Аквариум

Pov Хэ Тянь Зачем тебе это? Находиться со мной рядом опасно. Когда два хищника встречаются на одной территории, без кровавого месива не обойтись. И чаще всего, это борьба на выживание. А я, как ни крути, семьи Хэ. Мы молча сидим у окна, поочерёдно отпивая из бутылки. Я понимаю, что рано или поздно сломаю тебя. Ситуация, из которой нет выхода. Так я говорил. Так и осталось. Потом ты все равно уйдешь. И только мятный запах и синяки на теле будут напоминать о том, что ты был здесь. И, что это был именно ты. Я осознаю это так же чётко, как и то, что бухло скоро закончится и повод сидеть тут сойдёт на нет. — Небо. От неожиданно низкого хрипа по ушам пробежала приятная волна. — Что? Рыжий ставит бутылку и отзывается на удивление трезвым голосом. — Башку задери. Небо, говорю, пиздатое. — отворачивается, уставившись в черную мглу. Я перевожу взгляд туда же. Действительно. Сегодня слишком звёздная ночь. И, как выразился Рыжий, действительно пиздато. С такого этажа эти мерцающие огни видно особенно хорошо. Глядя на них, невольно начинаешь отмечать с ними сходство принципов образа жизни людей. Мы так же бежим, хаотично смешивая судьбы, образуя поток единой общей массы, но на деле всё это абсолютно бесполезно. Судьба у каждого своя, уже уготованая заранее. И, по итогу, можно метаться сколько угодно, но всё выйдет так, как должно. Тебе будет казаться, что ты делаешь всё, чтобы её изменить, а на самом деле – чтобы прийти к её логичному завершению. Каждое твоё действие – её обязательная часть. Неизменная и непоправимая. Pov Мо Гуань Шань Хэ сидит совсем рядом. Плечом к плечу. С такого расстояния особенно чувствуется резкий запах сигарет и алкоголя. По-взрослому пахнет, по своему. Круто и опасно, подстать ауре человека, пригибающего взглядом к низу, и это несмотря на то, что внутри сидит трехлетний нихуя не умеющий пацан. И, как бы не хотелось признавать, я действительно наслаждаюсь этим ароматом. Я словно нахожусь в своей стихии, в той среде, где пробыл всю свою жизнь. И ни в какое сравнение не идёт со слащавыми женскими духами. Это по-другому. Хотя, если признаться, нюхать мажорчика совсем по-пидорски. Я шёл сюда не за этим. А, чтобы вдарить по наглой бесячей роже со всей дури. Я был готов к тому, что после — Хэ обязательно отхуярит меня по полной, и, в свете недавних событий, так и вышло. Но, я не жалею об этом, потому что нехуй! Нехуй решать все одному, делая вид что меня нет. Не смотри на меня так снисходительно, мать твою! Нехуй вести себя как самоотверженный герой, решивший спасти свою рыжую принцессу. Ебать. Так ещё хуже. На самом деле, разрушающими были только первые минуты, проведённые в том кабинете. Я стоял, тупо уставившись на документы, слишком аккуратно сложенные стопочкой на столе, сдерживая истеричный хохот. В голове крутились тысячи мыслей, ни одна из которых не была на деле значимой. А после я медленно выдохнул и так же медленно закрыл за собой дверь. И пошёл в известном направлении, подпитывая с каждым шагом все больше и больше злости на один квадратный сантиметр тела. И я реально шел, не бежал, потому как мне казалось что если я ускорюсь хоть чуть-чуть, то снесу своей яростью телефонную будку. Мы с мамой знали, что отца посадили ни за что. Никто не верил, только мы одни. Кто -то просто решил так. И я ненавидел этого человека. Ненавидел всем сердцем, лелея мысль о часе, когда перережу ему глотку. Но, годы шли, а отца все не было. Моя мама верит в карму, а потому — старается ни на кого не держать зла. И говорит, что виновному аукнется сполна и без нашей помощи. А в его возвращение просто надо верить. Только, я — не моя мама. Новость о том, что этим уебком был отец Хэ, вывела меня на новую ступень ненависти. Но, отпрыскам и вправду зачастую чужды поступки предков. И Тяня я винить не должен. Просто не могу. Я мог бы подраться с ним. По-настоящему. С разбитой скулой и ободранными костяшками, вымещая боль и злобу. И сам отхватил бы сполна, что и рядом бы не стояло с этими глупыми кувырканиями в его коридоре. Мог бы растоптать свои личные причины находиться здесь и, когда все кончится, громко хлопнуть дверью, выбив её из петель, потому что это больно, чёрт возьми. И сейчас в бестолковой рыжей башке мощнейший диссонанс. Я мог бы. Только,это не выход. Вымещение злобы на невиновном — привилегия слабаков. Тебе покажется, что ты мстишь за отца, а на деле — лишь пытаешься унять ноющую боль в груди. И, в данном случае, вроде бы и можно было наплевать на принципы, поскольку ситуация реально подходящая и тем более, я уже давно хочу побить мажорчика. Но, на самом деле, не могу бить его. Так не могу. Зато, я бы с удовольствием раскрошил рожу его блядскому папане за все. За годы страданий, за невыносимые муки. Мои, мамины. За ведра её слез, пролитых впустую. Я вырезал бы китайский алфавит на его спине острым раскаленным лезвием. И, причём, вырезал бы особенно медленно, впитывая ушами нескончаемые стоны боли . Возможно, они тогда подействовали бы как седативное. Таких людей, как он, нельзя щадить. А, потому, закончив, вставил бы нож прямо в горло, наслаждаясь кипучей кровью, хреначащей фонтаном из ублюдской глотки. Довел бы до конца. И не поморщился бы. Но, все это не ему. Его отцу. Он ни при чем. Он сам узнал недавно. И все мгновенно стало ясно. Его странное поведение, скрытность. Двойная уебистость. Вообще все. Урод мучался в одиночку, подыхая изнутри от чувства вины за то, чего не совершал. Отцов, к сожалению, не выбирают. И я пришёл сказать об этом. — Получается, — я, находясь в какой-то прострации, прокручиваю пустую бутылку на полу, — наши предки и сами того не зная, косвенно переплели наши судьбы… Хэ горько усмехнулся. — Получается… — Я ненавижу твоего отца. — Я тоже, — говорит чересчур просто, — Немудрено для человека, выросшего в спартанских условиях. Я любил своего отца. Обожал просто. А эти, блять, ебаные качели из сцепленных рук, о которых без смеха не вспомнишь... Да, и он говорил, что держит, но я умудрялся снова и снова вырваться и падать, набивая шишки. А ещё огромный молоток, которым я заехал бате по большому пальцу, в попытках попасть по гвоздю... В тот день я первый раз в жизни услышал отборный мат. При чем такой складный, органичный. Но, громкий, сука. Да, приложил я ему не на шутку... И теперь я сижу здесь, в квартире этого самовлюбленного козла, утопая в глубокой тишине безграничного невысказанного сожаления, понимая, что могу часами болтать про него, про детство с ним. А Тянь не может. Потому что детства у него не было. Он бестолково пялится в окно. Но, не на город, а поверх него. На поблескивающее в ночном мраке стекло. И улыбается. Абсолютно мертво. От такой улыбки по позвоночнику пробегает противный холодок. Хэ — ходячий ужас, блять, крестись-не крестись, хуй поможет. И только рядом с ним я не контролирую себя, руководствуясь в поведении первобытными инстинктами выживания. Он выбивает из эмоционального равновесия одним жестом, взглядом. Его мудачеству нет предела, как в школе, так и за ее пределами. Тиран, псих, ненормальный. Подойди чуть ближе, и услышишь хруст ломающихся под давлением его руки шейных позвонков. Но, то, что я вижу сейчас, просто не укладывается в голове. Хэ, который не делает ничего. Хэ, от которого впервые не хочется оградиться электрической рабицей. Теперь я многое понимаю. Мы словно поменялись местами. Обычно, он так делает и я терпеть не могу, когда так змеей заползает под кожу и изучает, изучает, словно под микроскопом. Но сейчас ощущение такое, что это я залез к нему в голову. Проник в разум. И до меня только сейчас дошло, что этому пацану было столь же хуево, сколько мне. С такой семьей, наверное, проблем не оберешься. Он живет в огромной квартире один, без семейных ужинов, тёплых пледов и, блять, поцелуев по утрам, потому что целовать его некому. Кучка пустых фанатов, отношения с отцом оставляют желать лучшего. И вечно холодные глаза, отражающие тусклый блеск стального сердца. А ведь ему всего семнадцать... — Пиздец... Да тебя вообще обнимали хоть раз? Это звучит чересчур громко в моем подсознании. А спустя еще секунду я едва удерживаюсь от того, чтобы с хлопком не закрыть свой болтливый рот, потому как по выражению лица мажорчика до меня с ужасом доходит, что это я сказал. И причем сказал, блять, вслух. Слова обратно не запихнешь, а как бы, сука, хотелось... Ну зачем, зачем? — Ты о чем? Взгляд медленно мрачнеет. — Не говори ерунды. И вообще, — чуть поднимает бровь, — Овца пожалела волка? Брось. Я удрученно глотаю обиду. С каких это пор я овца?! — Жалеть тебя еще, — все, что способен выдавить. И зачем-то добавляю — мудак. Лицо напротив сразу же светлеет. Нет, там что, рычажок какой? — Значит просто, — привлекает моё поплывшее внимание игривым голосом, — пообниматься хочешь, детка? Не, ну что за мудак. Он просто пытается закрыться, съехать с неудобной темы. Кто-то в таких ситуациях смущенно отворачивается, кто-то начинает огрызаться. А он врубает сарказм. Значит, в чужих мозгах можно копаться. А меня в свои пустить — хрен. — Ага, — озлобленно выплевываю, — мечта всей жизни, блять. — Я жду. Раскинутые руки, приподнятая бровь. И я вновь переключаюсь на свою "излюбленную" паранойю, а язык опять заводит старую шарманку. — Я че, пидор по твоему? В который раз отмечаю, как омерзительно это слово звучит в принципе. Но, к Хэ почему-то прижилось. Только, если смотреть правде в глаза, то ведь я — не меньший пидор, чем он. Мажорчик сдвигает брови, сверлит меня изучающим взглядом. Меня подкидывает. На секунду его лицо озаряется одному лишь ему известной догадкой, и тут же сменяется привычным глумливым выражением. Когда он так делает, в голове сразу становится пусто. Мозг перезагружается в попытках выяснить ход его мыслей. Но, как только решусь заглянуть в черные глаза, в надежде выбраться из лабиринта сложнейшей логической цепочки, то сразу попадаю в другой лабиринт. В тот, из которого уже не хочется выбираться. И сердце заходится в неистовом беге. Как бы не тошнило от этих мыслей, они все остаются правдой. И поэтому я с замершим сердцем жду, что ты, блять, скажешь наконец, всратый ты хуе… — Я по-онял, — на лице играет хитрая ухмылочка. Что?! Что, мать твою, ты понял?! Мажорчик уверено кивает. Видать, под определённым градусом алкоголя вдруг решил, что ему под силу роль квалифицированного психолога. — Это слово.Ты цепляешься за него. — Что? Ни за что я не цепляюсь. — Отворачиваюсь, пытаясь придать небрежности голосу, и рассматриваю что-то ”интересное” в бутылке. — Цепляешься,— Хэ выхватывает бутылку, с характерным звуком отшвыривая её примерно на метр, и валит меня на пол, — Дело в нём. В этом слове. Лопатки скребутся о твёрдую поверхность. Тёмную комнату освещают только ночные огни. И я замечаю кое-что Всё самое крышесносное происходит, в основном, ночью. В этой ауре тихой страсти, громкого молчания и почти осязаемой похоти. От последнего хочется сдохнуть, прыгнуть в объятья тьмы. Только,жаль,что не поможет. Я ведь уже прыгнул. И сдох. В этих бездонных провалах цвета ночи. Он запредельно близко, так по-пидорски навязчиво и приставуче. Но, у меня нет сил сопротивляться. А потому, я просто лежу, расслабившись под весом чужого тела. — Слезь с меня, придурок. Не в слове дело. — В сло-ове, — сладко шепчет прямо в ухо, — оно клеймит тебя. И ты винишь себя за это. Я беспомощно ебанул затылком в пол. — Допустим, — натужно выдыхаю, зажмуриваясь, — это ничего не меняет. — Это меняет всё. Тянь приближается, нависая сверху, а я теперь отчётливо понимаю, что пришел в клетку к тигру. И только дебил надеялся бы выбраться оттуда живым. Стоит ли лишний раз напоминать, что я дебил. Резко выгибаюсь и, воспользовавшись моментом, когда он на мгновение теряет равновесие, выкатываюсь вбок. Перевернувшись, тут же сгибаюсь пополам, пресекая попытки повалить меня снова. А Хэ и не пытается. Лишь молча садится на прежнее место, самодовольно ухмыляясь. А. Ну да. Просто шутка. Я, последовав его примеру, устраиваюсь рядом, усиленно давя в себе неожиданно острый укол разочарования. Всего лишь безобидная шутка. Конечно, блять. Мы вновь сидим плечом к плечу перед огромными окнами, впитывая вид шумного города и бескрайнего звездного неба. Последнее время я невольно задумываюсь, что будет со мной спустя несколько лет. Где начну подрабатывать, сколько ночных смен и прочее. Мыслей о колледже не возникало. Мама не потянет. И я давно уже, на самом-то деле принял, что выбора особого у меня, по большому счёту, нет. И смирился. Но, сейчас атмосфера такая, словно передо мной открыты все двери. Вот так, сидя в полной темноте у огромного искрящегося ночным светом окна, просыпается чувство, что весь город у твоих ног. Ощущение, что все только начинается. И мои возможности безграничны. И его. Будто мы стоим в начале чего-то грандиозного. И каждый сам волен выбирать свой путь в жизни, а не следовать финансовым возможностям или чужим стереотипам. Я сам не ожидал, что скажу такое. Честно. — Пойдёшь по семейным стопам? — Что? — мажорчик медленно поворачивается. Ебать, ну, просто вовремя мой непослушный язык решил побазарить. — Сегодня в кабинете… Я услышал кое-что, что меня не касалось… — Ты про работенку братца? — усмешка. Киваю. — Нет, — говорит слишком просто, — я терпеть не могу. Ни его работу, ни его. — Почему? Мои любопытные глаза встречаются с чёрными провалами и я понимаю, что должен был заткнуться после первого вопроса, сделать вид, что ему послышалось и не совать свой ебаный нос куда не следует. — Потому что я не стану, — проникновенно смотрит, — сажать чужих отцов ради денег. Или, убивать…Отвратительно. Я понимающие опускаю голову. — Говоришь так, словно помимо денег бывают причины для этого. — Бывают случаи. Когда ты способен на убийство. Действительно способен, — голос внезапно погрубел, — ради чего-то действительно значимого… Поворачиваюсь к нему, натыкаясь на слишком серьёзное лицо. — …Кого-то. Я нервно кашлянул, пытаясь завуалировать нарастающее смущение. Не смотри…так. Мгновенно отворачиваюсь, пытаясь вернуть разговор в нужное русло: — А вдруг это была мечта всей жизни твоего брата? — Чего? Миллионеров кромсать? — Ну... Типа, да... — Тогда дебильная мечта. — от такой улыбки даже у меня горчит в горле. Очень личный момент. Я не привык лезть не в своё дело, а потому мне бы уткнуться носом в колени и сидеть молча. Но, вдруг во мне вырастает непреодолимое желание, просто для того, чтобы избавить от этой гнетущей атмосферы...сделать кое что. Это тайна. В общем-то, да. Даже однояйцевые не знают. Набираю в лёгкие побольше воздуха и, собравшись с духом, выдаю: — Не самая дебильная, поверь. Я мечтал в детстве, что когда вырасту, стану канатоходцем. Буду в цирке работать там и пр... Однако, меня бессовестно прерывает сдержанное гиенистое хихиканье. — Кем, блять? — Хэ опускает голову вниз, изо всех сил давя улыбку, — да ты же своими шипами все веревки проткнешь нахуй. Я обиженно надуваюсь. Не, ну че за хер. Я тут ему душу разложил, а он… Чтож, инициатива наказуема. — Эй, ладно тебе, лапулька. Я же пошутил. — Пошёл нахер, твою мать, — флегматично отстукиваю по паркету незамысловатый мотив, — я уверен, что даже моя детская мечта не такая дебильная, как твоя настоящая. — Ты хочешь узнать о чем я мечтаю? — Да мне похую. Упорно смотрю в окно, в темноте не сразу замечая руку, крадущуюся к моему вороту. — Очень даже зря. Это касается тебя. Я вопросительного сдвинул брови. — Каким образом? — Напрямую. От неожиданного прикосновения холодных пальцев к чересчур горячей коже, инстинктивно дергаюсь назад. Хэ с двойной настойчивостью тянет за футболку к себе, вперившись прямо в глаза. Я не в силах отвести взгляд. Как у него, сука, получается одним движением возвращать любые диалоги в это русло?! Его губы тянутся к моим, но, не коснувшись, растягиваются в акульей улыбке и исчезают в районе шеи. Шепот, доносящийся оттуда, щекочет кожу: — Так вот, — жарко выдыхает, — сейчас я мечтаю о дне…— с нажимом ведёт носом по ключице. Чувствую, как под ребрами учащается пульс. Я знаю, что он творит со мной. И это мне нихуя не нравится. Рядом с ним я теряю голову и тот всплеск эмоций тогда, под дождём, был на грани. Я уже вижу, как моё целомудрие спокойно и обречённо собирает чемоданчики. — …когда сотворю с тобой такое... И сердце замирает где-то в горле. «Какое?» — очень хочется спросить. А ещё лучше — узнать на практике. Я весь напряжен до предела. Снова делаешь это со мной. Я не хочу. Остановись. В голове глухая пустота ожидания. Что-то вроде затишья перед грозой. И не быстрой, проливающей мягкие дождевые капли, а той, что пробивает острой влагой и искрит белыми молниями по имени Хэ Тянь. Ни у кого в рюкзаке не завалялся случайно громоотвод? — ...что по этическим соображениям, — резко выныривает из-за шеи и зависает в паре сантимеров от меня. Проходят бесконечные секунды, больше ощущающиеся как часы. Ловлю губами его дыхание. Впитываю его запах. Я не знаю точно, как это описать, но похоже на…грех. Хэ Тянь источает аромат греха. Жесткий резкий шепот сквозь зубы, врезавшийся в ухо, вышвыривает из размышлений: — ...не вошло бы даже в Камасутру. И мир меркнет, сливаясь буйными красками лишь в одну точку. Самую нижнюю. А в следующую секунду я срываюсь с пола, оттолкнув Тяня. Потому что ещё чуть-чуть и я бы мог окончательно спалиться перед ним. И не простил бы себе такого. Мы уже трижды поджигали фитиль, который я упорно гасил носком поношеных кед, с особой силой вдавливая в пол. Но, в этот раз искра старательно вспыхивает вновь, не обращая внимания на мои жалкие потуги. И если продолжится в том же духе, боюсь, грандиозного взрыва не избежать. — Да ты шу-утишь,— Хэ медленно поднимается с пола, закатив глаза, — Рыжий, сколько можно? — Сколько нужно, столько и можно, — нервно бросаю, стараясь заглушить трепыхающее сердце. — К чему ломать комедию? — Не понимаю, о чём ты. Мажорчик кошачьей походкой плывет ко мне. — Ты обманываешь нас обоих, — голодные глаза недобро поблескивают в ночном полумраке, — Снова и снова. Не надоело? Надоело. Не представляешь, насколько. — Хэ. Закрыли тему. Я домой. Мгновение — и сильная рука стискивает до хруста моё запястье, дергая назад. Я изо всех сил толкаю его, но вместо этого отталкиваюсь сам и по инерции врезаюсь поясницей в барную стойку. Блять. Несдвигаемый, словно гвоздями прибитый. — Ты никуда не пойдёшь. Из глубин в ответ на такой тон снова прорывается яростная жажда к сопротивлению. — Это с хуя ли?! — с вызовом смотрю, задрав подбородок. Почему все наши стычки в конце-то концов заканчиваются одинаково? Неужели нельзя дать мне спокойно свалить хоть один ёбаный раз?! — Потому что, — придвигается, угрожающе нависая, — ты не уйдёшь, пока я не услышу правду. От напряжения даже челюсть сводит. Неизбежно. Что-то, что неизбежно. И снова в голове некстати вспыхивают слова Хэ в той подворотне, эхом отдававшиеся у меня в ушах ещё не один час. «…всё равно…» Он поджигает ебаный фитиль в четвёртый раз. А я тушу, тушу. Чёрт! — Да что, по-твоему, ты должен услышать? — Ты знаешь, что. — В душе не ебу. — Ты хочешь меня. — Не хочу. — Врёшь. — Вру. Блять. —...Что? Секунда звенящей тишины, в которую я ловлю на себе голодный взгляд огромных зрачков. — Ничего. И случается долгожданный взрыв. Мы дергаемся друг к другу одновременно, буквально врезаясь телами. Словно две собаки, которые были прикованы к противоположным домам и наконец разорвали цепи. Поцелуй сразу жадный и горячий, прерываемый судорожными вдохами. Меня и в самом деле кроет. Но, больше не от похоти, а скорее от обжигающих чувств, с которыми заебался бороться. Они спалили все внутри и теперь их цель — спалить снаружи. Пожалуйста, хватит. Даже если это не взаимно, и я тогда не знаю, для чего ты это делаешь, но даже если так, мы можем потом просто забыть. Ты можешь забыть. А я опять спишу все на пубертат. Ты ничего мне не должен. Только, умоляю, не пойми того, что, к сожалению, итак чересчур очевидно. Только не пойми. Он резко хватает меня под коленные чашечки и я инстинктивно обвиваю ногами его спину, зацепившись за шею. С громким ударом приземляюсь на барную стойку, чувствуя, как мажорчик устраивается между моих разведённых ног. Его оголтелый стояк ощущается даже через джинсы. Я должен бы стопарнуть, въебать уже и свалить. Но, тело не слышит визг умирающего рассудка, делая своё. Хэ мгновенно впивается губами в шею, затягивая кожу, а мои руки тем временем хватаются за края чёрной футболки и нетерпеливо тянут вверх, оголяя охуенное тело. Все происходит слишком быстро, настолько что нет времени на разговоры, на лишние телодвижения. Даже на мысли, блять. И это не животная похоть. Это что-то, что не описать словами. Таких слов ведь просто не существует. Какое-то неземное притяжение, стремящееся слить нас воедино физически, и этим самым вогнать в психологическую ловушку. Общее дыхание обгоняет пульс. Он на секунду отрывается от моих губ чтобы одним резким голодным движением сорвать с меня футболку. Но, это как наркотик. Целой секунды слишком много, и потому я тут же хватаю Хэ за затылок и впиваюсь обратно, возобновляя дичайший поцелуй. Просто не могу больше себя контролировать. Все нетерпеливо, рвано. И без намека на пошлость, как в дешевой порнухе. Без этих медленных лесбийских ласк, которые поднимают хуи девятиклассников одним только своим видом. Продолжая интенсивно впиваться губами в его губы, ловлю фоновую ускользающую мысль. Я говорил, что терпеть не могу геев. Да, не могу. И подобного рода вещи, происходящие между парнями, должны быть мне отвратительны. Только, с ним не работает. Все напротив как-то просто и правильно. До смешного объяснимо, словно когда-нибудь я буду в полной мере осознавать, что я делаю, зачем и почему. Словно так и надо. И по-другому быть не могло в принципе. Мы беспорядочно водим руками, тактильно изучая друг друга, неосознанно царапая короткими ногтями, словно разжигая огонь этими прикосновениями. Почти высекая искры. И все на свете не важно, потому что есть он. Не только тело, глаза и смазливая мордашка, а он весь. Целиком. Со своими собственническими замашками, бескомпромиссными условиями, подавляющими чужое мнение и прочим. А так же тем, что он показывает лишь здесь и сейчас. В порыве какой-то неконтролируемой страсти, нашего общего безумия. Того момента, когда ты отложишь на секунду маску последнего уебка, а я перестану, но лишь на мгновение, прикрывать набитое себе же клеймо пидораса титулом яростного гомофоба. Когда всё так…сумасшедше, горячо и необъяснимо сладко. Без смущения и прочей хуйни. Этого нет. Только мои чувства, скачущие зигзагом вокруг тебя, в надежде остаться незамеченными. Тянь спускается от моих губ к шее, затем от неё — к ключице. Тело пронзает боль от укуса, но эта боль — самая приятная из тех, что мне доводилось ощущать, ведь демонстрирует его безудержный кайф и нашу теперь общую зависимость. Несдержанно выдыхаю, сдавленно матерясь сквозь зубы. Доза крышесносных эмоций, запредельный пульс. И только с ним. Я за волосы отдираю его от себя, оттягивая назад и впиваюсь сразу зубами в открытую шею, зализывая место укуса. Мы поочередно перехватываем инициативу друг у друга, оставляя метки на плечах, руках, ключицах. Не прекращаем бороться за первенство, яростно сплетаясь языками и все никак не можем оторваться, уступить. Звон расстегнувшейся молнии на джинсах на секунду отрезвляет, а затем исчезает в расслабленном выдохе, как только его рука ложится на мой член. Хэ чуть приспускает мои штаны и достает его полностью. Решаюсь посмотреть вниз и тут же стыдливо задираю голову обратно, и зажмуриваюсь, сдавленно выдыхая. Блять.То, что я увидел внизу не идет в ногу ни даже с самыми развратными представлениями о пошлом. Чувствую, как его рука очень медленно ведёт от низа к верху. И меня просто рвет от этого. На мелкие куски, на атомы. Он останавливается, не дойдя до головки, вызывая неконтролируемый тихий полустон, за который мне тут же становится невьебически стыдно. Чуть приоткрываю глаза, мысленно приготовившись к глумливой мордашке. Только, Хэ совсем не улыбается. По прежнему голодные глаза жадно пожирают мое тело. Я бы обосрался от такого взгляда, будь это в другой ситуации. Но сейчас в голове набатом только одна действительно волнующая меня мысль, перекрывающая прочий ворох ненужных. Хочу. По позвоночнику пробегается волна предвкушения. До крови прикусываю губу, ожидая дальнейших действий. И ждать пришлось недолго. Тянь резко спускает домашние спортивки, высвобождая напряженный от прилива крови возбужденный орган, а после — берёт мой, соединяя их вместе. И тут же начинает интенсивное движение рукой. Я говорил, что без смущения, да. Но как это возможно, когда все до звёзд перед глазами, настолько…откровенно?! Да я сейчас сдохну нахуй! Стараясь скрыть в ночном полумраке своё пунцовое лицо, одной рукой притягиваю его за шею, бескомпромиссно врываясь языком в приоткрытые губы, а второй покрываю кисть Тяня, плотно сжимая. Всепоглощающие эмоции и чувства. Ненависть к своему блядскому влечению и желание, желание, желание. Сумбур такой, что хоть вешайся. Одновременно мне, словно психу, захотелось и кончить наконец, и въебать уроду в глаз, наплевав на всё и свалив со стояком. Потому, что, господи, что ты со мной делаешь? Как ты делаешь? Как?! И мы уже не пялимся друг другу в глаза, не оставляем засосы, а загнанно дышим, упершись лбами и смотря вниз, сосредоточившись на быстрых движениях. Единственный раз на моей памяти, когда ты не выебываешься в стремлении казаться лучше, а просто отдаешься своим желаниям, признав, что да, чёрт возьми, ты не Бог и тоже имеешь право на ошибку. А в том, что для тебя это именно ошибка, сомневаться не приходится. Спустя пару мгновений, мы одновременно достигаем разрядки и проливаемся друг на друга. Я тупо уставляюсь перед собой. Состояние такое, как после спринта. И в голове абсолютно ничего. Повисшее молчание не позволяет поднять глаза. Растерянное, будто только проснулся от наваждения. Но, я бы отдал что угодно, чтобы вновь в него окунуться. — Высоко…Даже на грудь попало. — Блять, заткнись…— ударяюсь об его лоб своим, краем уха уловив тихий смешок. Звуки проезжающих машин медленно увеличивают громкость, возвращая нас в реальность. Теперь я прочувствовал все это на себе. Впитал запах его квартиры. Его. Хэ медленно поднимает голову и мой лоб ползет по его переносице, щеке, подбородку. Вот оно. То запретное, которое так отвратительно было мне исходя из личных моральных устоев. Но, что мораль для человека, прилепившего шелуху от семечек к окну на жвачку? Пустой трёп. И люди сами вешают ярлыки на поступки, а мораль у всех разная. Моё подсознание можно сравнить с квалифицированным врачом, знающим своё дело, сидящим в кожаном кресле и проводящим диалог с моим телом, выступающим в лице левого больного. И вот, доктор полчаса распинается перед пациентом, объясняя, что у того диабет и сахар в любом виде запрещён категорически. А пациент послушал, кивнул, мол да, сука, я все понял, а потом пошёл и тут же нажрался шоколада. Да так, чтоб до отвала. И ведь знаешь, что будет плохо, очень плохо. Но, сейчас кайфуешь, пока можешь. Ты не должен был, но сделал. Именно это. Потому, что нельзя. Поэтому хочется. Тянь дьявольски улыбается, обнажая острые клыки. Медленно проводит языком, чуть прикусывая. Запретный плод сладок. — Пиздец, — сипло выдыхаю в ключицу. У этой ночи останется вкус греха.

***

Три дня спустя.

Устало разминаю шею перед входом в дом. Такое ленивое состояние, честное слово. Мой соулмейт-недоебок опять почти не спал. За прошедшие дни встретил его всего раз. Диалог вышел непродолжительный, зато информативный. Что-то по типу "какие-то дела, нет времени на сон" и бла бла бла. И, да. Мне-то поебать, чем он там занят. Пса хоронит или передергивает — без разницы. Было бы. Если б эта ебаная связь не давала знать о себе регулярно. Угадайте, блять, схуя ли у меня такое разбитое самочувствие? Гандон, мать его, хоть обо мне бы подумал. Нехотя вставляю ключ в скважину, прислоняясь лбом к двери. Сейчас...усну. В школе с того самого момента в квартире Тяня, все по-старому. Правда, нет самого Тяня. Да, а так все норм. Мажорчика не видно. А И с Чженси лишь бестолково переглядываются и пожимают плечами. Если вдаваться в размышления, то можно дойти до того, что уебок стесняется видеть меня после того, что было. Но, это уже совсем маразм. А о причинах его прогулов пусть печется математичка. Ну, или, кто там еще с его братцем спит на досуге. И мне похуй, да. Ну как же, сука, бесит! Два человека ебут мне мозги в этой жизни. Соулмейт и Хэ. Еле вырвался из его квартиры тогда. Я отчаянный трус, если честно. Как бы ни храбрился, один хуй — сыкло. И сбежал я тогда оттуда, пока Хэ был в душе. Поджав хвост. От подобных мыслей даже несмотря на адовую сонливость, внутри что-то рвётся. Стало быть, это моё терпение. Потому что, ну сколько можно?! Он— энергетический вампир, высасывает из меня все соки с каждой нашей встречей. А я даю. Даю их все, без остатка, позволяя вгрызаться клыками все глубже и глубже. В душу. В самую суть. И мне страшно говорить об этом. Я никогда в жизни ничего не боялся, но, наверное, стоит признать, что влечение к мажорчику стало моим самым жутким страхом. И, весь ужас в том, что я сам прекрасно знаю, что это не просто ебаное влечение. Это гораздо больше. Я чуть в штаны не наложил в ту ночь, когда это понял. Там, в спальне Тяня. Стряхивая брезгливо его пидорскую руку, обнимавшую чересчур по-хозяйски. Пиздец сюр. Уебок прав. Дело в слове. Дело, мать его, в слове. Потому что чувства не освобождают от моральной оценки. А вся поебень, происходящая между нами целиком и полностью имеет право называться аморальной. Ты монстр, псих, ненормальный. Конченый отморозок. И меня вставляет с этого. Жёстко. Каждый раз. И после той ночи я ждал чего угодно. Чего угодно, блять, но только не того, что ты исчезнешь нахуй на три дня! Вдруг в такт моим мыслям, в квартире что-то рухнуло. Я напряженно замираю, плавно выныривая из полусонных дум и концентрирую внимание на двери. В груди медленно распространяется тревожное чувство. Чуть слышно делаю два последних оборота и приоткрываю дверь очень медленно, стараясь не вызвать скрип. Так же медленно закрываю. Осторожно кладу рюкзак на пол, а сам беззвучно шагаю внутрь. Стараюсь даже не дышать, ведь в доме подозрительно тихо и даже малейший звук, кажется, разорвет эту гнетущую тишину. И станет началом чего-то необратимого. Такое чувство, будто даже машины за окном притормозили в ожидании. Я, медленно переступая, судорожно ищу взглядом маму, что в кромешной темноте сделать практически невозможно. Выхожу из бесконечного коридора, потирая кулаки и готовясь в любой момент пустить их в ход. И застываю. В гостинной горит одинокий торшер, скудно освещающий маленькое пространство вокруг себя. Но, даже такого света будет достаточно, чтобы увидеть. Мама сидит на полу, прижавшись к стене и подогнув колени. Обе руки прижаты ко рту, а заплаканые, полные ужаса глаза, не моргая уставились на силуэт напротив. Мужчина в черной кожаной куртке сидит перед ней на корточках и что-то тихо говорит, пытаясь затронуть истерично подрагивающие плечи. Она изо всех сил мотает головой и вжимается в стену ещё сильнее, всхлипнув особенно громко. Какой-то мужик. Её рыдания, ударившие с новой силой. И тело работает быстрее мозга. – Отвали от неё, уёбок! – ору в порыве нечеловеческого гнева. Никогда не видел её такой. Эта женщина – образец стойкости и жизнелюбия. Довести её до истерики практически невозможно. А значит, тот гандон знатно постарался. Сам не понимаю, как оказываюсь рядом. Да это и не важно. Я просто сдираю его тело с пола одним рывком и кидаю в сторону. Мужчина прилетает в журнальный столик и не успевает поднять взгляд, как тут же получает от меня под дых коленом. Сгибается и кашляет. – Стой, Мо! Мамин истеричный возглас потерялся в звуке яростных ударов. И его кашель не утихает, а только увеличивается, переходя в сдавленный смех. Что смешного, сука?! Замахиваю руку для очередного удара, но она оказывается зажата в стальной хватке, а позже – вывернута до хруста. И вот я уже впечатан щекой в стену, а локоть выкручивает жгучей болью. Еле удерживаюсь, чтоб не закричать. Мама мгновенно подрывается с пола. – Ещё раз тут появишься, – низкий голос над ухом, – оформлю годовой абонемент в больницу. Да он вконец охуел? Так нагло из собственного дома меня гонят впервые. – Много на себя берёшь! – очень быстро разворачиваюсь, насрав на боль в руке и, схватив будильник с ближайшей полки, бью в голову. И , естественно, попадаю. Только он, похоже, вообще не почувствовал удара. Даже не дёрнулся. Мама отдирает теперь уже от меня этого бугая и надрывно шепчет что-то про кровь, не переставая всхлипывать. Однако, он не сдвинулся ни на сантиметр. Её тонкие наманикюренные пальцы беспомощно проезжаются по перекатывающимся мышцам. – А ты мелкий, совсем берега попутал? – подозрительно знакомые янтарные глаза гневно блеснули. Он сильной хваткой вжимает мою шею в стену, мгновенно отнимая у меня кислород, выхватывая орудие возмездия, – Да я тебя сейчас этим же будильником ёбну. — Себе по башке ёбни, — из последних сил хриплю, набрав остатки воздуха, — надеюсь, не промахнешься. Мужик охреневающе дёргает глазом. Аура сгущается. И ровно за секунду до того, как металлическому будильнику с хрустом сломаться о нос одного рыжего имбецила, звучит надрывный всхлип, который раскаленным клинком надолго вырежется в моей памяти... — Шань, Кианг пожалуйста! ...И заставит руку, крепко сдавившую мою шею, спазмотично разжаться.