя Моён из устрашающей тьмы.       Голая двуспальная кровать на низком каркасе, обшарпанный комод у стены и усталое кресло с продавленной сидушкой рядом.       Кан поражённо застывает, точно всегда стояла здесь, наряду со старой мебелью.       Комната родителей.       Грудь вдруг болезненно колет от мысли, что Чимин был прав; что побывав она здесь раньше, разбив надежды, приторной патокой растёкшиеся по капиллярам, и столкнувшись с суровой реальностью, сделала бы себе только хуже.       Виски пронзает острая боль, и Моён тотчас морщится. В сознании отчаянным вихрем всплывают картинки.       Вот — совсем маленькая Моён, только закончившая младшую школу, приходит домой с портфелем наперевес. Мама при виде дочери нежно улыбается и заботливо помогает раздеться, поторапливая к обеду. Впереди летние каникулы, прогулки с друзьями и неиссякаемый запас энергии.       Вот Моён уже постарше. Одноклассники начинают засматриваться, а школьную юбку часто хочется оттянуть пониже. Она впервые замечает, что морщины на лицах родителей становятся глубже. Папа часто забирает её после уроков, чтобы купить их любимое мороженое и обсудить по пути прошедший день.       Средняя школа позади. Голова Моён теперь забита не только экзаменами и отношениями с мальчиками. Она всё реже выходит из своей комнаты, чтобы не слышать, как ругаются мать с отцом. Случайно узнаёт, что папу сокращают с фабрики, и каждую ночь засыпает на мокрой подушке. Мама делает вид, что всё в порядке, пытаясь вытянуть на себе семью. Родной дом, полный любви, превращается в место, куда больше не хочется возвращаться.       Моён жмурится и трёт лицо ладонью. Черепная коробка, кажется, распухает настолько, что одно неосторожное движение — и лопнет, как воздушный шар.       Вся жизнь, с детского сада и до старшей школы проносится перед глазами молниеносной вспышкой. События укладываются в голове так чётко, словно она ничего и не забывала.       Осознание ударяет по вискам новой порцией тока.       Моён вспоминает не всё.       И не всех.       Воспоминания остановились на первом году старшей школы. Словно у памяти резко закончилась плёнка, и изображение предательски оборвалось.       Гибель родителей, знакомство с Чимином, поступление в университет, злосчастная авария — как будто нарочно стёрто подчистую.       Моён в прострации обходит комнату, борясь с желанием свалиться наземь. Стены вокруг перестают казаться чужими, и на коже, точно намертво въевшаяся в них пыль, оседает глухая грусть.       Скрип пола уже не ударяет по ушам, окрапывая позвонки россыпью мурашек. В свою комнату Моён входит куда увереннее и, до того как включить свет, лишь на секунду закрывает глаза.       Слабая улыбка касается её лица.       — Розовая, как и всегда, — с некоторым облегчением вздыхает она и, скользнув вперёд, падает на маленький диванчик, немного на нём поелозив. — А ты всё такой же удобный.       Нежный рисунок на обоях, небольшая кровать у окна, из которой Моён уже давно выросла, и письменный стол с мягким стульчиком. Она отодвигает его, не вставая с дивана, и усмехается: одно колёсико по-прежнему западает. Поднимается, чтобы проверить, лежат ли всё ещё в ящике её старые рисунки.       — Да уж, — неловко надувает щёки, перебирая их в руках, — рисование — не твой конёк, Кан Моён.       Слова мамы, эхом мелькнувшие в сознании, тотчас раздражают глаза, и она коротко втягивает носом воздух.       «Не вздумай выбрасывать, это память! Буду в старости пересматривать и смеяться».       Моён бережно складывает рисунки в рюкзак и, прежде чем выйти в коридор, на мгновение останавливается. Странная идея, возникшая по дороге сюда, вновь нестерпимо щекочет кончики пальцев. Она достаёт телефон и, открыв камеру, делает из угла один снимок. Затем проворачивает то же самое в родительской спальне и в остальных комнатах.       Только оказавшись в гостиной, замечает, что Чимина в доме уже нет.       Моён застаёт его возле ворот — сунув руки в карманы брюк, тот скучающе пинает камушки на тропинке. Напряжение вмиг исчезает со стройного лица, стоит ему увидеть её боковым зрением. Одними губами спрашивает «всё?» и, получив кивок головой, в несколько широких шагов оказывается рядом.       — Как ты? Всё хорошо? — спрашивает мягко, с силой захлопнув входную дверь, и закрывает её на ключ.       Моён шумно вдыхает и морщится, отстранясь — после спёртого воздуха в закрытом помещении терпкий парфюм Пака обжигает ноздри, оседая в голове расплавленным металлом.       — Да… Извини, что так долго, — хрипло отзывается она, спускаясь по ступенькам.       — Всё в порядке, не переживай, — заверяет Чимин, и тонкая вуаль его мягкого голоса приятно щекочет кожу. — Ты не голодна?       Не прилагая ни капли усилий, он закрывает на щеколду дверцу забора изнутри и, полоснув по Моён беглым взглядом, направляется к машине. Кан едва размыкает губы, чтобы ответить, когда её внимание вдруг цепляет знакомый дом напротив.       — Подожди немного, я сейчас вернусь! — выпаливает второпях и бросается вперёд, перебегая дорогу.       Моён не дожидается ответа Чимина и даже не оборачивается, чтобы взглянуть на его реакцию. Убедиться, — как она всегда делала, — что на его безупречном лице без намёка на щетину не сгущаются неудовлетворённо брови. Быстро проскальзывает по ухоженной тропе и поднимается по ступенькам, готовясь ловить выпрыгивающее из груди сердце.       Поднимает руку и стучит ровно три раза.       — Тётушка Хон, вы дома? Это Моён!       Она стучит ещё несколько раз, и ещё, но ничего не происходит. Лишь прохладный ветер, раскачивающий тонкие деревья, щиплет шею. Дежурная улыбка медленно сползает с лица. Моён переминается с ноги на ноги и кусает губы, ругая себя за то, что не додумалась взять у соседки номер телефона.       Огорчённо вздыхает и разворачивается на пятках; заведённый лексус тем временем ждёт её уже на этой стороне улицы. Фонарные столбы тотчас загораются один за другим, рисуя на земле неуклюжие тени. Подкорку мозга, точно полчище мерзких червей, разъедают сомнения — где в такой час может пропадать пожилая женщина?       По затылку протягивается мелкая дрожь, и пальцы с силой обхватывают лямку рюкзака.       — Расскажешь? — задумчивый голос Чимина с треском разбивается о барабанные перепонки, когда Моён устраивается на пассажирском сидении и на автомате пристёгивает ремень безопасности.       Он сосредоточенно вглядывается в лобовое стекло, и жёлтый свет фонарей, играясь, отражается в его медовых глазах.       Моён аккуратно закидывает сумку назад и шумно сглатывает.       — Да хотела с соседкой поздороваться, а её видимо дома нет… — неуверенно шелестит она, отчего-то глупо улыбаясь. — Я встретила её вчера, и она угостила меня чаем.       Нас.       Кан до боли прикусывает щёку изнутри, отсчитывая секунды до того, как Чимин её раздражённо исправит.       Но вместо этого он лишь спокойно произносит:       — Понятно… — Поворачивается к ней и, слегка склонив голову, мягко продолжает: — заедем в одно место, хорошо?

***

      Моён не замечает, как засыпает. Вздрагивает всем телом, когда её лба касается что-то горячее и мокрое, и отлипает от автомобильного окна, подслеповато моргая. Чимин, сидящий рядом, обезоруживающе улыбается и что-то произносит, но под пеленой сна Кан с опозданием разбирает его слова.       — Пойдём, соня, — шепчет ласково, прежде чем выйти из машины и обойти её с другой стороны. Моён успевает зацепить взглядом приборную панель, и тотчас чувствует, как брови ползут вверх — время близится к одиннадцати часам вечера.       Чимин по обыкновению подаёт ей руку, и она выбирается из салона, растерянно оглядываясь по сторонам. Слуха бережно касается едва различимый всплеск волн, смешавшийся с дорожным шумом. Моён оборачивается на звук, и её глаза, всё ещё сонные, в изумлении распахиваются. Самозабвенно тонут в водной глади, подобно зеркалу отражающей калейдоскоп городских огней.       Моён вскидывает голову и проходит вперёд. Длинный автомобильный мост нависает над ними густой тенью, опуская часть реки в непроницаемую мглу.       Чимин, оставшийся позади, еле слышно прочищает горло.       — Знаю, рекой Хан уже никого не удивишь, — Моён поворачивается к нему через плечо, рассеянно наблюдая, как открывается багажник лексуса, — но я хотел хоть немного поднять тебе настроение.       — У тебя получилось, — восхищённо признаётся она, вновь прикипая к завораживающему виду.       Моён помнит, как они с семьёй иногда приезжали сюда. Обрывками в сознании всплывают картинки ворчащего из-за плотной парковки отца и сливочного мороженого — обязательного дополнения к их с мамой прогулкам по живописной набережной. Но Моён, кажется, никогда прежде не бывала на реке Хан вечером и даже не подозревала, как по-особенному красиво в воде мерцает ночной Сеул.       Шорох за спиной вынуждает Кан обернуться. Несколько секунд она непонимающе моргает, заметив в руках Чимина какой-то бумажный пакет и пару маленьких бутылок с водой, а затем прыскает от смеха.       — Ну хватит смеяться! — сконфуженно восклицает Пак, с трудом умещая всё в одной руке, а другой опуская крышку багажника. — Это должен был быть сюрприз.       Неспешным шагом они добираются до каменистой кромки воды, спрятанной за металлическим ограждением, и устраиваются на верхних ступенях трибуны, возвышающейся над набережной. Чимин ставит пакет себе в ноги и неожиданно достаёт из него ягоды, укладывая их на полотенце. Моён поражённо моргает и подбирает челюсть, в то время как Пак невозмутимо откручивает крышку бутылки и делает несколько жадных глотков.       — Когда ты успел?       — Пока ты спала, — резонно отвечает он, забрасывая в рот горсть винограда.       С губ Моён срывается смешок. Она шумно втягивает в лёгкие прохладный воздух и, слегка поёжившись, взбирается на сиденье с ногами и обнимает себя за колени. Наивно полагать, что тонкие джинсы и хлопковая рубашка в силах справиться с апрельской температурой.       — Принести плед? — едва прожевав, заботливо уточняет Пак, и Моён смущённо кивает.       Он немедленно возвращается к машине, и Кан остаётся наедине с шумом волн и ворохом мыслей, неустанно вальсирующим в голове. Ей всерьёз начинает казаться, что Чимин берёт уроки по чтению мыслей, потому что все вопросы, которые она хотела ему задать, теперь трусливо прячутся в горле, не решаясь сорваться с языка. Ещё с момента встречи с Тэхёном, чёрт бы его побрал, Моён мысленно приближалась к эшафоту, где, по её плану, состоялась бы трагичная гибель всех недомолвок и недосказанностей, что успели разверзнуться между ними.       А теперь…       — Вот, держи.       Моён не замечает, как Пак вырастает рядом, и машинально берёт в руки протянутый ей плед. Тихое «спасибо» растворяется в шелесте травы, встрепенувшейся после очередного порыва ветра.       — Прости, что не поднялся с тобой на второй этаж, — неожиданно произносит Чимин и откидывается на спинку скамейки. Его хриплый голос подхватывает плеск воды. Моён задерживает взгляд на точёном силуэте, обведённом бледным светом фонарей; на грубой ткани пиджака, изящно прилегающей к мускулистому плечу.       Мысль о том, что он спланировал всё ещё утром, поспешно ускользает из черепной коробки, стоит Чимину продолжить:       — Твой дом… — он на мгновение замолкает, облизывая губы, — заставил вернуться меня в то время, когда мы только познакомились. Я был восхищён твоей смелостью — правда, некоторые твои поступки просто не укладывались в моей голове. Одно время ты подрабатывала официанткой в придорожной забегаловке, — он сухо усмехается и приподнимает голову, так, что под кожей перекатывается кадык, — и любила ввязываться в перепалки с постояльцами. Как-то раз мне даже пришлось вмешаться, потому что ты разлила на мужчину пиво и ни в какую не хотела признавать свою вину, чем сильно его разозлила. — Он продолжает смотреть вдаль, утопать в неторопливом течении реки, и Моён тоже отворачивается. — А потом… потом ты сказала мне, что тебе просто нечего терять. И плевать, если завтра не наступит.       Свежий воздух пробирается через приоткрывшийся рот и нещадно щиплет гортань. Взгляд Чимина, поблекший под тенью тревоги, наконец обращается к Кан, и она цепенеет; застревает в туманной поволоке, отражающейся в тёмных радужках напротив. Ядовитая горечь маскируется под улыбку и касается кончика его губ.       Моён прикрывает глаза, тщательно пытаясь уложить всё по полочкам. Укладывает подбородок на слегка подрагивающие колени и на ощупь берёт в ладонь несколько ягод клубники. Сладкий вкус, чередующийся с кислыми нотками, приятно растекается на языке.       В груди отчего-то болезненно колет. Моён не помнит ничего из того, что рассказал Пак, но в одном уверена точно — это на неё не похоже. Сложно даже представить, в каком отчаянии она находилась, раз вытворяла подобное.       — Поэтому, — снова режет тишину вкрадчивый голос, — мне было сложно там находиться. Я знаю, как сильно ты ненавидела всё это. Перед тем как продать дом, ты даже выбросила все вещи, — Чимин натужно сглатывает, — избавилась от всего, что могло бы напомнить тебе о прошлой жизни. А когда потеряла память — стала рваться обратно.       — Чимин… — хмурится Моён, собираясь возразить.       — Я понимал, что это естественно, — продолжает он, не смотря на девушку. — И всё равно вёл себя как подонок, думая, что смогу на что-то повлиять. Уберечь тебя от твоего же прошлого. — Опускает быстрый взгляд на свои руки, сложенные на коленях, — те слегка подрагивают. — Вчера, когда не застал тебя дома, я сразу догадался, в чём дело. У человека без прошлого не может быть будущего. Но я, наверное, понял это слишком поздно.       Полуопущенные веки Моён застывают, как если бы кто-то вдруг решил нажать на паузу. Зрачки медленно блуждают по аккуратно выложенной асфальтной плитке набережной, цепляют стройные тени фонарей, но не поднимаются выше — смотреть на красивый вид больше не хочется.       Хочется кричать. Во всё горло, до потери голоса, и бить себя в грудь — так, чтобы остались кровоподтёки. Но Моён находит силы лишь на то, чтобы сильнее ухватиться за колени, и беспомощно уложить на них подбородок.       Теперь, когда правда обнажилась, а из потаённых шкафов вытрясли все кости, она чувствует себя хуже, чем когда-либо. Хоть не все поступки Чимина можно окрестить праведными, но он действительно не желал ей зла. Осознание этого раскалёнными осколками въедается в кожу, она зудит и плавится настолько, что Моён не выдерживает и сбрасывает с себя одеяло.       Пак, сидящий рядом, даже не шевелится. Бездумно смотрит себе под ноги, на брендовые лакированные туфли, и, кажется, почти не дышит.       Моён физически ощущает, как в районе солнечного сплетения расходятся по швам ткани, и на их месте образуется брешь. Ей впору сейчас же разозлиться на Чимина, обозвав его всеми возможными ругательствами, но в груди расползается ярость лишь на саму себя. За то, что доверилась; за то, что вовремя не набралась смелости разбить каждый из воздушных замков, возведённых их совместными усилиями.       Она поднимает голову к небу, пытаясь отыскать пылинки звёзд за туманной пеленой. В горле пересыхает настолько, что Моён еле сдерживается, чтобы не закашлять, и тянется к бутылке с водой.       Делает несколько спасительных глотков и вздрагивает, стоит Чимину неожиданно встать. Он отходит в сторону и, выудив из кармана пачку сигарет, нацеливает на Моён пристальный взгляд.       — Не возражаешь?       Она оторопело качает головой. В напряжённой тишине чиркает колёсико зажигалки, и лицо Чимина тотчас озаряет язычок пламени.       — Не знала, что ты куришь, — сконфуженно бормочет Моён, роняя одну ногу на пол. Пак затягивается — долго, с наслаждением, — его скулы, и без того острые, обнажаются ещё сильнее, а брови сосредоточенно сталкиваются на переносице. На запястье руки, спрятанной в кармане, сверкают металлические звенья дорогих часов.       — Последний раз курил на первом курсе, — с ухмылкой признаётся он. — Потом об этом узнал отец, и пришлось бросить.       Моён вяло усмехается.       — Я… — делает паузу — слова исступленно прыгают на языке, — всё вспомнила. Кроме нескольких последних лет.       «И теперь, кажется, даже могу тебя понять».       Чимин, мгновение назад глубоко затянувшись, заходится приступом кашля. Испуганные глаза Кан встречаются с его, стеклянными от проступивших капелек слёз.       — Значит, и нашу встречу не помнишь? — хрипло уточняет он и осторожно, не сводя с неё взгляда, прикладывается губами к фильтру.       Моён кивает. Это похоже на что угодно — наказание свыше или злую шутку мозга, — но только не на правду.       — Ни встречу с тобой, ни аварию, — вздыхает она, ощущая, как облако дыма неприятно щекочет ноздри и путается в волосах.       Чимин прокручивает тлеющую сигарету в пальцах, прежде чем затушить её и выбросить в урну. Затем в пару широких шагов оказывается рядом с Кан и садится перед ней на корточки, заглядывая в глаза. По-особенному, с теплом, обжигая яблочки щёк — от хмурой тени на его лице не остаётся и следа.       — Мне очень жаль, Моён, — сдавленным полушёпотом. Берёт её ладони в свои и ласково поглаживает костяшки пальцев. — Я договорюсь, чтобы твоим лечением занялся другой врач.       Моён рассматривает их сплетённые руки и мысленно бьёт себя под дых за мысль, что у Тэхёна они намного грубее.       Незаметно дёргается, когда замёрзшую кожу обжигает чужое дыхание. Чимин осторожно прикипает губами к тыльной стороне её ладони и, красноречиво мазнув по Кан взглядом, поднимается на ноги и занимает прежнее положение на трибуне рядом.       Быстро смотрит на часы на своём запястье, а затем, усмехнувшись чему-то, допивает последние капли воды из бутылки.       Моён втягивает носом воздух, изо всех сил стараясь не зевнуть. Время, должно быть, вот-вот перевалит за полночь, но мысли об этом благополучно закидываются в топку — настолько несущественными они кажутся.       — Мы с мамой часто бывали здесь, — внезапно признаётся Чимин. Отрешённо смотрит куда-то вперёд — Моён следует за его взглядом, вылавливая бегающие по оживлённой трассе огоньки на противоположной черте города. — Покупали кучу вредной еды и устраивались в парке, чтобы насладиться закатом. Я везде таскал с собой блокнот и рисовал в нём каждую свободную минуту.       Он беззвучно смеётся и на мгновение поворачивается к Моён. Искры, пляшущие в тёмных радужках, запускают в кровоток тепло.       — Маме нравилось, как я рисую, — негромко продолжает Пак. — В стенах дома отец запрещал мне этим заниматься, поэтому она всегда пользовалась случаем и отвозила меня подальше — туда, где мы оба могли дышать свободно.       — Где она сейчас? — спрашивает Моён так тихо, что её слова тотчас подхватывает ветер, волной ударившийся о камни.       Скрип, с которым Чимин сжимает зубы, едва ощутимо разбивается об ушную раковину. На крепкой шее отчётливо вырисовываются вены. Он опускает голову, пряча глаза за подрагивающими ресницами.       — Вышла замуж и переехала в штаты. — От стали в его голосе спину иссекает паутина мурашек. Моён неуклюже подбирает к себе ноги, руками опершись о край скамейки. — Я рад за неё. Она заслужила спокойную жизнь с хорошим, порядочным человеком. Помнишь, ты как-то сказала, что мой отец ужасен? — Чимин выпрямляется; уголки его губ невесело ползут вверх. — Ты была права. И я — сказать страшно — уже привык, что капля за каплей моя жизнь превращается в грёбаный бизнес-проект, выгодный только ему и его компании.       Он ненадолго замолкает. Ветер становится холоднее — обжигает кожу сквозь хлопковую ткань блузки, беспорядочно вальсируя вокруг, и подхватывает вздохи, вырывающиеся из груди. Моён замечает, что кусает внутреннюю сторону щеки, лишь когда во рту расползается металлический вкус крови.       Смазанные обрывки фраз пробиваются сквозь толщу черепной коры. Необдуманное подозрение, когда-то слетевшее с языка, попало в самую точку — точно ржавое лезвие, по неосторожности провёрнутое поперёк боевого ранения.       Тогда Чимин сказал, что Моён ошибается. Что ей не стоит вмешиваться в перипетии, царствующие в его семье, — иначе она рискует увязнуть в них, как в болотной трясине. Тошнотворно зыбучей и безнадёжно холодной.       Безотчётная вера, скраивающая одно оправдание за другим, насыщала отчаянное сердце надеждой — и в этом они с Чимином были похожи.       Моён незаметно вздрагивает всем телом, когда Пак вновь прерывает минутное молчание, повисшее между ними колючей проволокой.       — Честно говоря, — он напряжённо сглатывает и облизывает губы, — я был уверен, что хуже уже быть не может. Я беспрекословно повиновался любой прихоти отца, как божьей заповеди. Но ему удалось превзойти даже самого себя. Он хочет… — Чимин осекается, его ноздри порывисто раздуваются, — спасти свою шкуру за чужой счёт. Заключить выгодный союз с крупной юридической фирмой и женить сына на дочери председателя.       Сердце сжимается в комок и стремительно проваливается в пятки.       Речь ведь не о…       — Он рассчитывает, что я женюсь на девушке, которую даже не знаю, — мрачно выплёвывает Чимин, каждым следующим словом набивая под кожу вату — та непременно вторгается в лёгкие и пригвождает к жёсткому сидению. — Моён, — отчаяние, с которым он впивается в её глаза, обгладывает тело до косточек, — я хочу, чтобы ты знала: этого никогда не произойдёт. Я как никто понимаю, что моего отца практически невозможно переубедить, но сдаваться не собираюсь.       Стенки рёбер болезненно сжимаются под прессом — Моён кажется, что капилляры в лёгких лопаются, словно воздушные шары. Она замирает, чувствуя, как на язык проливается воск, а позвоночник вытягивается в тугую струну.       Что, чёрт возьми, он сейчас сказал?       Очередное откровение за сутки, балансирующее на грани абсурда.       Моён неверяще всматривается в бесцветное лицо Чимина, в пропасть, разверзнувшуюся в медовых радужках, в поджатые губы, побелевшие от напряжения, и в складку между бровями. Бледный уличный свет едва ли скрадывает тьму, заслонившую его целиком.       Он трёт переносицу пальцами и сокрушённо вздыхает. А затем — вдруг поднимается и подходит к Моён почти вплотную, вынуждая растерянно вскинуть голову.       Встретиться с пристальным взглядом, просачивающимся под кожу. Со скрипом сглотнуть подкативший к горлу ком.       Безмолвное замешательство застывает в зрачках и рассеивается в морозном воздухе.       Смиренно уступает место возмущённому ропоту, вздымающемуся под грудной клеткой, когда Чимин произносит:       — Завтра состоится семейный ужин, на котором я представлю тебя как свою невесту, — неожиданно мягким тоном.       Но Моён почему-то понимает сразу: у неё нет шанса отказаться.       Слова, сказанные сегодня Тэхёном, обжигают подкорку мозга болезненной пульсацией.