Мелодия забвения

      Неуёмная дрожь в пальцах, раскрывающих сложенную в несколько частей инструкцию.       Нервный смешок, сорвавшийся с губ при виде объёма информации, — за прочтением всех побочных эффектов, кажется, можно скоротать скучный вечер.       Торопливые рывки сузившихся под ярким светом зрачков и язык, в сотый раз облизывающий сухие губы.       Всё это — кажется донельзя неправильным.       Нереальным.       Мелкий черный шрифт отпечатывается на подкорке замысловатыми медицинскими терминами. Моён глубоко вздыхает, прежде чем там же образуется дельная мысль, и почти бегом возвращается в свою спальню за телефоном.       Щелчок затвора камеры.       Плохо.       Снимок получается смазанным — руки предательски трясутся.       Моён делает ещё несколько фотографий и, удостоверившись, что упаковка препарата четко видна, принимается заметать следы.       Складывает инструкцию обратно — на аккуратность и товарный вид сейчас откровенно плевать — и собирает весь выпотрошенный мусор в ведро. Задвигает шкафчики, что открывала в запале, расставляет вещи по своим примерным местам и — вздрагивает.       Потому как до слуха неожиданно доносится звук открывшейся двери.       А кончики пальцев немеют, словно те окунают в чан с ледяной водой.       — Моён?       Тепло обеспокоенного голоса, приглушённо раздавшегося из коридора, действует быстрее, чем она могла бы подумать. Тянет за язычок молнии на сердечной мышце, чтобы выпотрошить все потаенные чувства и потоптаться сверху.       Как бы говоря: «Тебе не стыдно, Кан Моён?»       И частицы крамольной злости на Чимина заполняют пространство вокруг, смешиваясь с пылью. Злости за то, что он заставляет её чувствовать вину — всего лишь потому, что Моён хочет знать правду.       Она понятия не имеет, в какой момент всё поломалось настолько.       Они встречаются в коридоре. Немного запыхавшийся Пак мягко улыбается и касается руки Моён в знак приветствия. Более смущённо, чем обычно, — словно прощупывая почву.       — Прекрасно выглядишь, — подмечает он, на что получает лишь слабый кивок. Моён порывисто поправляет волосы и протискивается через парня, задевая одну из картин на стене.       Чимин в замешательстве успевает её поправить.       — Один момент! — выпаливает Кан, направляясь в свою комнату задом наперёд.       Хлопок.       Закрывает дверь изнутри и глубоко выдыхает.       Оглядывает спальню в поисках чего-то, что могло бы оправдать её резкий порыв спрятаться прочь от посторонних глаз.       Совсем не подозрительно, ничуть. Следующая ступень — написать на лбу что-то в духе «Я не рылась в твоей комнате, честно».       Моён машинально стискивает кулаки — не то от страха, не то от злости. Она совсем не замечает боли от впившихся в ладони ногтей, пока за дверью не раздается неожиданно твёрдый голос Чимина:       — Поторопись, я жду тебя в машине.       Быстрые шаги. Тихий скрип паркетных досок.       И грохочущий в висках собственный пульс.       Глупость.       Взгляд падает на жакет, оставленный на ручке двери ванной. Моён впопыхах натягивает его и для надёжности проверяет свое отражение в зеркале. Растрепавшиеся волосы — далеко не главная проблема из насущных, но от мысли, как оценят её вид на светском рауте, хочется заранее провалиться под землю.       Решение находится на комоде прямо за спиной. Моён собирает завитые пряди заколкой, обнажая слегка покрасневшую шею, и выдыхает.       Вполне ничего.       А вот о подходящей к образу сумке позаботиться заранее Моён, конечно же, не успела. Положение спасает пришедший на ум клатч, о котором она не вспоминала с момента покупки.       Как и о большинстве вещей в принципе — ей слабо представлялось, в честь какого случая их можно было надеть.       Моён почти не отдаёт себе отчёт, когда выходит из квартиры в подъезд. Раньше он показался бы ей спасительно прохладным, сейчас же — предостерегающе холодным. Ноги движутся на автомате, словно запущенный механизм, и приносят её на улицу.       Краски на небе теплеют.       Лексус Чимина ждёт её прямо напротив жилого комплекса. Заведенный, готовый сорваться в любую секунду, он почему-то кажется Моён вовсе не средством передвижения — скорее пыточной камерой на колёсах, в которой ей предстоит провести по меньшей мере следующие три часа.       Моён сглатывает. Вытирает вспотевшие ладони о ткань комбинезона, не боясь оставить следы. И устремляется вперёд. Возможно, пусть и очень сомнительно, у неё даже получается не подавать виду, что ребра вот-вот треснут под ударами сердца.       Удивительно, но первые двадцать минут салон поглощает молчание. Терпкий запах ароматизатора, раздражающий ноздри, и безжизненный голос радиоведущего, впрочем, давят на нервы не хуже потенциального допроса с пристрастиями.       Точёный профиль Пака не выражает никаких эмоций. Моён украдкой, так, чтобы он не заметил, вглядывается в острые скулы, — вряд ли сегодня Чимину удалось закинуть в рот что-то весомее крепкого кофе, — и вздрагивает каждый раз, быстро отводя взгляд, когда его голова поворачивается в ее сторону хотя бы на миллиметр.       Прежде скрывающееся за высотными зданиями солнце бросается в штурм сразу же, стоит им выехать на главную магистраль. Пробирается сквозь окна в машину и беззастенчиво блуждает по салону. Не говоря ни слова, Чимин откидывает защитный козырёк с водительской стороны, спасаясь от бьющих в лицо лучей.       Внимание Моён же привлекает полоса света, коснувшаяся кисти руки. Она с секунду рассматривает порез и стирает большим пальцем каплю крови.       — Вот черт, — шипит одними губами.       Чимин впервые за долгое время поворачивается к ней. На мгновение Моён кажется, что он заметил если и не боевое ранение, то её реакцию — точно, но он лишь спокойно предупреждает:       — Схожу за кофе.       Хлопок дверцы долетает до сознания быстрее, чем Моён успевает сообразить — они остановились на автозаправочной станции.       Позвонки один за другим прошибает ток. Моён выпрямляется и ерзает на сиденье: из-за атласной ткани она всё время скатывается вниз. Стройная фигура Чимина равняется с работником в серой униформе, а затем исчезает в круглосуточном магазине.       Сотрудник обходит машину, намереваясь залить в топливный бак бензин, а Моён тем временем подцепляет из сумки телефон.       Сосредоточенный взгляд мечется с зеркала заднего вида, в котором то и дело мелькает работник, на двери магазина и обратно, пока пальцы по памяти не открывают последнюю фотографию в галерее.       Моён запоминает выделенное жирным шрифтом название и запускает браузер. Отсчитывает секунды загрузки и пропускает воздух сквозь стиснутые зубы — от того, как некстати тормозит интернет, хочется рвать на себе волосы. Кан вновь бросает быстрый взор вперёд, исподлобья, и почти физически ощущает, как грудь сдавливает страх.       Горизонт пуст. Позади слышится характерный щелчок крышки топливного бака, отчего Моён вздрагивает. Чувствует, как твердеют от напряжения все мышцы в теле, и сглатывает.       Наконец, на экране появляется чистая поисковая строка. Пальцы по памяти вводят буквы — перепроверять времени нет.       Колесо загрузки крутится несколько долгих секунд. Моён считает их мысленно, с расстановкой. Быстро поднимает взгляд.       Позвоночник пронзает противная дрожь, а затем спину окропляют ледяные мурашки — как если бы Моён только что оступилась, стоя на краю крыши высокоэтажного здания, и чудом сохранила равновесие.       Потому что ей всего лишь показалось. Взгляд зацепился за похоже одетого с ним мужчину.       В боковом зеркале мелькает сотрудник станции, расправляющийся со шлангом; сердечная мышца в очередной раз болезненно сжимается и приземляется куда-то на дно желудка. На периферии зрения Моён успевает заметить, как серая форма проплывает мимо окна в сторону, куда недавно ушёл Чимин, прежде чем полоска загрузки наконец добегает до конца и на экране высвечивается ряд заголовков однотипных статей, подходящих запросу.       Атипичный нейролептик…       Хлопок.       …оказывающий антипсихотическое и седативное действие…       — Фух, там такая очередь, — выдыхает Чимин, впуская прохладу в салон и приземляясь на сиденье.       Моён чувствует, как от неожиданности немеют кончики пальцев. Как холодеет пораженный зарядом тока затылок, а затем воображаемый кубик льда прокатывается вниз, вдоль позвонков, оставляя после себя болезненное ощущение. Зрачки порывисто впиваются в сморщенное из-за солнца лицо напротив, а шестерёнки в голове мучительно скрипят, обрабатывая эмоции на нём.       Моён прячет телефон в клатч настолько быстро, насколько позволяют заторможенные от стресса рефлексы, и блокирует его уже внутри. Кончики губ подпрыгивают в вежливой улыбке.       — Спасибо, — произносит в ответ на врученный стаканчик кофе и — предусмотрительно, в духе Пака, — приложенную к нему пару салфеток.       Кожу рук сквозь бумажную упаковку приятно обжигает тёплая жидкость. Пак захлопывает дверцу машины и, сделав маленький глоток, чтобы не обжечься, ставит напиток в подстаканник справа от себя. Моён следует его примеру.       Сердечный ритм моментально выходит за здоровые рамки, и тело вжимается в пассажирское сидение, кажется, едва ли не срастаясь с ним, — потому что ладонь Чимина оказывается в весьма неожиданном месте. Автомобиль трогается, и одна рука Пака выкручивает руль, выезжая на трассу, а вторая ложится на ногу Моён.       По-свойски, на бедро. Слегка сминая атлас комбинезона и — ненароком — почти добираясь до кромки нижнего белья.       Моён чувствует, как загораются щёки. Поворачивает голову к Чимину, с удивлением обнаружив, что он даже не смотрит в её сторону, и набирает полную грудь воздуха.       Дело плохо. У неё нет причин избегать его прикосновений, ведь в отношениях это нормально, однако сейчас ощущения Моён от физического контакта с Паком не только далеки от удовольствия, — она скорее испытывает дискомфорт, умножающийся с каждой секундой.       Решение приходит неожиданно. Лексус проезжает очередной дорожный указатель, прочесть который Моён не в силах из-за слепящих солнечных лучей, но догадывается, что они уже на выезде из Сеула — узнаёт дорогу благодаря частым в последнее время поездкам за город. Кан вспоминает о рисунках, найденных в родном доме, и перебивает надоедливое бормотание радио:       — Чимин, ты знал, что я любила рисовать?       Вообще-то, вряд ли это является правдой. Хотя она плохо помнит, но навыки Моён, судя по тем поделкам, найденным в шкафу, ограничивались страданиями на школьных уроках и подарками родителям на праздники, поскольку денег на что-то весомее у маленькой девочки не было. Прямо-таки страсти она к рисованию не питала и вряд ли за последние два года, вычеркнутые из памяти, что-то изменилось.       Но это срабатывает. Вопрос однозначно вводит парня в ступор, и он как по щелчку пальцев убирает руку. Моён медленно и бесшумно выпускает из лёгких воздух, наконец расслабляясь.       Да, это до ужаса, просто до чёртиков несерьёзно, зато — действенно.       В конце концов, Моён не ударяет по и вправду больному месту Пака. Она не заводит разговор о предстоящей помолвке и не попрекает его. Да, технически — логики в этом мало, ведь отец не спрашивал мнение Чимина, когда давал бизнес-партнеру обещание скрепить их союз не только подписью на бумаге, но и браком между преемниками. Соответственно, и вина парня в навязанной женитьбе стремится к нулю.       Однако это вовсе не значит, что Моён всё равно. На душе стабильно-отчаянно скребутся кошки, нашёптывая что-то о гордости — на сегодняшнем ужине наделённый властью человек определит, насколько её кандидатура подходит под критерии идеальной невесты. Пусть и всего лишь на словах, «формально», как выразился Чимин.       И ни для кого не секрет, что от самой Моён мало что зависит.       — Если честно, — неожиданно разрывает нить её размышлений Чимин, — впервые об этом слышу. Ты мне совсем не рассказывала.       Он едва ведёт челюстью в её сторону, а Моён в тот же миг замечает, как дёргается кадык на крепкой шее. Как рука сильнее сжимает кожаный руль, и закатное солнце танцует на звеньях металлических ролексов. Она видит, что он немного напрягается, подбирается всем телом, и не может сдержать доброй усмешки. Мысленно выдыхает ещё раз — Чимин ей не солгал.       Осознав, что он может неправильно истолковать её реакцию, Моён поспешно объясняет:       — Мне нравилось рисовать в средней школе, — наблюдая за дорогой прямо впереди, слегка привирает она, решив, что никому не будет хуже от маленькой лжи. — Недолго: учитель отбил всё желание. У меня не особо получалось, и он критиковал мои работы при всех. Ну, как и большинства, в общем-то — угодить ему было сложно, почти никому не удавалось.       А вот это — чистая правда. Особого рвения, конечно, у маленькой Моён не было, но школьный учитель пресекал любые ростки интереса к своему предмету. Но сильно Кан не переживала и проблему решила просто: стала ходить на уроки рисования как можно реже, подтянув за собой нескольких одноклассниц. Впервые была вызвана с родителями к директору, после чего те наотрез отказались оплачивать для Моён секцию по волейболу, который ей очень нравился.       — Когда мы познакомились, ты всё свободное время уделяла учёбе, — спокойно констатирует Чимин, в задумчивости склонив голову набок. — И подработкам, конечно, так как скудной материальной помощи от государства хватало только на самое необходимое. Ещё… — он бросает на неё быстрый взгляд и сухо усмехается, — ты любила читать. Я подарил тебе где-то с десяток книг — и попсовых, и редких изданий, — но ты всё выбросила.       Позвоночник пронизывает неприятная дрожь. В сознании всплывает разговор месячной давности с Тэхёном — в их первую встречу. Тогда, выудив из книжного шкафа Портрет Дориана Грея Оскара Уайльда, парень припомнил слова Моён о том, что Ким якобы похож на главного героя. И, хотя она очень смутно помнит сюжет, и то — потому что с идеей романа была знакома задолго до прочтения, на лицо по неведомой причине наползает глупая улыбка, которую Кан торопится скрыть.       В словах Чимина почти не слышится сожаления, нет даже намёка на обиду — сплошное принятие, которое хочется закопать поглубже; туда же, в сырую землю, пропитанную похороненными воспоминаниями о прошлом Моён. Потому что оно, — это принятие, — абсолютно, ни капельки не заслуженно.       — Почему?       Её голос напоминает скорее писк мышки, в побеге от хищника трусливо юркнувшей в убежище. Моён кусает щёки изнутри, боясь услышать ответ, который ей не понравится, и смахивает невидимые крошки со штанов комбинезона. Не поднимает головы до тех пор, пока не чувствует всем телом, что автомобиль набирает скорость. Чимин идёт на обгоняющий манёвр, намереваясь опередить медленно ползущих впереди грузовиков.       Пожалев, что так не вовремя задала вопрос, Моён вздрагивает и не замечает, как задерживает дыхание. Сжимает изо всех сил ремень безопасности обеими руками, но не решается оторвать взгляд — следит за дорогой так, словно способна на что-то повлиять.       — Не бойся, ты чего? — успокаивает Чимин, не смотря на Кан. Его спокойный вкрадчивый голос мгновенно наполняет салон и тягучей патокой вливается в сознание.       Моён крутит головой в стороны, как бы говоря: всё в порядке. Когда грузовые фуры оказываются далеко позади, лексус немного сбавляет скорость. Мазнув взглядом по приборной панели, Кан цепляется за время на электронном циферблате и беззвучно вздыхает. Они не преодолели даже четверть поездки.       Дело не в том, что Моён не нравится компания Чимина — вовсе нет. Наоборот, это отличная возможность вынести на обсуждение все накопившиеся недомолвки, и Кан правда не прочь воспользоваться ей. Однако здесь же появляется несколько сложностей. Первая: им некуда друг от друга деться, если разговор зайдёт не в то русло. Вторая, вытекающая из предыдущей, — придётся провести вместе ещё как минимум часа два, даже если диалог закончится на неприятной ноте.       И всё же — тема таблеток не даёт Моён покоя. Вопросы роятся в подкорке, оставленные до лучших времён, и с нетерпением давят на заржавевшие шестерёнки. Знаний Кан в медицине и фармакологии явно не хватает для того, чтобы уличить Чимина во лжи или облегчённо выдохнуть. Та часть описания, которую ей удалось прочесть, вполне может подходить человеку, проходящему терапию.       Впрочем, в очередной раз ломать голову догадками — это плохая идея.       Из хороших — не рубить сгоряча и не задавать вопрос в лоб.       — Так почему я выбросила книги? — повторяет Моён, вперив пристальный взор в профиль парня. Она чувствует, как всё внутри странно сжимается от волнения, и необычное ощущение расползается по стенкам желудка.       Это так удивительно, даже словно бы противоестественно — спрашивать у другого человека о том, что на самом деле известно лишь ей самой.       Должно быть известно.       — Ты мне лучше расскажи, — произносит Чимин, слегка сощурившись — то ли из-за солнца, то ли из-за заданного ему вопроса. Он на секунду отворачивается, и короткий смешок доносится до слуха Моён. — Видимо, я настолько тебе не нравился. Помнишь, когда ты только очнулась, я рассказывал, что бегал за тобой год?       Моён неуверенно кивает.       — Ну, — выдыхает он, ритмично стукнув пальцами по рулю, — должно быть, причина в этом.       Их взгляды встречаются, цепляются друг за друга всего на миг, и расходятся, словно однополярные магниты. Моён отворачивается и приникает к окну, опираясь на выступающий корпус дверцы автомобиля. Вскидывает глаза к небу, туда, где пламенеющее солнце оставляет пунктир из облаков. Дымчатая цепь застилает горизонт, как холст, рубиновыми мазками, а огненный диск опускается всё ниже с каждым пройденным километром.       Моён действительно помнит. Рассказанную Паком историю их отношений — она помнит. Они познакомились за полгода до её совершеннолетия. Общались как друзья, а затем парень начал добиваться её расположения уже в качестве возлюбленного. Так звучала сказка, сотканная специально для Моён, с полагающимся принцем на белом коне, спасшем принцессу из незавидного положения. Сказка, в которую она с удовольствием поверила.       И нет, Чимин не лгал. Он говорил правду. Но — Моён уверена в этом на все сто процентов — не упоминал деталей. Опустил подробности. Не что-то вроде того, как в сентябре прошлого года они поссорились на выборе фильма. Скорее Пак не сказал чего-то подобного: «Ты была знакома с моим братом, Кан Моён». Или: «Да, мы часто ссорились и почти расстались, поэтому я не рассказывал отцу о тебе».       Да, вряд ли бы это благополучно повлияло на её восстановление. Но это было бы честно.       — Моён, — неожиданно зовёт Чимин, и она невозмутимо откликается, отвлекаясь от пролетающего за окном пейзажа.       — Да?       — Что ты делала в моей спальне?       Удар.       Сердце совершает кульбит, пульсируя в тесной грудной клетке. Затем — пропуск. Лёгкие подключаются к мятежу, саботируя полноценную работу организма.       Моён рывком втягивает носом воздух и выпрямляется: от прежнего спокойствия не остаётся и следа.       — С чего ты решил… — невнятно блеет она, прочистив горло.       — Перестань, — перебивает Чимин. Сухо, с налётом, по меньшей мере, недельной усталости. — Я видел упаковку лекарства в урне. Не помню, чтобы выбрасывал её.       Липкий ком, врастающий в горло в ту же секунду, когда Пак заканчивает с обвинениями, едва ли позволяет нормально сглотнуть. Моён ядовито хмыкает, почти беззвучно, — эта усмешка обращена к ней самой, — и ненадолго задерживает петляющий взгляд на маленьких домиках, которые они проезжают. На озорных огнях солнца, скатывающегося с покатых крыш.       Ну вот, думает Моён, прикусив щёку изнутри, хотела задать вопросы — получай. Если Чимин не обладает способностью читать мысли, то, судя по всему, он довольно долго решался претворить зреющий в голове разговор в реальность. И, тем не менее, начал его раньше её.       Лучшая защита — это нападение, верно? Но что, если защищаться будут оба?       — Ты специально спрятал её под кроватью? — спрашивает Моён, уткнувшись пытливым взглядом в чужой профиль лица. В собравшиеся на переносице брови; в морщинки, прорезавшие уголки лисьих глаз.       Она не замечает, как в ожидании ответа начинает методично заламывать пальцы. Как не моргает, чтобы ненароком не пропустить даже малейшее изменение в мимике парня. Как взгляд опускается на приоткрывшийся рот, очерчивает полные губы, и падает на руку.       Чимин не глядя берёт кофе из подстаканника между ними и, удобнее перехватив стакан, делает сразу несколько больших глотков.       Точно. Кофе.       Моён совсем забыла про него, а теперь в горле простирается такая пустошь, что даже при мысли о крепком эспрессо становится дурно.       — Думаешь, — начинает Пак, поддев рычаг поворотника, когда Моён отсчитывает ровно полминуты молчания, — если бы хотел от тебя что-то скрыть, кинул бы её на самое видное место? — Он ненадолго останавливается, а Кан тем временем перебирает варианты. — Она попала туда случайно — я просто не заметил.       Думает ли она так? Моён понятия не имеет, вообще-то, что творится у Чимина в голове и как бы она поступала на его месте. Если бы ей нужно было что-то спрятать и, наоборот, — если бы это оказалось чистым совпадением.       — Ну? Узнала что хотела? — строго, вторгаясь нетерпеливым тоном в барабанные перепонки. Стушевавшись, Моён всё же фальшиво-уверенно поднимает подбородок, прежде чем дрожащим голосом спросить:       — Это что-то типа транквилизаторов? Ты даёшь их мне?.. — уже тише, безнадёжнее.       Напряжение в теле достигает критической точки. Словно дамба, сдерживающая напор воды, вот-вот обвалится. Только вместо воды — лавина страхов и опасений, а останавливает их химера, в которую Моён сама выбирала верить.       Она вздрагивает, когда слышит смех. Бархатный, вкрадчивый. Решает, что окончательно сходит с ума, пока не замечает, как трясётся заключённая в тесную рубашку грудь.       Моён раскрывает от удивления рот и хмурит пристальный взгляд. Кончики пальцев поджигает накатывающая обида.       — Нет, Моён, — успокоившись, объясняет Пак. — Жаль развеивать твои фантазии, но это успокоительное, которое выписал мне доктор.       — Доктор? — переспрашивает Моён и жмурится, заставляя мозг работать в усиленном режиме.       — Да, мой психотерапевт, — с улыбкой, всё ещё не сползшей с лица, совершенно спокойно произносит Чимин. — Тебя это беспокоит?       Моён застывает, с секунду обрабатывая информацию. К вскипающей в котле обиде добавляется раздражение. Оно растёт, увеличивается в геометрической прогрессии и иглами простреливает спину.       — Ты шутишь, что ли? — не выдержав, выпаливает Моён и поворачивается к водителю всем корпусом. Уголки губ Пака плывут вниз, а взгляд темнеет, будто на небе внезапно стягиваются тучи, закрывая собой солнечный шар.       — В смысле?       — Я хотела знать, что за таблетки принимала, но теперь всё запуталось ещё сильнее, — признаётся Моён и делает глубокий вдох, борясь с подкатывающим к горлу негодованием. — Я даже не видела рецепт, который выписал мне врач. А теперь, — она горько усмехается, — я узнаю, что ты, оказывается, лечишься у психиатра.       — Психотерапевта, — раздражённо поправляет Чимин.       — Какая разница? — фыркает Моён. Выпрямляется и скрещивает на груди руки, точно бунтующий подросток.       — Большая, — огрызается Пак, стрельнув в неё недовольным взглядом. — Ты стала смелее. Что изменилось? Общение с Тэхёном повлияло?       Что-то неприятно колет в груди, а затем падает вниз, прямо к пяткам. Смысл сказанных Чимином слов меркнет перед тем, каким тоном он их говорит. Как будто всё знает.       — При чём здесь твой брат? — с деланным равнодушием на лице и в голосе отбивается Моён. Специально делает акцент на их отношениях, чтобы подчеркнуть: вообще-то, их связывают кровные узы, а её с Тэхёном — ничего.       Почти ничего. Не считая родства между ним с Чимином. Ну, и пары мелочей, случившихся за последнее время.       — Я спрашивала про таблетки, которые пью, — настаивает Моён, наблюдая, как рука Пака крепче сжимает руль. — Но, раз уж всё так получается, можешь рассказать и про свои.       Финиш. Она понимает это по тому, каким взором одаривает её в следующий миг Чимин. Плещущийся в нём гнев отрезвляет, окатывает ледяной водой и тушит её собственный, что взрывался снарядами в теле ещё несколько секунд назад. Но не его. Его гнев — полыхает. Мечется в тёмных радужках, в играющих на скулах желваках, в пальцах, стискивающих руль и белеющих от напряжения.       — Ты настолько не доверяешь мне, Моён? — внезапно спрашивает Чимин, прицельным ударом выбивая из груди весь воздух. — Действительно думаешь, что я способен причинить тебе вред?       Тон его голоса более едкий, чем дым от выхлопных газов движущихся впереди машин. Моён закрывает глаза и утомлённо трёт руками веки, не понимая, в какой момент разговор приобрёл такой оборот.       — Прости, мне не следовало копаться в твоей комнате, — скрипя зубами признаёт Моён. Устремляет взгляд куда-то вперёд, на дорогу, — не хочется демонстрировать Паку красные белки глаз. — И я… уже ни в чем не уверена. Мне нужны были ответы, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но всё, что ты говоришь, заставляет меня только сильнее сомневаться.       Приятное чувство облегчения впрыскивается в кровь. Маленькой дозой, всего несколько капель, — но эффект не заставляет себя долго ждать. Приливший к телу адреналин ускоряет сердцебиение и вырывает из груди множество частых вздохов. Заставляет мышцы непроизвольно сокращаться, как если бы температура в салоне лексуса резко упала на десять градусов.       Это малая часть того, что непрестанно вертится у Моён на языке. Что жжёт корешок и падает в пищевод после каждой неудачной попытки выйти наружу.       Чимин резко давит педаль тормоза и сворачивает к обочине. Моён озирается по сторонам и с удивлением обнаруживает, что вокруг, кроме просторных полей с немногочисленными, всё ещё порядком голыми деревцами, и заправочной станции далеко впереди, ничего нет. Ни намёка на след человека и блага цивилизации.       Автомобиль останавливается, немного накренившись набок. Чимин выкручивает громкость радио на минимум и, смахнув с себя ремень безопасности, рывком вылетает из салона.       Без слов. Не смотря на Моён даже мельком.       Заставляя её подпрыгнуть на месте от оглушительного хлопка дверцы. И усомниться в том, что она не отвалится до конца поездки.       Моён тоже выбирается из машины, закрывая её куда аккуратнее, и устремляется вслед за Чимином. Он останавливается в паре метров, не поворачиваясь к ней, хлопает по карманам пиджака и — Кан слышит характерный звук — подкуривает сигарету. Ненадолго сгорбившись, выпрямляется и проводит рукой по волосам.       Оборачивается, лишь когда мимо проносится легковая машина.       — Что ты делаешь? — сощурившись, спрашивает Моён.       На небе сгущаются сумерки, отчего на лицо Чимина налегает хмурая тень и улыбка, сверкнувшая тотчас на пухлых губах, кажется зловещей.       — Успокаиваюсь, — коротко припечатывает Пак и затягивается. С наслаждением, которое читается по разгладившимся на переносице морщинам, словно ждал этого момента всю свою жизнь. — Не знаю, успела ли ты загуглить название моих таблеток… — снова усмехается, стряхнув пепел. — В общем, они направлены на снижение приступов агрессии. Неожиданно, да?       Чимин шутит — это понятно по едкой ухмылке. Но Моён не смешно. Совсем. Она застывает, всё так же находясь на небольшом расстоянии от парня, и не понимает, как ей реагировать. Что ответить?       Растерянно качает головой в утвердительном жесте. Делает неловкий шаг вперёд и оступается, потому что маленькие каблуки светлых лоферов — очередной подарок Чимина — застревают в мелких камнях, усеивающих землю вдоль дороги. Теряет равновесие на миг, взмахивает руками и поднимает полный изумления взгляд на Пака, едва не сорвавшегося с места, чтобы ей помочь.       Замершего в зеркальной позе.       — Аккуратнее, — бесстрастно просит он.       Струйки дыма забираются в ноздри, стоит Моён подойти поближе. Она неприязненно морщится.       — Как ты уже могла понять — сегодня я их не принимал, — объясняет Чимин, затягиваясь вновь. В сгущающейся темноте сверкает тлеющий кончик сигареты. Несмотря на серьёзный тон, Моён не уверена до конца, что за словами парня не скрывается злая ирония. — Такие препараты не рекомендуется пить, если садишься за руль, — продолжает Пак, опустив взгляд на дорогу, — поэтому я старался ими не злоупотреблять. Принимал на ночь, когда чувствовал себя совсем хреново.       — Почему… — начинает было Моён, но спешно поправляет саму себя, — точнее, неужели всё настолько серьёзно, что приходится прибегать к… успокоительным?       Черепную коробку вдруг пронзает осознание.       Ей давно всё известно. Она уже вспоминала тот случай сегодня днём — во время своего несанкционированного проникновения в чужую спальню. Полный беспорядок в квартире, который Моён за время их совместного проживания обнаружила лишь раз. Всего однажды — после того, как, несмотря на запреты Чимина, выбрала компанию его брата. Провела ночь не с Паком, наверняка уверившимся тогда, что между ними что-то было.       Теперь понятно, о каком «общении с Тэхёном» шла речь.       Недостающие детали мозаики наконец складываются воедино. Бардак и найденный тем же утром пузырёк таблеток, — то, что психика Моён благополучно отодвинула на задний план.       Не нужно быть детективом, чтобы понять, откуда растут корни странного поведения Чимина. Именно по велению этого человека они едут в Пусан, чтобы торжественно исполнить спектакль и с замиранием сердца ждать оглашения приговора.       — Воспитание отца сказалось, — в подтверждение мыслям Моён отрезает Чимин, последний раз приникнув губами к фильтру, — ну, по крайней мере, — это версия моего психотерапевта. Препарат купирует срывы, так что я не опасен, не волнуйся, — усмехается и вяло поднимает руки в примирительном жесте.       — Допустим, всё так, — глубоко вздыхает Моён, — но что насчёт моих таблеток? Почему я никогда не видела упаковки от них? Почему ты не даёшь их мне уже пару дней?       Она не замечает, как сильно повышается тон её голоса, пока не договаривает до конца. Брови натурально прилепляются к переносице, отчего возникает желание непременно разгладить морщины пальцами. Темнота вокруг становится плотнее, осязаемее, а температура воздуха — заметно ниже.       На подкорке словно срабатывает эфемерный переключатель. То, что Моён не интересовалась этими вопросами раньше, кажется ей немыслимым. Ей было достаточно тех крупиц информации, подкидываемых Чимином, а слова его брата, хоть в глубине души и волновали девушку, играя на нервах, но не срабатывали должным образом. Не подталкивали к серьёзным действиям и не наводили на конкретные доводы.       Только сеяли опасения. Множество опасений.       — Я не думал, что для тебя это так важно, — признаётся Чимин после долгой затяжки. — Но хорошо, раз так — я покажу тебе упаковку, когда приедем домой. Пойдёт?       «Домой».       В голову пробирается червячок крамольной мысли. Считает ли Моён дом Чимина и своим тоже?       Её родной продан, а в квартире Пака она ощущает себя гостьей, опасающейся, что ей вот-вот укажут на дверь.       — Ладно. Но почему прекратился приём? — остановив очередной поток сознания, повторяет вопрос Моён.       — Закончился курс, — пожимает плечами Пак.       — Надо было оповестить меня, — уязвлённо подсказывает ему Моён. Возмущение разливается в теле и пульсирует в висках. Она не понимает, что злит её больше.       Его равнодушие к ситуации или к ней?       — Прости. С этой помолвкой всё вылетело из головы, — потирая переносицу двумя пальцами, объясняет Чимин. Последний раз приникнув губами к фильтру, бросает сигарету на землю и топчет её носком туфли. — У меня и в мыслях не было тебя расстраивать.       Он улыбается. Тепло и, кажется, вполне искренне, — разве что бесконечная усталость отпечатывается на стройном лице.       Уголки губ Моён рефлекторно подпрыгивают в ответ. Грудь Чимина мгновение сотрясает короткий смешок, после чего он подходит ближе. Между ними остаётся всего каких-то полметра, когда рука Пака внезапно взмывает в воздух и оказывается за спиной девушки.       Она слегка дёргается — скорее инстинктивно, нежели из натурального опасения. Чимин усмехается вновь и несколько раз проводит ладонью по её макушке, мягко и осторожно приглаживая волосы. Не в силах заглянуть ему в лицо, Моён опускает смущённый взгляд вниз.       — Я запишу тебя к новому доктору, — произносит он с заботой в голосе, кажущейся такой родной после тяжёлого разговора. — Обсудишь с ним всё и лично проконтролируешь, раз так переживаешь. Хорошо?       Моён согласно кивает. Поддавшись порыву, чешет руку и морщится от неприятного ощущения, с опозданием вспоминая о травме, полученной в процессе своего «расследования». Поднимает ладонь, развёрнутую тыльной стороной, чтобы рассмотреть её поближе, и случайно привлекает внимание Чимина.       — Это что? — озадаченно спрашивает он, перехватывая запястье Моён.       — Ерунда, — отмахивается она и предпринимает попытку высвободиться — конечно же, безуспешную, — поцарапалась во время…       Сердце пропускает удар.       Моён запинается, придумывая оправдание на ходу, под вопросительным взором Пака, пока в голове вдруг не щёлкает: он ведь и так уже в курсе. Лгать смысла нет — остаётся только с позором сдаваться.       — Во время того, как…       — Лазила у меня под кроватью? — перебивает Чимин, заканчивая мысль за неё, и на полное негодования «Нет, всё не так!» лишь вкрадчиво посмеивается. — Заедем в аптеку по дороге, надо обработать твоё боевое ранение.       От этого маленького проявления заботы от Чимина в груди немного теплеет. Смирившись, Моён перестаёт сопротивляться и соглашается.       Поднявшийся ветер беззастенчиво ныряет под ткань штанов, целует оголённый затылок и треплет волосы, рискуя окончательно испортить и без того потрёпанную причёску. Моён передёргивает плечами и, зябко поёжившись, разворачивается на пятках. На улице почти стемнело — сумеречный свет едва освещает пространство вокруг.       Весь оставшийся путь они преодолевают в тишине. Вымотанные непростым разговором, каждый погружается в собственные мысли, прерываемые разве что тихим шелестом радио и периодическими репликами по необходимости. Чимин останавливается возле ближайшей аптеки и, меньше чем за минуту купив всё необходимое, вручает Моён маленький фирменный пакетик.       — Сама справишься? — с виноватым видом спрашивает он, снимая машину с ручника. — Мы просто сильно опаздываем.       — Да, конечно, — отвечает Кан, глядя на тюбик заживляющей мази и пачку пластырей. — Спасибо тебе, Чимин.       Она правда благодарна. Честное слово.       Но выкинуть из головы воспоминание о том, как несколько недель назад, после их с Суа злополучного похода в клуб, Тэхён помог Моён обработать ушиб на лодыжке, не удаётся ещё пару минут. Отделаться от фантомных касаний его крепких рук и длинных пальцев, сжимающих нежную кожу.       Соскрести это ощущение с подкорки, точно прилепленную жвачку.       Спустя примерно полтора часа — Моён не уверена, что не ошиблась в расчётах — неловких переглядываний и мучительного ожидания неизбежного они наконец оказываются в Пусане. Синяя водная гладь, кажущаяся почти чёрной в вечернем мраке, мгновенно привлекает внимание и вынуждает прильнуть к окну.       За двадцать лет жизни Моён не была нигде, кроме Сеула. Даже до того, как их семья попала в незавидное положение и денег стало едва хватать на оплату её учебы в школе, за пределы столицы и её окрестностей они почти не выезжали. Поэтому восторг, что отпечатывается в её зрачках при виде проглядывающегося вдалеке моря, — натурален настолько же, насколько реальна солёная вода, скрадываемая небосрёбами.       Дом родителей Чимина, как объясняет он сам, находится в пригороде — совсем не таком, в котором выросла Моён. Помимо участка семьи Пака, она замечает поблизости ещё несколько, раскинувшихся на холмистой местности. Спрятанные за высокой оградой, роскошные фасады изящно подсвечены иллюминацией. Напротив одного из таких, рядом с разведёнными в стороны массивными воротами, без труда угадывается серебристый порше.       Но растерянный взгляд Кан не находит поблизости хозяина.       Уличные лампы выделяют в темноте асфальтированный подъезд к гаражу, на котором Чимин молча паркует автомобиль и, стрельнув напоследок пристальным взглядом в Моён, выбирается из салона. Она следует за ним; ступает на землю и оторопело вскидывает голову. Перед ними простирается современный двухэтажный дом — с множеством панорамных окон и впечатляющей воображение площадью.       Странный звук выдёргивает Моён из мыслей. Сначала ей кажется, что это Чимин, должно быть, захлопнул дверцу машины, но в тот же миг он вырастает прямо перед ней. Тогда её внимание приковывает движение вдалеке. Взгляд плавно плывёт по бетонным ступеням, спотыкаясь о последнюю, и врезается в знакомый силуэт на крыльце.       Порыв ветра отчаянно путает чёрные пряди волос, немного волнующиеся на концах. Врезается в серое худи, расстёгнутое наполовину, и развевает выглядывающую из-под него белую футболку — Моён не помнит, чтобы видела прежде на нём этот цвет.       Он делает шаг, затем — ещё. Спускается с крыльца. Руки флегматично спрятаны в карманах брюк, а цепкий взор вызывает на коже зуд.       — Моён, — напряжённый голос прямо над ухом, вынуждающий оторваться от Кима. Взглянуть на своего парня.       Увидеть недобрые искры, вспыхнувшие на дне угольных зрачков, и заметить, как сжимается его челюсть.       Но совершенно упустить момент, когда Чимин внезапно притягивает Моён к себе. Пальцы одной руки смыкаются на её запястье в болезненной хватке, а другой — исступлённо сжимают талию, прижатую к крепкому торсу. Пак впивается в девичьи губы поцелуем, мокрым и грубым настолько, что в горле тотчас начинает саднить обида. Запах сигарет, смешавшийся с мужским парфюмом, нагло врывается в лёгкие и щиплет ноздри.       Ладони Моён беспомощно упираются в грудь Чимина, а распахнутые от шока глаза врезаются в Тэхёна, каменным изваянием застывшего за спиной брата.       И отчего-то мрачно ухмыляющегося.       Потрясающе.