Мелодия забвения

      Ночная трасса проносится за окном автомобиля слишком быстро. Моён слышит, как скрипит кожаный руль в крепкой хватке, и почти не моргает, считая подрезанные Чимином машины.       Черепную коробку методично пилит глупая мысль, что сейчас невесть откуда появятся камеры, и на неё упадёт свет прожекторов — никак иначе, кроме как театральной постановкой, происходящее не объяснить.       На плечи словно то и дело ложится стокилограммовая штанга, и веки опускаются сами собой. Но приятную мысль о долгожданной постели, в которую Моён с большим удовольствием забирается после тяжёлого дня и предаётся крепкому сну, вытесняет случившийся накануне разговор.       — Что? Невестой? — в её распахнутых глазах, казалось, могла поместиться вся злосчастная река Хан.       — Моён, пойми, это всего лишь формальность. Я хочу показать отцу серьёзность моих намерений. Нам незачем торопиться — я буду ждать столько, сколько потребуется.       И правда — сущий пустяк.       Её роль в спектакле определена заранее и не терпит поправок.       — А что ты так рано рассказал мне, что женишься? — хлёстко, ударом под дых, вибрирующим от издёвки тоном. — Надо было подождать до утра — нет, перед самым ужином. Застать меня врасплох, чтобы я точно не смогла отказаться.       Чимин отшатнулся так, словно его только что окатили ледяной водой. Небрежно протёр руками лицо, наверняка, до красных следов — в полумраке сложно разглядеть точно, и снова сел перед Моён на корточки. Сказал тихо, почти шёпотом:       — Прости меня, милая, — уголки его губ нервно дрогнули. — Я сам буквально неделю назад узнал об этом. Думал, как сказать тебе, какие слова подобрать… — Помедлив, он, едва касаясь, спрятал прядь волос Моён за ухо — она даже не шелохнулась. — Ты можешь отказаться, но… условием отца было твоё присутствие.       Край рта непроизвольно дрогнул в усмешке. Под рёбрами противно запекло, а по языку словно основательно провели наждачкой. Тень, угрюмо застелившая лицо Моён, кажется, не скрылась от пытливого внимания Чимина: тот отпрянул, резко убрав руку и, казалось, даже чуть не упал назад.       — Всё то время, пока я живу в неведении, тебе вечно что-то мешает. Мешает рассказать правду о смерти моих родителей, о помолвке, — Кан с лихвой набрала в лёгкие воздуха — холодного, обжигающего до мелкой дрожи. — А теперь ты выставляешь всё таким образом, будто от моего решения зависят твоя судьба и наши отношения. Тебе не кажется это… несправедливым?       Глубокая складка, тотчас отпечатавшаяся между густыми бровями, вынудила Моён осечься. Во рту распластался едкий металлический привкус — она снова не заметила, что прикусила щёку. Расплавилась, как пломбир, оставленный на палящем солнце, под темнеющими радужками напротив.       Откровение, высеченное на коже новой пощёчиной морозного ветра. Не способное сравнять счёты с признаниями, натужно вырванными с губ Чимина, но вполне действенное.       Всего на мгновение Моён показалось — нет, она точно увидела, — как он растерялся. Хрупкая беззащитность растеклась во взгляде прежде, чем превратилась в каменную крошку. Броню, непременно сковавшую тело, придавшую всем следующим движениям и словам выученную, неправдоподобную грубость.       — Есть определённые обстоятельства — и я не могу на них повлиять, — из-за которых я вынужден действовать осторожно. На меня смотрят люди, много людей, которые с нетерпением ждут моей осечки. Мне тоже нелегко, и я знаю, что часто поступаю неправильно. — Он поднялся на ноги, неосторожно, едва сохранив равновесие. — Я пытался найти разумный выход из этой ситуации. Правда пытался поговорить с отцом, сделать хоть что-нибудь, чтобы до этой чёртовой помолвки не дошло. И у меня почти получилось, пока кое-кто ещё не нашёл в этом свою выгоду и не помешал мне.       Моён замерла, словно колючий холод бесповоротно превратил её в ледяную статую. Река взбунтовалась, как по команде, облюбовав ревущими языками каменистый берег.       Вместо «кое-кого» на подкорке решительно вспыхнуло вполне конкретное имя, которое не захотелось произносить даже в мыслях.       Но внимание, порядком рассеянное от усталости, зацепилось совершенно за другое.       — Ты не знакомил меня с отцом?       «До аварии» — добавила Моён про себя. То, что она не задавалась этим вопросом раньше, совершенно не укладывалось в голове.       Чимин с тихим свистом выдохнул воздух — сполох тёплого пара сорвался с поджатых губ.       — Нет.       — Почему?       — Ты не хотела, — сухо припечатал он, и Моён почти физически ощутила, как напряжение между ними натянулось стальной нитью. Чимин со скрипом добавил: — вернее мы оба. Наши отношения… они не были такими, как сейчас, Моён.       Она дёрнулась, точно от удара, и в недоумении повела плечами. Чувство, словно кто-то варварски рушил сформированный в голове образ сказочного замка, откалывая от него по кусочку, леденящей дрожью обожгло кончики пальцев.       Тот, кто сам же его и воздвиг, а затем — заставил поверить, что он в действительности существует.       — Что это значит? — спросила тихо, на грани шёпота, растворившегося в шелесте травы.       Широко распахнутый взгляд медленно обвёл мужской силуэт. Задержался на треугольном вороте рубашки, впившемся в шею, — Чимин никогда не расстёгивает верхние пуговицы. Поплыл ниже, очертив края распахнутого порывом ветра пиджака, и остановился на брюках, идеально сидящих на бёдрах.       Пак вдруг рассмеялся.       Едва слышно — Моён поняла это лишь по тому, как ритмично затряслась его грудь. Вскинула голову и осеклась, заметив в чёрных радужках вспыхнувшие огоньки.       — Мы мало встречались и иногда ссорились, — спокойно отчеканил он. — Ничего особенного, всё как у всех.       Моён зябко поёжилась, натужно сглотнув слюну.       — Ты мне об этом не рассказывал…       — А зачем? — Чимин встрепенулся, резко посерьёзнев. Напряглись желваки под кожей, и тёмные пряди рассыпались по лбу. — Главное, что сейчас всё хорошо. Разве нет?       Надежда, промелькнувшая в его голосе, с особой жестокостью полоснула по сердцу. Опустилась на дно живота и, издав последний вздох, затухла подобно спичке, опрометчиво зажжённой в метель.       Так ли всё хорошо?       «Или тебе просто хочется в это верить?»       «Нам хочется».       Моён не нашла, что ответить. Зерно недоверия, проросшее в теле, нещадно пронзило стенки лёгких.       — Я прошу тебя помочь мне. — Проникновенный взгляд сверху вниз, знакомый трюк — крючок, и она вновь мастерски за него зацепилась. — От тебя не требуется ничего, кроме присутствия. Всё остальное я сделаю сам.       Что подразумевалось под остальным, Моён так до конца и не поняла.       Чимин не стал объяснять, — а она, в общем-то, больше не задавала вопросов.       — Тебе не холодно? Включить обогреватель? — тихий голос вырывает её из-под гнёта размышлений. Слабый кивок — и молчание, изредка разбивающееся о тяжёлые вздохи и дорожный шум, вновь парализует салон.       Оно продолжается, когда автомобиль наконец приезжает на придомовую парковку. Чимин по обыкновению открывает пассажирскую дверь, а после, стоит душной коробке лифта доставить их на предпоследний этаж, пропускает Моён вперёд.       Любезность, отскакивающая от зубов.       И она почти злит. Почти вызывает жжение на кончиках пальцев. Почти заставляет вымученно выпустить воздух из лёгких и закатить глаза.       До тех пор, пока они не попадают в квартиру и в тишине не раздаётся щелчок выключателя. Пока Моён, полусонно скинув с себя обувь, не замирает как вкопанная напротив Чимина, и пока он, встав посреди коридора, не выдавливает из себя улыбку.       Слабая и вымученная, она расцветает на тусклом лице первым лепестком после долгих, промозглых холодов. «Доброй ночи» — сыпется с бесцветных губ, и Моён чувствует, как под рёбрами неприятно щекочет.       — Спокойной ночи, Чимин, — шелестит она, прежде чем дверь её спальни тихо закрывается.

***

      Для кого эта ночь была спокойной — большая загадка.       О том, что мирно засопеть, уткнувшись лицом в подушку, ей не суждено, Моён догадалась в перерыве между мыслями о предстоящем знакомстве с родителями и новой работе. По непонятному шуму из чужой спальни, повторяющемуся с завидной периодичностью, стало очевидно, что посчастливилось не сомкнуть глаз сегодня не ей одной.       И всё же, когда будильник раздражающе звенит над ухом, и приходится подняться, удостоившись несколькими часами сна, Чимина в квартире Моён уже не находит. Он ушёл ещё утром по внезапно образовавшимся делам — читает она в сообщении в мессенджере. Он пишет, что ужин состоится в девять, и просит быть готовой заранее, потому что его семья живёт в другом городе.       И Моён выдыхает, чувствуя, как с плеч по кирпичику отваливается навалившийся груз. Прикидывает мысленно, что успеет к назначенному времени не только собраться, но и в спокойном темпе подготовиться к предстоящей учебной неделе.       Пока фокус внимания вдруг не смещается на горящий предательским красным значком следующий в списке чат. Моён оторопело читает начало сообщения и одеревеневшим, точно от холода, пальцем нажимает на него.       Суа~: я же говорила тебе, что сегодня твой первый стажировочный день?       Суа~: начало в 11:00. Лучше не опаздывай, папе это не нравится.       Экран телефона насмешливо тухнет, но Моён успевает зацепиться за время в верхнем углу.       А после — сокрушённо опуститься на кровать и в красках представить, какими ласковыми словами будет награждена подруга при встрече.       В запасе только полтора часа и вяжущий ком нервов в животе — полная катастрофа.       Пункт о том, чтобы выглядеть презентабельно, Моён откладывает в топку. Наспех принимает душ, всовывает ещё влажные ноги в джинсы и натягивает поверх футболки толстовку — ту самую, случайно найденную вчера в шкафу. Вытаскивает из рюкзака свои детские рисунки, найденные вчера в родительском доме, и, отправив их в коробку ко всем остальным памятным вещам, закидывает его на плечо. Поправляет перед зеркалом волосы и, оценив свой внешний вид на вялую «тройку», выбегает из квартиры.       Приходится потолкаться в душной автобусной банке, вдоволь насладившись потными телами, и в темпе взобраться на злосчастный склон. Моён готова поклясться, что вот-вот выплюнет лёгкие, пока на горизонте наконец не показывается вывеска куриного ресторана.       А внутри не обнаруживается Суа, в очаровательном смятении стреляющая глазами. Вид взмыленной и раскрасневшейся Моён мгновенно стирает с её лица улыбку, и уже несколько секунд спустя она виновато прыгает перед ней с холодным компрессом.       Обида длится недолго — Суа предлагает Кан немного отдохнуть и смиренно вызывается взять часть её работы на себя.       Время пролетает незаметно.       Заказы посетителей, уборка столов, мелкие поручения от начальства и попытки выучить меню сквозь нескончаемый шёпот Суа над ухом выматывают достаточно, чтобы черепная коробка хотя бы ненадолго очистилась от мыслей о Чимине и переживаниях о сегодняшнем вечере.       Когда зал в очередной раз пустеет, и голос Чон, закономерно ставший громче, лепечет об их с Чонгуком поездке к его родителям, рассеянный слух вдруг режет новая деталь, и Моён оборачивается.       — Пусан? — сипло переспрашивает, усиленно натирая стол тряпкой. — Семья Чимина тоже живёт в Пусане. Мы сегодня… — она сглатывает, на секунду замерев, — поедем туда.       — Серьёзно? — удивлённо восклицает Суа и падает за соседний стол. Складывает ногу на ногу и, поболтав трубочкой по дну пластикового стакана, с шумом втягивает остатки лимонада. — Он хочет познакомить тебя с семьёй?       Моён чувствует, как брови машинально ползут вверх — детская непосредственность подруги вынуждает уголки губ нервно дёрнуться.       Запускает руки за спину, чтобы проверить пояс фартука с логотипом ресторана, и затягивает его покрепче.       — Да, что-то вроде того, — прочищает горло, медленно опускаясь напротив. Украдкой проверяет, не топчется ли перед стеклянными дверями кто-то из посетителей, и робко продолжает: — Чимин сказал, что будет ужин с его родителями. И не только…       О том, что послужило причиной внезапного знакомства, Моён не решается сказать вслух.       «Мой парень женится — нет, вообще-то его хотят поженить на какой-то девушке, и эта девушка — даже не я».       Абсурдность ситуации почти вызывает смех, граничащий с истерикой.       Нагромождать ещё чью-то голову столь нелепой информацией нет никакого желания. Тем более, когда речь идёт о Чон Суа, способной нескончаемыми расспросами вывести Моён из шаткого равновесия, которого она с трудом достигла.       Отпустила ситуацию с помолвкой, доверив разбираться с этим вопросом Чимину. На решение его отца, хоть из кожи вон вылезет, она всё равно повлиять не способна.       Да и — страшно признаться — это лишь одна из проблем, радостно маячащих на горизонте. Наряду со странным поведением Чимина, с каждым днём вызывающим всё больше беспокойства, и причиной, по которой подозрения насчёт него усиливаются стократно.       Под кодовым названием…       Моён вздрагивает, стоит Суа неожиданно щёлкнуть пальцами в воздухе и неопределённо обвести взглядом потолок.       — Так вот почему Тэхён наотрез отказался давать сегодня Хосоку машину! Брат так умолял, ты бы слышала, даже мне жалко стало, — Чон надувает щёки, едва сдерживая смех, и аккуратно собирает слезинки с подкрашенных глаз. — Боже, — она вдруг бледнеет и прикладывает к губам ладошку, — то есть вы, ну, все вместе…       …«Ким Тэхён».       — Да, — Моён обрывает процесс озарения подруги на моменте кульминации. Зарывается пальцами в волосы и роняет подбородок в руки. — Суа, в этом-то и проблема! Мне кажется, я сойду с ума и увозить меня будут на карете скорой помощи…       — Между вами с Тэхёном хоть что-то прояснилось? Вы ведь ездили вместе к тебе домой, — осторожно интересуется Суа, прощупывая почву — рыхлую настолько, что, кажется, сама боится в ней увязнуть.       Моён резко выпрямляется, словно одно упоминание об этой теме невидимым импульсом простреливает позвоночник. Подозрение, что их совместное с Кимом путешествие-таки стряслось именно с подачи подруги, издевательски щекочет под рёбрами.       — Если честно, я вообще не понимаю, что между вами всеми происходит! — не выдерживает Суа и взмаливается так громко, что Моён оборачивается на кухню, опасаясь, что господин Чон их услышит.       — Я тоже… — честно признаётся Кан и сконфуженно мрачнеет, отчего глаза Суа мгновенно лезут на лоб. — Кажется, после этой поездки всё запуталось ещё больше.       Ей хочется продолжить, хочется наконец скинуть с языка вереницу опасений, сутками терроризирующих воспалённый мозг.       Хочется добавить: «Я не доверяю Чимину. Но Тэхёну — ещё больше».       Потому что в голове со скрипом уживается мысль о чистоте его намерений.       Но Моён, прикусив губу, произносит лишь:       — Чимин с Тэхёном не ладят, — мягко сказано. Словно речь о неподеленных в детстве игрушках, а не категорическом отвержении родственной связи. Моён даже не уверена, что Ким был настолько великодушен, чтобы посвятить кого-то из друзей в семейную подоплёку.       Суа, отвлёкшись на переписку в телефоне, внезапно понимающе кивает.       — Тогда неудивительно, что я ни разу не видела их вместе — только по отдельности. — Она припоминает это совершенно бесстрастно и попутно поправляет ободок на волосах, с особой сосредоточённостью всматриваясь в отражение выключенного экрана. — И что ты собираешься делать?       Моён с нажимом сглатывает, словно в горле застрял кусок пищи.       — В смысле?       — В том смысле, что ты, подруга, — Суа подаётся вперёд и опускает руку с телефоном, чудом не свалив со стола опустевший пластиковый стаканчик, — застряла меж двух огней.       «И барахтаешься посреди них как рыба, выброшенная на берег» — примерно этим впору было назвать попытки Моён не осложнять возникнувшие обстоятельства.       То, что она осознала несколько дней назад, в промежутках между лекциями про праву и случайными столкновениями с Тэхёном.       И то, что подтвердили слова Суа, мудро пообещавшей не лезть не в своё дело.       Но терпение великодушной подруги, кажется, окончательно дало слабину.       — Я не могу тебя осуждать, — выдыхает Чон, впиваясь испытующе в бледное лицо Моён, — хотя бы потому, что ты совсем не посвящаешь меня в тонкости ваших отношений, — делает паузу и добавляет с нажимом: — что с одним, что с другим. Я хотела пошутить, кто из них собирается представить тебя своей девушкой, но теперь даже не знаю, насколько это далеко от реальности.       Моён облизывает губы. Корешок подспудной обиды беспардонно тычет в рёбра.       Ей не на что злиться. Суа права — это ясно как белый день, распускающийся за окнами ресторана. Резонное замечание о немногословности, вошедшей у Кан в привычку, вместе с беззубой издёвкой, поддевшей свежие раны, — прямое попадание в цель.       В спящий в черепной коробке здравый смысл.       — Между нами с Тэхёном ничего не было, — отрезает невозмутимо, порывисто втянув носом душный воздух: кондиционер в зале с трудом справляется с пряными ароматами. — И не будет.       Если не считать периодические посягательства на её личное пространство, конечно.       И взаимную неприязнь, вытекающую в нескончаемые препирательства.       По тому, как светлые брови Суа сначала сталкиваются на переносице, а затем — подпрыгивают с выражением лёгкой иронии, Моён понимает, что прокололась.       Что её доводы плешивят больше, чем съеденный молью свитер.       — Пусть так, — скучающе тянет Чон и, подперев подбородок ладошкой, стучит по щеке пальцами. — Пусть ты продолжишь как ни в чём не бывало встречаться с Чимином и вы будете счастливы. Но Тэхён не исчезнет из твоей жизни, — отрезвляюще напоминает, скосив в сторону Моён взгляд, полный немого сочувствия. — Будет появляться рядом, даже если ты попросишь этого не делать. Что тогда? Сможешь не обращать внимания?       — Да, — ложь.       Глупая, самонадеянная ложь, липкой волной растекающаяся на языке.       Самой себе — в первую очередь.       В это хочется верить. Зазубрить на лбу и высечь на сердце, имеющем дурную привычку откликаться на то-самое-имя.       И Моён почти удаётся. Честное слово.       По крайней мере, пока она не находится в опасной близости от источника своей нескончаемой тревоги.       — Ладно, — сдаётся Суа, пожав плечами. — Надеюсь, ты права и мне не придётся вскоре утирать тебе слёзы. Всё-таки Тэхён заставил пострадать не одну девчонку… — насупившись, шипит раздражённо, без особой изящности намекая на собственную персону.       Моён горько хмыкает.       То, что подруга когда-то пребывала в сетях Кима, попав под его напускное очарование, успело напрочь вылететь из головы. Теперь кажется, словно Суа всегда шла с Чонгуком в комплекте — до того гармоничной выглядит их пара.       Тёплый трепет, разлившийся в теле, внезапно разбавляет едкий шлейф. Будто в светлую палитру выливают грязное месиво красок.       Слова Чон, обронённые вскользь, ненароком, сейчас нещадно буравят затылок дрелью.       Она упомянула, что никогда не видела Чимина с Тэхёном вместе. Страннее, конечно, было бы, скажи Суа обратное: они оба не раз повторяли, что не видятся друг с другом без необходимости. А если эта самая необходимость появляется — взаимодействуют с таким скрипом, что из ушей струится пар.       Но Моён, неожиданно пытливо подавшись вперёд, цепляется за другое.       Наводящий вопрос материализуется в черепной коробке и решительным порывом срывается с губ:       — А ты видела меня с Чимином до того, как я потеряла память?       Низ живота крутит, как если бы они сидели не за столом, а на резко раскрутившейся карусели.       То, что она спрашивает, кажется не более чем выдумкой изнурённого сознания. Будто сейчас всё мгновенно застынет, поставится на паузу, и Моён, задремавшая за столом где-нибудь в углу зала, проснётся.       В режиме замедленной съёмки она наблюдает за выражением лица подруги: замечает, как угольные зрачки плывут по помещению, барахтаясь в замешательстве, а лоб рассекают маленькие чёрточки морщин, отражая попытки вспомнить.       — Не берусь говорить точно, — с расстановкой начинает Суа, плавясь под испытующим взором, — но вроде бы нет. Но я и не сказать что следила за тобой — просто пару раз видела, как ты приезжаешь и уезжаешь на автобусе. Мы с тобой почти не общались, так что всё возможно. А что? — впивается обеспокоенно. — Есть какие-то подозрения? Ты что-то вспомнила?       По спине снежной лавиной скатываются мурашки.       Вообще-то — есть.       Моён не решилась рассказать Суа. Ни о том, что снова ездила в родительский дом, ни о вернувшейся к ней памяти. Ни ночью, перед сном, ни сегодняшним утром, когда они встретились.       Сначала попросту не было времени, потом — не нашлось сил.       Она не делилась с подругой подозрениями о своём прошлом. Догадки о незавидном положении, в котором пребывала её семья последние несколько лет, закинула в дальнюю полку, приютив на задворках мозга, — там, где их никто не смог бы найти.       Даже она сама.       И когда опасения подтвердились, а в черепной коробке утрамбовались утерянные воспоминания, словно кто-то вдруг подключил мозг к блоку питания, Моён оказалась не готова к реальности.       С трудом свыклась с настоящим положением дел, от которых хотела спрятаться.       Признаться в этом кому-то, кроме себя самой, для неё сродни самоубийству.       Моён прекрасно знает, что Суа её не осудит. Но для того, чтобы вывернуть свою душу наизнанку и провести несколько добрых часов за дружеской терапией, нужна львиная доля смелости и примерно столько же энергии на откровенный поток слёз.       Это неминуемо случится — но позже. Не на работе, в спёртом зале ресторана, а где-нибудь в другом месте, желательно, достаточно укромном от посторонних глаз.       Щелчок.       — Моён? — окликает её встревоженный голос. — Ты меня пугаешь…       Чимин.       Его фигура, слегка сгорбившаяся от усталости, вырастает будто наяву. Он просит не беспокоиться, просит не вспоминать о плохом, но крошка оголённой правды, срывающаяся с его губ, неумолимо въедается в сознание.       Клешнями вытянутое из Пака откровение, что их отношения отличались от той модели, к которой Моён привыкла, — единственной ей известной, — собираются со словами подруги в один большой кусочек пазла.       Насколько же они были другими?       Язык намертво приклеивается к обезвоженному нёбу, и Моён титаническим усилием отрывает его, чтобы придать плавающим в сером веществе буквам внятную форму.       Но вместо неё секундную тишину нарушает неожиданно выросший рядом господин Чон.       Подруги одновременно вздрагивают, словно по команде, ещё до того, как громкий голос, отскочив от стен, раскатами врезается в перепонки.       — Работнички, вы не обнаглели? — Под суровым, испепеляющим взором мужчины они неосознанно вжимают головы в плечи — как дети, пойманные с поличным за чем-то непристойным. — Если людей нет — это вовсе не значит, что можно рассесться в центре зала и ворковать. У вас есть уйма других обязанностей помимо обслуживания гостей! Марш на кухню!       Моён вскакивает, не желая испытывать его терпение, и Суа следует её примеру. Она подбегает к подруге, обиженно надувает губы и оборачивается к отцу, с напускной злостью захлопывающему холодильник с напитками.       — Есть, командир! — И продолжает уже тише, опершись Моён на плечо: — ну вот, всё обломал… я говорила тебе, что он бывший прокурор? Характер тот ещё…       Беззвучный смех сотрясает грудь Кан. Она кидает взгляд на часы, предусмотрительно подвешенные на стене кухни, — и возбуждённо вдыхает раскалённый, пропитанный ароматами воздух.       Большая стрелка близится к четырём.       Значит, до момента икс остаётся совсем немного.

***

      Чимин сдерживается изо всех сил, чтобы не закурить.       Пресловутый аргумент в виде штрафа, едва доходящего до сотни тысяч вон, раскалывается на куски — на самом деле, причина совсем другая.       Её испещрённое морщинами лицо всегда напряжено, смоляные глаза неприязненно сощурены, а пухлые губы снисходительно поджаты. Она до смерти не любит, когда её щенки обретают волю и выбираются за пределы отведённого им сценария. Обзаводятся привычками, не вписывающимися в придуманные роли, и привязанностями, из которых нельзя извлечь толк.       Причина — господин Пак — брезгливо поморщится, сдержанно обняв сына при встрече. Не будет отчитывать — ведь он уже совершеннолетний. Но презрением, пылающем в его взгляде, вполне получится обжечь до золотистой корочки и подать Чимина на ужин.       А ещё господину Паку будет совершенно наплевать, почему сын вдруг снова начал курить.       Чимин и сам, впрочем, не может однозначно ответить.       Вероятно, всему виной перманентный стресс. Да, врач говорил что-то об этом, когда Пак последний раз удосужился появиться на приёме.       Он вяло усмехается. На автомате поправляет пиджак и выставляет одну ногу на ступеньку крыльца.       Недовольно оглядывает свой внешний вид; замечает на краю брючных штанов следы дорожной пыли и цокает языком, поспешно наклоняясь, чтобы стереть их. Времени было в обрез — пришлось надеть вчерашнее.       Хмурый взгляд впивается в запястье. Почти три часа дня.       Намджун опаздывает, как и всегда.       Из груди вырывается смешок, больше походящий на хрип раненого зверя.       Он не хотел обращаться к нему. Честное слово, в планах не было заходить так далеко, но Чимин знает точно — отец не поверит ему на слово. А на кону стоит слишком многое, чтобы просто пустить ситуацию на самотёк.       За сбором весомых доказательств пришлось обратиться к старому приятелю. В действительности, работа не представляла из себя ничего сложного — единственная наследница Юнсан, Ли Юна, не имеет за душой высоких моральных принципов и едва ли проводит свободное время где-то кроме ночных клубов в низкосортном обществе.       Чимин не горел желанием связываться с этим напрямую и марать руки. Намджун пообещал сделать всё в лучшем виде, запросив довольно высокую цену — часть акций компании, принадлежащих Паку. Процент, по словам великодушного друга, зависит от того, насколько близко и ударит ли вообще их замысел в цель.       Он знает, что ходит по краю. Что нити каната рвутся одна за другой, и пара неосторожных движений отделяют Чимина от объятий с пропастью, давно приберёгшей ему уютное гнёздышко на самом дне.       Но пути назад нет. А впереди один за другим гаснут фонари.       Тёплый ветер бьёт в спину, аккуратно забирается под ткань пиджака и щекочет затылок. Чимин упирается равнодушным взглядом в крутящиеся двери бизнес-центра, стабильно выплёвывающие людей. Не замечает, как начинает вести им счёт.       Один… два… пять…       Наконец, телефон в кармане пиджака разражается короткой вибрацией. Пак устало выдыхает, заранее угадывая, что это сообщение от опоздавшего приятеля, и одной рукой вынимает смартфон.       Он пристально вглядывается в экран, блеклый из-за палящего солнца, и резко вытягивается всем телом, как если бы в спину вогнали железный штырь.       Сообщение от неизвестного номера.       Мелкий ток прошибает позвоночник.       «Это Ли Юна. Ты ведь тоже не в восторге от этой помолвки, да? Тэхён сказал мне, что вы сегодня встречаетесь с отцом. Я кое-что придумала. Пришли адрес и время».       — Сколько лет! — раздаётся басистое за спиной, и Пак растерянно оборачивается. Задерживает взгляд на чёрном смокинге, обтянувшем мускулистую фигуру, и нервно дёргает губами в улыбке.       Сжимает телефон так крепко, словно надеется раскрошить несчастный пластик в руке.       Молодая девушка с натянутой из вежливости улыбкой и сцепленными на животе руками встречает мужчин сразу же, стоит им выйти из лифта. Низко склоняет голову, точно боясь встретиться с ними взглядом, и просит следовать за ней. Они минуют несколько пустых коридоров с коммерческими помещениями, прежде чем она плавно останавливается перед одной из стеклянных дверей.       Матовой, как и остальные, — чтобы не было соблазна подглядывать.       — Прошу, — жестом предлагает открыть её девушка, и Чимин дёргает ручку. — Если что-то понадобится — я к вашим услугам.       Они попадают в небольшое помещение, всецело залитое светом из панорамных окон. Блестящий горизонт здесь перекрывают бетонные джунгли, пестрящие башнями офисных небоскрёбов и роскошных апартаментов. Пак подходит ближе и опускает взгляд — далеко внизу, через толстое стекло, можно заметить маленьких человечков, торопящихся по своим важным делам.       — На Каннаме все такие красотки? — присвистывает Намджун, как только они остаются в зале вдвоём. Снимает со лба, наверняка, какие-то дизайнерские солнцезащитные очки, путаясь в светлых прядях, и складывает их на стеклянный стол.       — Не интересовался, — сухо отвечает Чимин, не поворачиваясь. Он даже на неё не смотрел. — Всё получилось?       — Обижаешь, — вяло протягивает Намджун — в голосе Пак угадывает ухмылку. — Девчонка — та ещё штучка. Даже стараться не пришлось. Вот только… — на мгновение замолкает, с грохотом отодвигая стул, — с клубом почти пролетели. Охрана там шустрая — съёмку сразу засекли и наделали шуму.       Чимин застывает, отчётливо ощущая, как напрягаются и каменеют мышцы под кожей.       Ощущая наяву, как его старания, подобно пыли, разносятся по ветру, и звенья его плана — точного механизма — предательски ржавеют.       Разворачивается, вынимая руки из карманов брюк, и впивается пристально в лицо друга, заслонённое его тенью.       — И что в итоге? — проталкивает из себя хриплое. — Фотографий нет?       Ким закатывает глаза так, словно Чимин спрашивает невообразимую глупость, и кидает на стол тонкую папку.       — Конечно есть, целая коллекция, — успокаивает Ким и обнажает зубы в недобром оскале. — Хорошенькая сумма кому угодно усыпит совесть.       Лёгкие сотрясает облегчённый вздох.       Он был слишком увлечен проигрыванием сценариев предстоящего ужина, а затем — третировавшей мозг смс-кой от Ли Юны, и совсем не обратил внимание на то, что всё это время Намджун был не с пустыми руками.       Держал предмет, способный перевернуть ход игры.       Внести коррективы в её правила и уложить на лопатки достоинство не одного действующего лица.       Пальцы с силой сжимают спинку стула, оттягивая на себя, и металлические ножки противно скрипят по керамической плитке. Чимин пропускает слова приятеля мимо ушей и сжимается в большой нервный ком, готовый вот-вот разорваться на части. Садится напротив, сглатывая подступившую слюну, и тянет вспотевшую от напряжения ладонь к папке, пока Намджун неожиданно не отодвигает её в сторону.       — Ты же помнишь наш уговор?       Чимин мажет по нему растерянным взором.       — Когда в прошлый раз сделка сорвалась, мне пришлось несладко, Чимин-щи, — вспоминает Намджун, хмурясь с какой-то излишней театральностью. — Мне нужны гарантии, что в этот раз ты меня не кинешь.       Пак недоумённо ведёт бровью. Всполохи нарастающего раздражения начинают саднить в груди.       Намджуну прекрасно известно, что в этом нет его вины. Они самонадеянно оценили свои шансы слишком высоко и нацелились на крупную рыбу, а та проглотила их, оставив лишь несчастные косточки. Чимин не обещал положительных результатов — Ким сам выбрал вложиться, рассчитывая на стабильные дивиденды.       Тогда господин Пак в очередной раз разочаровался в сыне. Сорвался с катушек, когда узнал, что тот собирался провернуть за его спиной.       У Чимина не было оправданий. Как не было и чёткой стратегии, на которую повелись бы расчётливые инвесторы. Он просто хотел показать, на что способен. Доказать, что может справиться без чьей-либо помощи.       Себе — в первую очередь.       Теперь ситуация в компании немного наладилась. Господину Паку удалось привлечь иностранных партнёров, намного меньше озабоченных распрями в их семье.       И Намджун решил не упускать выгоду — Чимин знает, что едва тот почует неладное, и скользкие верёвки затянутся вокруг его шеи до хрипа из глотки.       Поток прохладного воздуха щекочет вздувшиеся в немом исступлении ноздри. Желваки под кожей нервно перекатываются под надзором темнеющих глаз напротив. Пухлые губы Кима, испробовавшие на вкус столько девушек, что при большом желании из них вполне можно собрать маленькую деревню где-нибудь в провинции Кёнгидо, растягиваются в пытливой ухмылке.       Кончики пальцев неожиданно ноют, нестерпимо, до едкого зуда — желание стереть её растёт в геометрической прогрессии.       Чимин встряхивает головой и молча тянется к часам на запястье. Едва различимый шум голосов из коридора заглушает звон металлической застёжки, тотчас щёлкнувшей и ударившейся о полированную поверхность стола. Дорогое украшение — подарок матери — сваливается с ладони нарочито небрежно.       — Такая гарантия пойдёт? — выплёвывает с пренебрежением, режущим перепонки. — Продав их, сможешь купить даже больше акций, чем просил.       Намджун невесело усмехается и толкается в щёку языком, точно обожжённым желчью. Проглатывает стёртую в порошок гордость и, откинувшись на спинку стула, кивает Паку.       Чёрная пластиковая обложка загадочно переливается на свету, когда Чимин берёт её в руки. Он укладывает папку прямо перед собой и спешно расстёгивает верхние пуговицы рубашки, переводя дух перед прыжком в преисподнюю.       В том, что там ему самое место, Чимин убеждается окончательно.       Потому что снимки, посыпавшиеся на стол костями домино, таят в себе больше, чем он мог представить.       Бессчисленный набор компрометирующих фотографий, от корки до корки раскрывающих низшую человеческую суть. Мужские руки, не повторяющиеся ни разу, жадно сминают женское тело, забираясь под кромку разноцветных, но неизменно крайне коротких платьев. На протёртых кожаных диванах, свободных от толпы балкончиках и даже в грязном общественном туалете перед кабинками — чёткие силуэты тонут в неоновой иллюминации и попадают в объектив камеры.       Поразительная похоть лезет на сетчатку глаз мерзкими мокрыми лапами и обжигает ладони.       — Ну что? — скучающий бас Намджуна отрывает от созерцания жуткой фотоплёнки. Чимин с опозданием поднимает голову, прикидывая мысленно, на сколько увлёкся. — Доволен?       Скрещенные на груди руки Кима обнажают связки крупных мышц, очерченные эластичной тканью. Лёгкий прищур скрадывает лукавые огоньки, дьявольски поглощающие свет из панорамы напротив.       Кожа в области ключиц заходится болезненным зудом. В голове всплывает чудовищный образ Мефистофеля, заключающего сделку с жертвой в обмен на её душу. Пропавшую в порочной пучине и испещрённую скверной.       Он не является к безгрешным — на то, чтобы гореть в аду, должны быть серьёзные основания. И мотивы, ради которых не так уж и страшно скоротать вечность в муках.       У Чимина они есть.       — Более чем, — припечатывает на выдохе, складывая фотографии в папку и представляя, как тщательно будет мыть руки после.       Взмокшие пальцы тянутся к рубашке, порывисто возвращая пуговицы в петли.       Пак достаёт из пиджака телефон и нажимает на сообщение от незнакомого номера, всё ещё светящееся в строке уведомлений.

***

      Всё идёт не так с самого начала.       Нет, задолго до него.       Со стажировкой Моён справляется довольно быстро, даже успевает выучить основные позиции меню — видимо, даёт о себе знать опыт работы в кафе, о котором она узнала со слов Чимина. Слегка обеспокоенная грядущей участью подруги Суа искренне желает ей удачи и обнимает на прощание так сильно, словно не рассчитывает встретиться снова.       Впрочем, Моён отнюдь не уверена, что не пострадает. Психически — уж точно.       Домой она прибегает гораздо раньше Чимина. Успевает смыть налипший на кожу пот и сообразить примитивную укладку, немного завив концы отросших волос. Удаётся даже накраситься — Моён повторяет любимый в старшей школе макияж: наносит на веки светло-коричневые тени, тушь на подрагивающие ресницы и мажет губы ягодным тинтом.       Выходит неброско, но вполне достаточно для того, чтобы придать выразительности лицу, прежде напоминавшему бесцветный лист. Спасибо Суа, любезно предложившей косметику из закромов своей бездонной сумочки.       Моён ненадолго теряется, всматриваясь в своё отражение, и не сразу замечает, как улыбается сквозь стиснутые зубы. Слегка неловко — словно одноклассница только что при всех выдала её симпатию к соседу по парте. Прямо как тогда, на последнем уроке перед летними каникулами.       В семнадцать лет это казалось катастрофой. Гораздо страшнее глобального потепления, о котором им с большим энтузиазмом рассказывал учитель по географии.       Перед шкафом с одеждой Моён впадает в ступор. В черепной коробке неустанно формируются образы девушек, которым отдают предпочтение люди из высших слоёв общества, — тех, кого они представляют рядом со своими детьми и с облегчением отправляют под венец.       Ей хочется стереть эти мысли из головы; подцепить пальцами и размазать о ковролин, бросив желание понравиться человеку, которого она даже не знает, в топку.       Но паразит проникает слишком глубоко, лавируя между червоточинами в беспокойном сознании. Он шепчет о долге перед Чимином, сокрушённо взмолившемся ему помочь.       Вчера — нет, сегодня ночью, на берегу неторопливой реки Хан.       Под порывы холодного ветра, путающегося в волосах, и мерный плеск мерцающей глади.       Выбор падает на брючный комбинезон без бретель. Моён крутится перед зеркалом в спальне, пробуя на ощупь переливающийся молоком атлас. Вновь перебирает пальцами по вещам, большинство из которых она так и не надела, и цепляется за нетронутые бирки, от цен на которых впору свалиться в обморок.       Рука тянется к светлому укороченному жакету — тонкому, но достаточно плотному, чтобы не замёрзнуть. Моён прикладывает его к телу, убеждаясь, что оттенок совпадает с цветом комбинезона, и облегчённо выдыхает: одной проблемой меньше.       Вешает жакет на ручку двери в ванную и вздрагивает, когда в тишине раздаётся звук оповещения телефона. Спешит к комоду, на котором его оставила, и открывает новое сообщение.       Чимин интересуется, готова ли она, и предупреждает, что будет уже через двадцать минут.       Моен кусает губу, трясущимися пальцами сжимая пластиковый корпус.       Шестерёнки в голове возобновляют движение, и внезапное осознание болезненной вспышкой отпечатывается на подкорке.       Таблетки.       Чимин ни разу не заикнулся о них с тех пор, как они загадочным образом исчезли.       Моён колеблется всего секунду.       Вылетает из комнаты и, толком не понимая, чего хочет добиться, с нажимом толкает дверь в чужую спальню. Та с грохотом ударяется о пластиковый ограничитель на полу, но Кан не обращает внимания — принимается в запале открывать все шкафчики, что поддаются. Рыщет в вещах, перебирая отчаянно, как гончий пёс, напавший на след.       Садится на корточки, ползает по паркету, игнорируя возможные складки на своём наряде, приносит из кухни стул, чтобы добраться до верхних полок. Но не находит ничего подозрительного. Останавливается, чтобы перевести дух — дыхание сбивается, будто после марафонной дистанции, — и оглядывает комнату.       Чувствует, как взбешенное сердце замирает, и поворачивает голову — туда, где за перегородкой должна быть спальная зона. Аккуратная поступь её шагов равняется с затихающим в теле пульсом.       Взгляд падает на идеально заправленную кровать и плывёт к тумбочкам. Моён открывает верхний шкафчик одной из них и застывает, обнаружив подобие домашней аптечки.       Вот только вместо привычных лекарств и средств первой необходимости её встречает масса каких-то пузырьков, одиночных блистеров с капсулами и пара бутыльков с раствором неизвестного назначения.       Сердечная мышца пропускает удар, а по позвоночнику пробегает такой холод, словно кто-то скатывает ей за шиворот кубик льда.       Моён закрывает глаза. Делает глубокий вдох, затем ещё один.       И ещё.       Миг — и на обратной стороне век расплывается ужасающая картинка.       Точно плёнка, чудесным образом оставшаяся от видеокассеты, которую Моён выбросила и надеялась никогда больше не увидеть.       Проигрывающийся в ускоренной перемотке тот самый эпизод, когда среди страшного беспорядка в квартире она нашла безымянный бутылёк.       Похожий на те, что видит сейчас.       Те, что явно не должна была увидеть.       Она выпрямляется и внимательно осматривается вокруг. Трясущиеся зрачки цепляются за маленькое мусорное ведро в углу. На негнущихся ногах Моён приближается к нему и, секунду поборовшись с отвращением, вытряхивает на пол.       Падает на колени, не обращая внимания на боль от удара, и принимается перебирать кучу разлетевшейся макулатуры. Смятые бумажки, вырванные страницы наряду с испорченными грифелями карандашей; несколько погнутых скрепок и исписанных шариковых ручек.       — Это… мой портрет? — недоумённо шепчет в пустоту, разминая один из скомканных листов. Грубые штрихи графита, небрежно размазанные по жёваной бумаге, очерчивают знакомое лицо.       Девушка на рисунке мягко улыбается, и едва заметные ямочки пробиваются сквозь нежную кожу на щеках. Россыпь крохотных морщинок собирается в уголках глаз — ласковый взор из-под прямых ресниц направлен куда-то в сторону.       Такой её видит Чимин — или отчаянно желает видеть.       И что Моён вообще собиралась найти, возомнив себя великим детективом?       Она нехотя сминает лист, возвращая его в прежнее состояние, и последний раз оглядывает мусор, прежде чем собрать его обратно и подняться — колени начинают нестерпимо зудеть.       Но Моён вдруг столбенеет, застывая в одном положении. Судорожный вздох бесшумно вырывается из лёгких, стоит ей заметить под кроватью в метре от себя нечто, отдалённо напоминающее помятую картонную упаковку.       Должно быть, она попала туда случайно, когда Моён вытряхивала мусор на пол.       Липкий ком скатывается по горлу, и она натужно сглатывает.       Ползком добирается до кровати и, протянув руку, нащупывает маленькую коробочку. Сжимает её в пальцах и достаёт, болезненно сморщившись — металлическая перекладина оставляет на коже глубокую царапину.       Моён поворачивается к окну, чтобы рассмотреть загадочную упаковку. Выведенные на белом фоне глянцевые надписи с названием препарата и количеством таблеток не содержат никакой полезной информации.       Настойчивое желание подобраться к разгадке обжигает пальцы, оттягивающие края коробки. Поддеть покрывшуюся слоем старой пыли корку с недосказанностей, которыми с головы до пят оброс Чимин.       Разбить и с неприкрытым ужасом наблюдать, как она трескается подобно яичной скорлупе.       Моён не знает, что ждёт её внутри. Не знает, откроет сейчас дверь к правде или запутается ещё больше.       Ей известно лишь одно — времени на страх не осталось.       А Чимин вот-вот войдёт в квартиру.       Поэтому Моён лишь коротко вздыхает, прежде чем обнаруженная в упаковке бумажка с инструкцией падает в ладонь.