Мелодия забвения

Секреты, что я хранил в своём сердце,

Спрятать тяжелее, чем я думал,

Может, я просто хочу быть твоим.

Arctic Monkeys — I wanna be yours

      Ощущение чужих рук на своей спине обжигает даже сквозь несколько слоёв одежды. Мужские пальцы оглаживают плотную ткань жакета — единственной вещи, отделяющей нервы Моён от окончательной капитуляции, — и один за другим намечают позвонки.       Бесцеремонные попытки протиснуться языком в её рот продолжаются ещё какое-то время, пока очередной толчок Чимину в грудь наконец не производит должный эффект. Он порывисто делает шаг назад, словно нехотя отстраняясь от девичьих губ, а затем как ни в чём не бывало поправляет пиджак.       Игнорирует взгляд Моён исподлобья, направленный на него и — к счастью Пака — неспособный проткнуть человека насквозь. Поднимает руку, чтобы в дежурном жесте подать ей, и лишь тогда обращает внимание.       На то, что Кан смотрит уже не на него. Что искры в её глазах, потушенные об укол обиды, вспыхивают с новой силой. В вечерней мгле почти не видно, как на его скулах играют желваки, а скрип челюсти скрадывает шумное пение цикад.       Потому что Чимин знает, кто всему виной. Ему даже не нужно оборачиваться, чтобы убедиться в этом — Ким Тэхён стоит за его спиной подобно надзирателю в тюремной камере; давит безмолвно, мрачной тенью нависая над заключённым.       С нетерпением ждёт, когда тот оступится. И с радостью перекусит им после.       — Моён, пойдём, — глухо зовёт Чимин и протягивает ладонь.       Впечатывается испытующим взглядом в лицо напротив. Моён поджимает губы, не решаясь ответить на предложенную руку — внутри всё ещё неприятно саднит от эпатажной выходки. Странный поступок парня выходит за рамки привычного проявления любви, особенно после их разговора в машине. Не прошло и пары часов, как гнетущая атмосфера между ними разрядилась, оставив после себя терпкий шлейф.       Моён знает. На уровне интуиции, всей поверхностью кожи чувствует, что дело не в сильных чувствах, захлестнувших Пака во время долгого молчания. Что крепкий поцелуй, отпечатком оставленный на её губах, продиктован собственническим инстинктом. Желанием заявить о своих правах и продемонстрировать, что она — только его.       И оттого так жжёт стенки лёгких. Горечь, рождающаяся на дне желудка, тотчас расползается во рту.       — Простите, — женский голос раздаётся неподалёку и перебивает ураган мыслей, — господин Пак просил передать, что вас ждут.       Все трое синхронно оборачиваются на женщину, застывшую на крыльце со сцепленными на животе руками — кажется, это домработница, нехотя прервавшая разыгрываемый спектакль. Она дожидается строгого кивка от Чимина и исчезает в дверях так же быстро, как появилась.       — Идём, — сухо повторяет он, уже не пытаясь дать Моён ладонь, и стремительным шагом направляется в дом.       И теперь, когда перед ней уже отчётливо, не заслоняемый никем, предстаёт Тэхён — Кан мгновенно цепенеет. Он тоже не двигается, на лице не дёргается ни один мускул. Только пронзительный ветер то и дело роняет на лоб угольные пряди, закрывая глаза. Те, что прямо сейчас пристальным взором выжигают на её теле лунные кратеры.       Моён сглатывает, пальцы от накатывающего внутри трепета крепче сжимают клатч. Осторожная поступь, шелест весенней листвы под ногами и грохот собственного сердца, пульсирующего в висках.       Ей не хочется туда. И ему — она уверена — тоже.       Убедиться в этом позволяет рука, неожиданно смыкающаяся на её локте.       — Понравилось? — хриплым баритоном над ухом, совсем рядом с кожей.       Моён честно держала дистанцию. В момент, когда она проходила мимо, их разделяло не меньше метра, так что Киму пришлось сделать выпад, чтобы схватить её.       — Пусти! — стараясь прозвучать как можно строже, шикает она — не хватало ещё, чтобы у их перепалки появились лишние свидетели.       В лице господина Пака, например. Увидеть «невесту» одного сына в двусмысленной ситуации с другим — звучит просто чудесно.       Моён вырывается, резко двинув рукой в сторону, и мысленно готовится к тому, что Тэхён не сдастся так просто.       Однако он действительно делает это. Отпускает её, и Кан без особых усилий вырывается. Только пухлые губы растягиваются в недоброй ухмылке, а от холодного взора затылок покрывается ледяной крошкой.       На то, чтобы наконец добраться до входа в дом, у Моён уходит удивительно мало времени. Она не замечает, как в попытках скрыться от того-самого взгляда, плавящего спину, едва не переходит на бег. Не оглядывается, потому что знает — тогда беспокойное сердце заведётся снова.       Стук каблуков по гранитной плитке ступенек мешает разобрать звук шагов, но ей почему-то кажется, что Тэхён не идёт за ней. Что стоит Моён обернуться — и она застанет его на том же месте.       Впрочем, от осознания этого становится значительно легче.       Стеклянные двери открывают обзор на залитый тёплым светом просторный коридор. Пальцы тянут на себя одну из ручек, холодную на ощупь, пока в черепной коробке хаотично бегают мысли.       Тэхён злится — Моён ощущает это отчётливо, каждой клеточкой тела. Но не на неё. Она поняла это, когда Ким так просто дал ей уйти.       И сейчас, переступая порог роскошного дома, Кан наконец понимает, в чём заключался план Чимина.       Вывести брата на эмоции. Получить реакцию, обычно спрятанную за бесстрастной маской.       А ей всего лишь не посчастливилось стать пешкой, выброшенной с шахматного поля за ненадобностью.       — Вот и она, — раздаётся знакомый голос откуда-то сбоку, затем до слуха долетает звук шагов. В раскрытых настежь дверях вырастает Чимин с очевидно натянутой, но вполне очаровательной улыбкой. — Пойдём, милая, стол уже накрыт.       Моён разувается, аккуратно приставляя туфли к чужой обуви, и надевает одну из одинаковых пар хлопковых тапочек. Она упрямо старается не смотреть на Чимина — в груди при виде него по-прежнему рождается жгучее чувство, — но он, кажется, этого не замечает. Невесомо приобнимает её за талию, показывая правильное направление, и шепчет так, чтобы никто не слышал:       — Знаю, ты не в восторге. Прости меня за ту выходку, но давай обсудим это позже.       И выпрямляется, не дожидаясь ответа. Не видит, как натужно в следующий миг сглатывает Кан.       Она знает, чего он хочет. Притвориться идеальной парой влюблённых, поглощённой мыслями о предстоящей помолвке. Показать отцу, что с ней у них не будет проблем.       Хорошо. Раз так — Моён сыграет по его правилам. Но только сегодня.       Обстановка внутри дома оказывается столь же помпезной, как и снаружи. Высокие потолки, светло-коричневые стены, увешанные современными картинами — о стиле некоторых из них Чимин рассказывал Кан на досуге, — элегантная мебель и много света. Так много, что невольно начинают слезиться глаза и появляется стойкая уверенность, что даже при большом желании спрятаться здесь не выйдет.       Всё это великолепие душит — точно шёлковая лента плотно стягивается на шее.       Большая столовая, в которую Пак приводит Моён, отделена от кухни такими же дверьми, как те, что ведут в коридор. Кан выдыхает с облегчением, потому что щуриться больше не приходится: единственным источником света в комнате служит хрустальная люстра, нависающая над длинным прямоугольным столом.       Однако призрачное спокойствие длится недолго. Всего несколько мгновений, пока мозг со скрипом обрабатывает происходящее.       Ведь там же, прямо посередине стола, Моён замечает две фигуры, тихо о чём-то переговаривающиеся друг с другом.       В мужчине средних лет, одетом в классическую белую рубашку и жилет от костюма-тройки, она непременно узнаёт господина Пака. Глубокие морщины выдают в нём строгость, присущую главе семьи, а безупречно уложенные назад волосы — изящные манеры, характерные людям его круга.       В этом они с Чимином, несомненно, очень похожи.       Взгляд плавно перемещается на женщину рядом. Мать Тэхёна, о которой весьма нелестным образом отзывался его старший брат, оказывается вполне приятной — по крайней мере, внешне. Она выглядит гораздо моложе господина Пака: аккуратный макияж, распущенные волосы цвета молочного шоколада, слегка скрывающие неглубокое декольте изумрудного платья, и тёмная помада на растягивающихся в любезной улыбке губах.       — Познакомьтесь, это моя девушка — Кан Моён, — отчеканивает Чимин прежде, чем две пары глаз с нескрываемым любопытством прилепляются к девушке. — Моён, это Пак Сынхён и Ким Сэра.       — Очень приятно, — произносит отрепетированную фразу Кан и сгибается в вежливом поклоне.       — Взаимно, — коротко отзывается господин Пак; выражение его лица немного смягчается. — Садитесь.       Вновь — лёгкое прикосновение чужой ладони к спине, подталкивающее вперёд. Бережное настолько, словно Чимин боится, что от любого неудачного движения Моён тотчас сломается, как старая антикварная фигурка. Отодвигает для неё стул, неловко скрипя ножками по паркетным доскам, а затем перемещается к своему.       — Рада встрече, Моён, — всё так же улыбаясь, признаётся Сэра, дождавшись, когда они сядут напротив. В достаточно высоком, но мягком голосе ощущается тепло, похожее на то, с которым любящий родитель обращается к ребёнку. — Вы же не против итальянской кухни?       Вопрос ненадолго повисает в воздухе. Моён только сейчас обращает внимание на заставленный блюдами стол — от закусок в виде брускетт с самыми разными начинками до салатов на любой вкус.       Незаметно прочищает горло, прежде чем найтись с ответом, как вдруг её опережает Чимин:       — Всё прекрасно.       Уголки его губ дежурно приподнимаются, а по краям глаз собираются паутинки морщинок, но тон Пака остаётся прохладным — вынуждающим мгновенно стушеваться.       — Хорошо, — невозмутимо отвечает Сэра, накладывая в тарелку один из салатов. — Чуть позже вынесут основные блюда.       Моён сглатывает: от напряжения, натянувшегося между присутствующими невидимой цепью, пересыхает в горле. Растерянно подбирается всем телом, откидываясь на спинку стула, когда Чимин безмолвно тянется к её бокалу, чтобы налить вино, и завороженно наблюдает, как красная жидкость наполняет стеклянные стенки.       И, хотя познания Моён в сортах вин не отличаются богатством, по элегантной этикетке бутылки она догадывается — это точно стоит немало.       Совсем неудивительно, впрочем.       Чимин проделывает то же самое с остальными бокалами и — по-прежнему не говоря ни слова, с бесстрастным выражением лица — пододвигает поближе к Моён несколько блюд, заметив, что её тарелка до сих пор пустует.       — Спасибо, — смущённо шепчет, подмечая про себя, что не чувствует ни намёка на голод.       Лишь жажду, стягивающую нёбо. Но утолять её алкоголем на пустой желудок было бы большой ошибкой, в результате которой, вероятно, план Пака рухнул бы подобно карточному домику. Поэтому Моён всё же берёт пару понравившихся закусок и аккуратно, стараясь не запачкать рукава жакета, отрезает ножом кусочек брускетты с начинкой из красной рыбы.       — Где Тэхён? — оторвавшись от еды и небрежно промокнув рот салфеткой, интересуется Сынхён. Его строгий голос набатом прокатывается по помещению и низкой хрипотцой врезается в барабанные перепонки.       — Был снаружи, когда мы приехали, — не поднимая глаз, бормочет Чимин так же односложно.       Господин Пак размыкает губы, явно собираясь что-то ответить, когда из коридора вдруг долетает громкий хлопок двери. Язвительная усмешка просится наружу, и Моён, с трудом сдержавшись, проталкивает поток воздуха обратно в пищевод. Чувствует, как болезненно скрипит собственная челюсть, и насильно отправляет в рот еду.       Ким Тэхён обладает поразительной способностью всегда появляться вовремя.       — Лёгок на помине, — усмехается Чимин — нарочито тихо, чтобы никто его не услышал.       Никто, кроме Моён.       — Наконец-то, — хмуро отрезает Сынхён, как только столовую наполняет шаркающий звук шагов. Кан оторопело поднимает глаза — её взор приковывается к вздувшимся под смуглой кожей желвакам — и подмечает мысленно, что от более грубых комментариев в адрес сына господина Пака останавливает лишь окружающая обстановка.       Ведь достойное для человека его уровня воспитание не допускает препирательств при посторонних.       Моён на автомате выпрямляется, когда Тэхён подходит ближе, но не оборачивается — понимает это по ощущению прохлады, исходящей от чужого тела. Запах улицы вперемешку с цитрусовым парфюмом прилипает к коже и щекочет ноздри, вынуждая сердце на мгновение сжаться.       — Тэхён, садись, — ласково подзывает Сэра, легонько похлопав по месту рядом с собой. — Моён, может, принести воды? — участливо обращается уже к девушке, заметив, что та не притрагивается к вину.       — Не откажусь, спасибо, — растерянно шелестит Кан, неловко оглянувшись на Чимина.       С удивлением обнаруживает, что он, спрятав телефон под столом, отбивает кому-то сообщение — разглядеть иконку чата ей мешает разделяющее их расстояние.       Моён вздрагивает, отвлекаясь от ленивой попытки проникнуть в чужое личное пространство, когда слух неожиданно режет скрип ножек стула напротив. Она была уверена, что сейчас Сэра окликнет домработницу и даст распоряжение ей, но, вопреки ожиданиям, женщина поднимается и, элегантно поправив задравшуюся ткань платья, направляется прямиком на кухню.       Тогда же в поле зрения попадает мужская фигура. Бесформенная толстовка, расстёгнутая ровно наполовину, растрепанные волосы и накинутый на голову капюшон, который Тэхён тотчас сбрасывает ловким движением пальцев. Его небрежный внешний вид выбивается из общей гаммы. И Моён уверена на тысячу процентов, что парня это ни капельки не волнует.       Возможно, даже забавляет. Вряд ли Ким не был предупреждён о характере вечера.       Пойти наперекор правилам — вполне в его духе. Моён убеждается в этом, стоит их взглядам невольно пересечься. Всего на мгновение — но пляшущие в тёмных радужках чёртики тотчас вспыхивают подобно зажённой во мгле спичке.       Вопрос только в том, какое применение найдёт им Тэхён сегодня. И главное — впутает ли Моён.       Ведь его правила явно отличаются от тех, по которым играет Чимин.       Когда Ким приземляется на предложенный ему стул, с кухни, с наполненным графином в одной руке и стаканом — в другой, возвращается Сэра. Моён склоняет голову в лёгком поклоне и, поблагодарив женщину за любезность, наливает себе воду.       Несколько жадных глотков смачивают пересохшее горло.       — Надо было Ёнок попросить, — холодно подсказывает господин Пак, намекая на принесённую супругой воду.       — Зачем? — присаживаясь рядом, спрашивает Сэра — улыбка впервые пропадает с её лица. — Мне не трудно.       В черепной коробке по очереди всплывают сначала слова Чимина, затем — Тэхёна, нарисовавшие образ роковой женщины, разрушившей не одну семью. Соблазнившей примерного отца и спровоцировавшей его на измену — случайную связь, благодаря которой на свет появился нежеланный ребёнок. В картине мира Пака младший брат испортил ему всю жизнь, а сам Тэхён убеждён: между его родителями нет никаких тёплых чувств. Исключительно меркантильные отношения.       Но Моён почему-то кажется иначе. Сейчас, когда она видит всё своими глазами, Ким Сэра не производит впечатление корыстной любовницы, рассчитавшей ходы на годы вперёд. И, насколько Кан может судить со стороны, Пак Сынхён её действительно любит. По-своему и, возможно, столь же извращённо, как и сыновей, разгребающих остатки наломанных им дров, но — любит.       Велика вероятность, что Моён ошибается, и сделанные парнями выводы не беспочвенны — всё-таки им известно куда больше. Но также есть шанс, что оценивать ситуацию беспристрастно им обоим мешает ненависть, взращиваемая долгое время. Злость, на которую они имеют полное право, но, тем не менее, день за днём разрушающая их изнутри.       — Раз уж все наконец-то здесь, — с нажимом протягивает Сынхён, перебивая звон столовых приборов, — предлагаю выпить за долгожданное знакомство.       С этими словами мужчина, изящно обхватив ножку бокала тремя пальцами, делает несколько маленьких глотков вина. Недолго думая, Сэра следует его примеру, оставляя на тонком стекле отпечаток помады. Моён слегка отворачивается в знак уважения и, отпив совсем немного, поджимает губы — на языке тотчас расползается терпкий вкус.       — Тэхён, Чимин? — Сынхён поочередно обводит взглядом сыновей. Только сейчас Моён замечает, что их бокалы пусты. — Не планируете остаться на ночь? — догадывается мужчина, заговорщически выгнув бровь.       — Нет, — отрезают почти одновременно, не переглядываясь друг с другом. Оба в задумчивости прожигают дыру в центре стола.       Мысль, что эти двое похожи больше, чем им хотелось бы, вынуждает Моён нелепо улыбнуться.       Господин Пак тоже беззлобно усмехается.       — Ладно, — шутливо хмурится и перемещает взор на Кан; она рефлекторно расправляет плечи. — Честно признаться, Моён, я был удивлён, что Чимин так долго скрывал от меня ваши отношения. Ожидал чего угодно, однако сейчас, увидев, как очаровательна спутница моего сына — недоумеваю ещё больше. — Он делает небольшую паузу, а Моён тем временем чувствует, что начинает густо краснеть. — Скажите, мы с вами не встречались раньше?       — Пап, — фыркает Чимин, скосив взгляд на Кан и наклоняется к ней, добавляя уже шёпотом: — Не обращай внимания, он просто пьян.       — Всё возможно, — неожиданно подаёт голос Тэхён. Несколько пар глаз мгновенно устремляются в его сторону, и Ким, закатив глаза, устало вздыхает. — Мир тесен. Особенно Сеул. Разве не так?       — К сожалению — всё так, — скрипя зубами, соглашается Чимин, явно подразумевая под этим их нежеланную встречу.       И ещё множество предыдущих, конечно же.       Моён украдкой окидывает господина Пака взором и нервно сглатывает. Догадка о том, где, а главное при каких обстоятельствах он мог её видеть, внезапно колет под рёбрами. Воспоминание импульсом пронзает подкорку: безупречная укладка волос, деловой костюм, сидящий на мужчине как влитой, и холодящая затылок суровость в глазах.       Дом Тэхёна. Дверь подъезда, едва не сбивающая Моён с ног. И бесконечное чувство вины — за то, что она осмелилась проведать Кима, когда тот заболел, несмотря на регулярные просьбы Чимина не встречаться с ним.       Оно возникает и сейчас. Заражает сознание подобно вирусу, расползаясь очагами по всему телу.       Потому что Чимин до сих пор об этом не знает. И признаться его отцу, что случайное столкновение с Моён — результат очередной её лжи своему парню, — значит испортить не только сегодняшний вечер, но и разрубить на корню их и без того шаткий образ идеальной пары.       А ещё, по взгляду Тэхёна, намертво прилепленному к ней, Моён понимает: ему тоже не составило труда вспомнить тот день и сложить два плюс два.       — Вы ведь с Тэхёном учитесь в одном университете? — неожиданно спрашивает Сэра, с материнской строгостью покосившись на пустую тарелку парня. Моён тотчас неуверенно кивает, и женщина продолжает: — Как тебе учёба, нравится? Мой сын первое время жаловался на нагрузку, — она поворачивается к нему с ехидной улыбкой, — а сейчас, наверное, вообще не ходишь, да?       Тэхён шумно выдыхает и флегматично складывает руки на груди.       — Мне нравится, хотя иногда возникают сложности — такова специальность, — признаётся Моён и, предвосхищая последующие вопросы, объясняет: — Я учусь на юридическом факультете и планирую стать прокурором.       — Это похвально, — вклинивается господин Пак, поправляя и так идеально сидящий на нём жилет. — Твои родители тоже госслужащие?       — Моё любимое, — усмехается Ким, отворачиваясь в сторону.       — Пап, — уже настойчивее припечатывает Чимин; под покрасневшей от напряжения кожей ритмично переливаются желваки, — я ведь просил тебя не наседать с вопросами.       — Ничего, всё нормально, — сиплым голосом заверяет Моён и, прочистив горло, продолжает: — Мои родители умерли несколько лет назад. Если позволите, я бы не хотела развивать эту тему.       На мгновение в комнате повисает молчание — неловкое, гнетущее. Даже звон столовых приборов прекращает раздражать воздух. Все неуклюже подбираются на месте и опускают глаза; только Чимин не отрывает своих от Кан, настороженно всматриваясь в профиль её лица.       — Конечно, Моён… Всё в порядке, — в замешательстве произносит Сэра и, побледнев, поднимается из-за стола. — Попрошу Ёнок принести основные блюда.       В неясном жесте слегка похлопав господина Пака по плечу, она вновь устремляется на кухню. Не отрывая от супругов взгляда, Моён вздрагивает, когда в носок её ступни неожиданно что-то врезается. Она тут же пододвигает ноги к себе и запоздало понимает: Чимин сидит слева, а «удар» пришёлся с правой стороны.       У покушения на её спокойствие есть вполне конкретный виновник. И, судя по немигающему взору Тэхёна, который не удосужился даже шелохнуться, это было сделано специально.       — Соболезную твоей утрате, Моён, — глухо отзывается Сынхён, и она отвечает ему вежливым кивком. — Чимин… не рассказывал мне об этом.       Он многозначительно оглядывает сына; между густыми бровями, сведёнными вместе, пролегает несколько линий глубоких морщин.       — Наш Чимин полон тайн, — язвит Тэхён, с читаемым по лицу наслаждением наблюдая, как стремительно раздуваются ноздри брата.       — Ну уж куда мне до тебя, — тоном, полным подспудной ярости, выплёвывает Чимин, после чего обращается к господину Паку: — Отец, ты знал, что Тэхён спит с Ли Юной?       Чувство, словно Моён кто-то с силой толкает с обрыва прямо в пропасть, охватывает её целиком. Неужели это и есть козырь, припрятанный у Чимина в рукаве?       Тогда ему стоит обновить сводку и добавить в список регалий Кима ещё как минимум парочку трофеев — вряд ли он остановился на той девушке, с которой обжимался в университетской столовой.       — Признать, что готов доедать за младшим братом, это сильно, — мрачно парирует Тэхён; на его лице не дёргается ни мускул, а в глазах плещутся недобрые искры.       — Хватит, — отрезает господин Пак, осушив бокал, и громко ставит его на стол. — Устроили тут детский сад. Если бы в важных вопросах я опирался на слухи, — смакуя на губах вкус вина, продолжает мужчина, пока Чимин, вынужденный проглотить слова брата, натурально багровеет, — мы бы ужинали сейчас в какой-нибудь прибрежной забегаловке, где к еде подают дрянное пиво и не выветривается запах перегара. И вообще, вы оба, — он по очереди кивает на сыновей, — не знаете разве, что такие разговоры неприлично вести в присутствии дамы?       — Это не просто слухи, — в сердцах выпаливает Чимин и, одёрнув себя, когда массивные двери кухни отворяются, заканчивает уже спокойнее: — У меня есть доказательства.       — Доказательства чего? — скучающе интересуется Сынхён, понижая голос. Его жена с домработницей вовсю кружат вокруг, расставляя тарелки с ароматными блюдами.       — Того, какой образ жизни на самом деле ведёт наследница Юнсан, отец.       Чимин переходит почти на шёпот, но все причастные к разговору его слышат отчётливо. Перед глазами, словно наяву, предстаёт неприятная картина: Ли Юна, ёрзающая на коленях Тэхёна в чересчур коротком платье; убегающая в слезах Суа, а затем — целая ночь, проведённая с Кимом в его квартире.       Их первый с подругой поход в ночной клуб выдался слишком ярким на события.       — Поговорим об этом позже, не за столом.       Отрезвляюще жёсткий тон господина Пака ясно даёт понять, что возражений он не потерпит. Гости, включая даже Тэхёна, прежде отстранённо рассматривающего картину на стене и не положившего в свою тарелку ни кусочка из еды за весь вечер, вежливо кивают домработнице в знак благодарности, а Чимин с Моён не сговариваясь помогают ей освободить на столе место.       От разнообразия тотчас разбегаются глаза, потому что перед ними одновременно оказываются паста, равиоли и ризотто с морепродуктами. Из перечисленного Моён доводилось пробовать лишь карбонару — мама её очень любила, — остальные же блюда она видела только в фильмах.       Чимин неожиданно склоняется к ней, накладывая себе еду.       — Почему не пьёшь? — шёпотом на ухо. — Если сильно нервничаешь — это поможет снять напряжение.       Мягкое «если», слетевшее с его уст, заставляет Моён усмехнуться. Как будто это не она уже целые сорок минут — или даже больше, сложно сказать точно, — сидит с натянутой, как тетива, спиной.       Кан следует совету парня и делает сразу несколько глотков вина, чудом не поперхнувшись под пристальным взглядом Тэхёна.       Таким, какой бывает у хищника, выслеживающего добычу.       Кровожадным.       — Ужин замечательный, всё очень вкусно, — произносит Чимин в наступившем молчании, и Сэра, увлечённая едой, отзывчиво улыбается.       Губы Моён тоже плывут вверх, пока она накладывает себе показавшееся самым аппетитным из блюд ризотто, когда ладонь Пака вдруг приземляется на её бедро и слегка его сжимает.       — Как твоя рука? — снова тихий шёпот, путающийся в волосах и проникающий в ушную раковину.       Точно. Порез.       Моён была так поглощена вечером, что совсем забыла о ранке на кисти, скрытой пластырем.       — Н-нормально… — вторит сипло, отправляя в рот ложку с едой.       Чужие пальцы крепче стискивают атласную ткань, бесцеремонно вырывая из груди воздух. Моён поднимает глаза — взор мучительно медленными рывками плывёт к застывшей фигуре по другую сторону стола.       Сэра что-то говорит Тэхёну — вероятно, беспокоится о том, что он ничего не ест, — но Моён не слышит. Женщина заботливо наполняет его тарелку какой-то едой, но Ким не уделяет этому никакого внимания.       Просто смотрит, не отрываясь. Не ей в лицо, нет — его взгляд направлен ниже. Туда, где рука Чимина в весьма однозначной траектории скрывается под столом. И куда-то туда же летит сердце Моён, срывающееся с воображаемых петель.       Моён резко вскакивает; стул со скрипом отлетает назад, и Чимин, озадаченно вскинув брови, мгновенно убирает ладонь.       — Прошу прощения… — лепечет смущённо, подбирая с соседнего стула клатч, — мне нужно ненадолго отойти.       — Уборная прямо по коридору, — с улыбкой сообщает Сэра, и Моён, пробормотав тихое «спасибо», удаляется в указанном направлении.       Спокойно выдыхает лишь тогда, когда двери столовой с грохотом захлопываются позади. Прижимает руку к груди в бессознательной попытке успокоить пустившуюся в отрыв сердечную мышцу и, минуя широкую лестницу, ведущую наверх, на автопилоте бредёт в туалет.       Запирает изнутри светлую деревянную дверь и кладёт сумку на тумбу с раковиной. Привкус дорогого сухого вина до сих пор немного саднит на языке и, кажется, отравляет остатки серого вещества в мозге — потому что ничем иным, кроме как следствием алкогольного опьянения, поступок Моён не объяснить.       Глупая, детская выходка. Её мотивы прозрачны настолько, что Чимин, очевидно, не страдающий последней степенью близорукости, наверняка в два счёта раскусил неожиданный порыв Моён отлучиться в дамскую комнату.       В отражении большого зеркала, окаймлённого мрамором, Кан замечает, как сильно горят щёки. Ни подкрашенные тушью и тенями глаза, ни пунцовые губы — скорее от вина, чем от остатков уже почти стёршегося тинта, — не отвлекают внимания от её красного лица. И, хотя градус в крови явно постарался, вряд ли дело только в нём.       Катастрофа. При мысли, что такой вид наблюдали родители парней, а также они сами, хочется провалиться под землю.       Моён набирает в лёгкие воздуха и, включив холодную воду, подставляет под неё ладони. Аккуратно, чтобы не испортить макияж, прикладывает их к щекам и промакивает капли бумажным полотенцем. Поправляет пострадавшую от ветра причёску, удобнее закрепляя заколку на волосах, и выходит в коридор, не забыв в последний момент подобрать клатч.       Стоит Моён оказаться рядом с лестницей, как до слуха доносится приглушённый шум голосов — они сливаются в единое целое, так что у неё не получается разобрать слов. Но крамольные подозрения, будто полчище насекомых-вредителей, уже вовсю плодятся на подкорке.       Не нужно обладать экстрасенсорными способностями, чтобы понимать: сейчас они обсуждают Моён. Или предстоящую помолвку, судьба которой зависит от решения главы семьи. Или, с вероятностью в девяносто девять процентов, — всё вместе.       Моён топчется на месте, неловко переминаясь с ноги на ногу, когда в черепной коробке вдруг срабатывает невидимый переключатель, и она совершает уже второй сумасшедший поступок за сегодня.       Поворачивает направо и, стараясь не шуметь, торопливо взбирается по лестнице на второй этаж.       Абсурдная идея, с какой стороны ни посмотри. Если ориентироваться на внутренние ощущения — с момента её ухода прошло по меньшей мере минут пять, и скоро, вероятно, её хватятся.       Но Моён идёт дальше. Совершенно бездумно, не осознавая полностью сама, какую преследует цель, она бредёт мимо нескольких дверей, похоже, ведущих в спальни, пока не натыкается на последнюю, в конце коридора. Она единственная оказывается незапертой — в крохотной щели приглашающе сгущается мрак.       Моён проскальзывает внутрь, на уровне интуиции чувствуя, кому она принадлежит. Нащупывает на стене слева от себя выключатель и, стоит свету озарить комнату, окончательно понимает, что не ошиблась.       Обжигающие холодом серые стены, педантично застеленная кровать в центре; большой рабочий стол, полупустой книжный шкаф, раскинувшийся от пола до потолка. И гвоздь программы — чёрный синтезатор на стойке, прямо у окна, скрытого за массивными портьерами.       Моён проходит дальше, с интересом оглядывая чужую спальню и неосознанно сравнивая её с хозяином. Замечает в углу комнаты две двери, по всей видимости, обозначающие гардеробную с отдельной ванной, и мельком высматривает знакомые книги на полках шкафа.       — Моён? — громкий голос иглой протыкает надувшийся в сознании пузырь нервов, и она едва не подпрыгивает на месте. — Туалет на первом этаже. Так и знал, что тебя нужно вести за ручку.       Ну конечно же. Для пущего эффекта не хватало только Тэхёна — теперь её отсутствие выглядит куда менее подозрительно.       Словно пойманная на месте преступления с поличным, Моён разворачивается на пятках и сталкивается взглядами с Кимом, застывшим на пороге. Ледяная тень на его лице неизменно окропляет позвоночник вереницей мурашек, а ещё — пускает по коже заряд тока, норовящий стать смертельным.       Но, вопреки страху, отравляющему рассудок, Моён не спешит спастись.       — Не знала, что ты играешь на синтезаторе, — смущенно отвернувшись, бормочет она и показательно проводит по клавишам кончиками пальцев. Стряхивает с них слой пыли и недоумевающе оборачивается.        — Как видишь — не играю.       Тэхён мрачнеет. Треснувшая, казалось бы, маска, готовая вот-вот отпасть, вновь срастается с кожей. Он на ощупь толкает дверь за своей спиной, и та, подобно челюстям капкана, вдруг захлопывается.        Моён тотчас ловит себя на мысли, что не боится. Не боится последствий, закономерно ожидающих её там, вне этой комнаты; вне пространства, поделенного на двоих и сгущающегося с каждым мгновением всё больше. Она никому не признается, что в секунду, когда тишину сотряс скрип дверных петель, с её губ едва не сорвался облегчённый вздох.       — Не хочу возвращаться, — лениво признаётся Тэхён, словно только что вернувшийся с экскурсии по её сознанию. Он делает к ней шаг и добавляет: — Знаю, что ты тоже.        — Так нельзя, — не пытаясь оспорить слова Кима, Моён отрицательно качает головой и крепче сжимает в руке клатч.       Она не сильно сопротивляется. Если быть совсем откровенной — ей так и не удаётся найти весомых причин не согласиться с Тэхёном в негласном вердикте, что семейный ужин ощущается натуральной пыткой, а гнетущую атмосферу не спасает даже доброжелательность его матери.       Но предвкушение неизбежных расспросов от Чимина не позволяет Моён остаться. Ложится на плечи тяжким грузом, подначиваемое разбуженной совестью, что прямо сейчас нещадно въедается в подкорку. До жуткого, нестерпимого зуда — и вибрация в сумке, тотчас рассыпавшаяся дрожью по коже, только усугубляет ситуацию.       — Мне надо идти… — бормочет Кан в пустоту и устремляется к выходу, по пути вытаскивая из клатча телефон.       «Чимин: ты где?» — первое, что она видит, когда экран загорается в ладони, и что неизменно отпечатывается на сетчатке болезненной вспышкой.       Моён тянется к двери, чтобы открыть её, когда мужская рука неожиданно ложится на деревянное полотно, резко отрезая путь к бегству. Другой Тэхён хватает девичье запястье и с силой тянет на себя, вырывая из груди возмущённый вздох.       Уже второй. Второй раз за сегодняшний вечер Ким без всякого намёка на стыд посягает на её личные границы.       — Что ты делаешь? — восклицает Моён, не сразу вспоминая, что её крики могут услышать, пока Тэхён, крепче сжимающий её руку с телефоном, руководствуясь какой-то одному ему известной логикой, подносит ту к лицу. — Отпусти меня сейчас же!       — Что это? — спрашивает пугающе серьёзно, заворожённо рассматривая приклеенный к порезу пластырь. — Это сделал Чимин?       — Что? — в замешательстве округляет глаза Моён. — Господи, нет! Ты с ума сошёл? Я просто порезалась!       Серьёзно? Ранка на руке, которую скрывает маленький пластырь, — дело рук Чимина?       Нелепица. Она в действительности приняла бы это за шутку, если бы не мрачное выражение лица, с которым Тэхён озвучил своё бредовое предположение. Будь Чимин и правда способен нанести ей физический вред, во что Моён верится с трудом, — вряд ли бы он ограничился такой мелочью.       Но Тэхён не отступает.       Следующей его целью, когда Кан пытается открыть злополучную дверь и вырваться наружу, становится мобильник. Он виртуозно выхватывает тот из её ладони и, встретив неловкую попытку вернуть вещь обратно, поднимает руки вверх.       — Мы в младшей школе, что ли? — негодующе причитает Моён, беспомощно наблюдая за тем, как Тэхён, отходя от неё задом наперёд, проворачивает с телефоном какие-то манипуляции — наверняка, пробуя разные комбинации паролей. — Хватить страдать фигнёй, отдай!       Дело вовсе не в страхе, что Ким разблокирует её мобильный и прочитает в нём нечто важное — ей нечего скрывать даже от него. Моён раздражает скорее то, что Тэхён без зазрения совести позволяет себе проделывать подобное, а после обвинять и своего брата, и её саму во всех смертных грехах.       — Дай сюда! — повторяет в сердцах Кан, неуклюже подпрыгивая.       Она цепляется за его плечи, локти, пытаясь дотянуться до заветного телефона — словом, за всё, что попадается на глаза. Беспомощно стягивает рукава чужой толстовки, царапает ногтями оголившуюся кожу, но ничего из этого не приносит результата.       А затем ладони Тэхёна неожиданно обхватывают её спину. Мир вокруг кружится, транслируя смазанную картинку, и вмиг рассыпается на мелкие частицы.       Потому что они внезапно падают на кровать. Бесцеремонно сминают одеяло тяжестью своих тел.       И дышат так рвано и часто, что впору выплюнуть лёгкие.       Тэхён нависает сверху, норовя раздавить Моён если и не буквально, то вогнать под пресс цепким взглядом — точно. Его руки расположены по обе стороны от Кан, а разведённые колени как бы невзначай сжимают её ноги так сильно, что если бы он захотел — у неё вряд ли получилось бы вырваться.       И это до чёртиков пугает. Будоражит сознание наравне с вероятностью, что Чимин прямо сейчас ворвётся в комнату младшего брата и застанет их в пикантном положении.       Моён предпринимает попытку сбежать из тисков Кима и пробует перекатиться на бок, однако это не производит эффекта — скорее наоборот. Парень рефлекторно выпускает телефон из ладони и, резко обхватив её запястья одной рукой, поднимает их над головой Кан; другой же, свободной — опирается на кровать справа от неё.       Прекрасно. Уменьшить свои шансы на спасение вдвое — просто отличная работа, так держать.       Каждой клеточкой кожи ощущая себя побеждённой, Моён бессильно жмурится и отворачивается. Невесть откуда взявшаяся уверенность, что Тэхён не собирается делать с ней ничего плохого, успокаивает. Но выдержать его взгляд, пробирающий до дрожи и выворачивающий внутренности наизнанку, — оказывается непосильной задачей.       — Он… — горячим шёпотом куда-то в щёку, — трогал тебя?       — Я ведь уже… — выпаливает было Моён, но вмиг осекается, когда до неё доходит истинный смысл его слов.       Они проникают в кровь подобно яду, мешающему мыслить трезво, и остервенело гремят в висках. Низ живота скручивает чувство стыда, болезненно царапающего подкорку, а пальцы Кима сильнее сжимают девичьи запястья.       Но Моён краснеет. Без толики приличия и скромности её лоб покрывается испариной, а дыхание — сбивается в очередной раз.       — Ты имеешь в виду… — сипло уточняет, повернув к Тэхёну голову и неожиданно заметив, как беспорядочно красиво спадают вниз смоляные пряди волос, поддаваясь гравитации.       Как лицо Кима тоже наливается краской, правда, вовсе не от робости, сковывающей конечности, — от перенапряжения.       А ещё — вновь сталкивается с тяжестью его взгляда.       Пламенеющего в попытках самостоятельно отыскать ответ на дне её глаз.       — Да.       — Нет, — выдыхает твёрдо; осознание, что их губы разделяют ничтожные сантиметры, ударяет в спину залпом мурашек. Ощутив, как расслабляется чужая хватка, Моён порывается освободить руки, однако Ким остаётся непреклонен. — Тебе какое дело? Пусти меня уже наконец!       Несколько секунд мозгового штурма дают свои плоды, и черепную коробку посещает долгожданное решение проблемы.       Радикальное, но зато — действенное.       Взор скользит вниз, к мужскому паху, обтянутому плотной тканью чёрных брюк. Удивляясь мысленно, как Тэхён этого не предусмотрел, Кан прицеливается, намереваясь зарядить ногой в слабое место парня.       Тогда же, — видимо, проследив за направлением её взгляда, — он опережает Моён и втискивается между девичьих коленей своими.       Провал. Сбитое дыхание и череда невысказанных оскорблений, обжигающих кончик языка.       Кан гневно чертыхается себе под нос, морщась от боли, когда заколка в волосах нещадно проезжается по коже головы.       — То, что ты слышала сегодня… это неправда, — слетает вкрадчивое с пухлых губ напротив. — Я не сплю с Ли Юной.       Сердце, прежде с энтузиазмом сотрясающее грудную клетку, мгновенно замирает и разбивается о дно желудка. Там же тотчас образуется чувствительный узел, спазмами скручивающий органы.       Изо всех сил стараясь сохранить невозмутимость, Моён парирует едким:       — Потому что теперь встречаешься с другой? — Их взгляды сцепляются в неосязаемой борьбе. — Той, с кем появлялся в универе.       — Нет, — хрипит, опускаясь ниже, — я ни с кем не встречаюсь.       Слишком интимно. Опасно.       Теперь между их лицами с трудом сможет протиснуться лист бумаги.       — Поздравляю, — усмехается Моён, сдунув со лба мешающуюся прядь волос. — Для меня не новость, что твой характер тяжело вынести.       Тэхён мрачно ухмыляется. Его рука крепче сжимает чужие запястья, а колени скользят дальше — вверх по шёлковой ткани комбинезона. Необычные ощущения отзываются покалыванием на внутренней стороне бёдер, и Моён судорожно сглатывает.       Замечает краем глаза, как сгибается его локоть, а сам Ким плавно склоняется к ней — донельзя, рискованно близко. Обдаёт жаром и без того разгорячённую кожу и собственноручно разводит пол под ними в стороны, приглашая вместе свалиться в кромешную пропасть.       — Правда так думаешь? — шепчет прямо в приоткрывшийся рот.       Неуверенный кивок. Вязкая слюна, скатывающаяся по пищеводу.       И — всполохи мурашек, парализующие конечности.       Потому что Тэхён вдруг подаётся вперёд. Окончательно стирает дистанцию между ними в пыль, которую можно — и отчаянно хочется растереть в пальцах.       Потому что он резко и без промедления приникает к её губам. Не видит тотчас распахнувшихся в замешательстве глаз напротив и проглатывает возмущённое ругательство, соскальзывающее с чужого языка невнятным мычанием.       Тэхён целует жадно, исступлённо. Не требуя ответа — зная, что Моён рано или поздно сдастся. Падёт, как завоёванная крепость, беспечно расплавится под оковами сильных рук.       И она сдаётся.       По-прежнему сознательно не реагирует на поцелуй, напрягая рот в попытке остановить повышающийся градус безумия, — но реагирует её тело.       Кожа под одеждой покрывается липким слоем пота, а низ живота предательски стягивает ноющая боль.       Происходящее в одночасье начинает казаться чем-то невероятным. Заведомо невозможной фантазией, поверив в которую, можно окончательно помутиться рассудком. Рассыпаться на атомы, треснуть, словно фарфоровая кукла, — и кануть в утиль с пометкой «восстановлению не подлежит».       Моён убеждена, что летит вниз. Что ложная невесомость, застывшая на кончиках пальцев, совсем скоро обернётся незыблемым дном.       Возможно, приземляться будет неприятно. Возможно, когда всё закончится, она больше никогда не поднимется.       Но сейчас мысли об этом тают, не успевая оформиться во что-то существенное, а сердце бесстыдно трепещет в ответ на его близость.       Это неправильно. А Моён —неправильная в квадрате.       Потому что позволяет совести улетучиться из организма вместе с остатками кислорода. Смыкает веки и чувствует, как ослабляется хватка на её запястьях. Как освободившаяся теперь мужская ладонь лёгким касанием мажет по щеке, и Тэхён отстраняется, окинув Моён помутневшим взором, — всего на долю секунды, — чтобы в требовательном жесте надавить на подбородок.       Провести большим пальцем по нижней губе, вынуждая приоткрыть рот, а затем — снова поймать его своим.       И не встретить сопротивления.       Поцелуй становится настойчивее, намерения — решительнее. Рука Тэхёна плавно перемещается на оголённую шею, слегка надавливая, а колени одно за другим располагаются по обе стороны от ног Кан, как бы говоря:       «Давай, действуй — теперь ты можешь сбежать. Но хочешь ли?»       Трение натянувшейся ткани штанов о девичьи бёдра, заключённые в тонкий атлас, сдаёт с потрохами возбуждение Кима и отзывается в теле Моён волной трепета. Заставляет выгнуться навстречу губам, сминающим её собственные в чудовищном стремлении обладать.       Тэхён толкается внутрь хриплым вдохом, звенящим в лёгких реквиемом по принесённой в жертву гордости. Обхватывает ладонью спину Кан и пальцами очерчивает впадину между лопатками — словно показывая место, откуда заботливо вырвал ей крылья.       Крах. Язык Кима, беззастенчиво рисующий узоры на её нёбе, — это полнейший крах. Осознание, что Моён потакает ему, сплетая со своим, — верный путь к гибели.       Ведь так не должно было быть. Никогда. Ни в одной из альтернативных реальностей.       Ким Тэхён, тот, кого ещё совсем недавно она клеймила последним мерзавцем, теперь порывисто сжимает её талию, выбивая из лёгких воздух.       Целует так, что потряхивает всё тело.       Так, что ей не хочется, чтобы это заканчивалось.