Аквариум

Pov Хэ Тянь Вышел из душа я минут пять назад. А сейчас стою в ванной перед зеркалом, всеми силами давя радостную мину. Я не должен так опрометчиво показывать свои эмоции. Даже после того, что случилось, Хэ Тянь остаётся Хэ Тянем. И вообще, это рыжему обмудку повезло, что ему перепал такой лакомый кусочек в виде поджарого брюнета. Спустя ещё одну бесконечную минуту перед зеркалом, мне всё же удается придать себе расслабленный вид и я решаю, что теперь можно выходить. Из гостиной внезапно доносится хлопок. Судя по звуку, он что-то уронил. Ну, либо вымещает злость на меня и мои проделки на технике, искренне считая, что я от этого хоть чуточку расстроюсь. Какой, мать его, заебатый пацан... Моя рука не достает три сантиметра до двери, как я замечаю, что губы снова тянутся в разные стороны, воплощая этим движением радостно-маньячный оскал. Мчусь обратно к зеркалу, исправлять это дебильное недоразумение. И так еще три раза. Просто не могу ничего с собой поделать. Это как новый уровень эйфории, который не можешь никак сбавить хоть чуть-чуть, ведь в голову бескомпромиссно лезут ещё свежие горячие воспоминания. Странно будет объяснять, наверняка ещё смущённому рыжику, что Хэ-младший, не успев оправиться от предыдущего оргазма, снова бодрячком. Это ему не понравится. Поэтому не стоит пока вспоминать, ведь я, впервые на своей памяти, задумал действовать осторожно. Не спугнуть, так сказать. Ага. Конечно, блять. Именно поэтому, появившись из ванны с полотенцем на бедрах, первое что я говорю, это: – Рыжик, я думаю, твоя рука соскучилась по моему ч... Потерянно затыкаюсь. Его нет. И сразу после того, как я, скрипя зубами, осознаю, что именно это был за хлопок, который я слышал в ванной, мои ноги снова несут меня к мини-бару. Я не собираюсь его догонять. В принципе, мог бы поехать после в его дом, ибо куда ему ещё идти, а затем — дать откровенной пизды. Но мне впервые за столько времени стал интересен человек, его логика поступков. А потому — я должен затариться терпением. Будем брать оптовый набор, так сказать, а по сему, вместо одной – подцепляю сразу две бутылки. Да, бухло у дяди Яна элитное, конечно и обычно такое между собой не сочетают, наслаждаясь вкусом каждого напитка по очереди. Хотя, какая разница, в какой последовательности пить, если в желудке всё и так смешается? И, как подтверждение последним мыслям, открываю обе и по очереди отпиваю. Не вкусно и не противно. Никак. С Рыжим и его личными заёбами, провоцирующими меня на новые более и более изощренные идеи умертвления упрямых подростков, принятие алкоголя стало чем-то вроде лекарства. Просто потому что нужно, иначе будет совсем хуёво. Так и до алкоголизма можно... Отхожу от мини-бара и грохаюсь на пол у окна. Того самого, у которого свершилось будоражащее бесстыдство час, или два, назад. Курю, естественно. Оказывается, если мешать табак с выпивкой, получается очень даже недурно. Но, только для тех, кто делал это хотя бы десять раз. Величина моего опыта – сотня. Город. Живой, потрясающий. Машинам нет конца и я периодически залипаю на траектории их движения. Ничего особенного, люди едут как им угодно, куда им угодно. Но, если газануть слишком быстро, столкнешься на повороте с иномаркой. Впечатаешься лобовухой и не факт ещё, что выживешь. Так же и со мной. Что, выживу? Не факт... Настроение снова убито в кал. Как до его прихода. Поверить не могу. Как я мог так обмануться? Решил, что если передернули на пару, то Рыжий перестал быть Рыжим? Что он вдруг решил принять это...что там у нас? Сейчас поздняя осень, а потому – несмотря на то, что на часах доползает 5:46, за окном по-прежнему темень. Не считая городской суматохи. А в небе непроглядная чернь. И моё душевное состояние сродни ей. Такое-же мрачное, не пропускающее свет, полотно, застелило разум. В голове пена из ничего. А под ней – нескончаемая рефлексия и кипучая злость. Но, в этот раз, только на него. Вот ведь сука упертая. Звонок в дверь плавно разгоняет смурные мысли. Я заёбанно закатываю глаза, спокойно умоляя Всевышнего о шансе выжить после предстоящей стычки. Копя побольше яда, дабы выплеснуть его в чужую рожу, обреченно поднимаюсь, подхватив обе бутылки и поставив на барную стойку, не забыв в очередной раз потушить об неё сигарету. Неторопливо оттягиваю момент перед тем, как открыть ставшую чересчур тяжелой дверь. На сей раз это точно не Шань.

***

В машине Чэна, как ни странно, не пахнет сигаретами. Почему? Потому, что их не любит девушка, чей запах здесь витает вместо табака. Какие-то сладкие духи. Но, при том, сдержанные и не вызывающие желания прочихаться. Такие, как надо. Прямо будто под Цай Мэй подгоняли. Сам здесь не курит и другим не дает. Говнюк. Скулу до сих пор саднит от внушительного удара с правой, а брат едет с невозмутимой миной, словно это не он минут десять назад чуть-ли не за ухо приволок меня в свою тачку. Меня бесит всё, потому как этот уёбок опять везёт меня по известному адресу против моей воли. Батя, наверняка, махнёт рукой в приветственном жесте и, не снимая извечного покерфейса, наскоро сообщит, что ему от меня надо. А затем контрольное: "рад был свидеться, сынок", и попытка погладить меня по голове, в очередной раз безуспешная. А, ну да. И тысячное напоминание про Калифорнию, которое я, по обыкновению, пропущу мимо ушей. Всю эту пиздаболию дополняет ещё и моя невъебенная злость на Рыжего. Да он просто в край охуел. Можно подумать, я его заставил! Нет, я, конечно, сначала пусть и напирал, но потом-то! Потом! Как ты, пиздюк недоношенный, объяснишь, к примеру, засос на моей шее, а?! Аллергия, блять? Или, может быть, укус?! Единственное, о чём я сейчас способен в принципе думать – как побольнее втащить Шаню при встрече. Но, однако, поведение Чэна как-то настораживает. И это заставляет меня отвлечься от гневных мыслей и скосить взгляд на старшего. Несмотря на ощутимую тяжелую ауру, свидетельствующую, как правило, о том, что брат раздражен до предела, он словно бы мнётся. Даже сквозь философские думы я слышал, как он не раз пытался уже нарушить гнетущую тишину, особенно громко вдыхая, но тут же отворачивался в окно. А ещё движения. Чересчур скованные. Странно, это настолько на него не похоже, что я сомневаюсь уже, с ним ли я еду в машине. Обычно он настолько привык чувствовать себя королём положения, что чуть ли ноги на уши не закидывает. Конечно, сейчас они чутка заняты, но это не единственный опознавательный признак его нервозности. Стучит пальцами по рулю, разминает шею. Пазлы окончательно мешаются, когда, порывшись рукой в бардачке, он достаёт пакетик с помидором на этикетке. – Хочешь? Я брезгливо передёргиваюсь. Напиток, более гадкий по вкусу, чем этот, ещё просто не изобрели. И ты об этом знаешь. В этой машине произошло множество всякой хуёвины, от вида которой не стошнило бы только, разве что, Шаня. Хотя, и с этим ещё можно поспорить... Словом, случалось здесь всякое, начиная со зверских пыток, до столь же зверских сношений моего братца с его пассией. В последнем я отчего-то уверен на все сто. И, в довершение общей картины местной обстановки, на подставке рядом неоткрытый томатный сок. Никогда не любил эту дрянь, но... Эта жидкая хрень ассоциируется у меня только с одним человеком. Тем, кто на самом-то деле её даже не пробовал. / Около шести лет назад / Сегодня утром в столовке подрался с двенадцатилетним пацаном. Этот тюфяк старше аж на год, а бьет как девчонка. Я сломал ему нос, кажется. И, нет, моих родителей не вызвали в школу. Действительно, они что, самоубийцы? Но, надо сказать, чрезмерная самонадеянность подкинула мне проблем. И сейчас я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться на унизительный крик, потому как ситуация к этому очень даже располагает. Я возвращался с занятий по метанию ножей, на которые хожу систематически каждую пятницу вот уже целый год. Дурацкая идея, пришедшая в голову дяде Яну. "Ребенок должен развиваться всесторонне" – так он сказал. Сперва это мне не нравилось, но после интенсивной головомойки брата по поводу необходимости развития меткости, я согласился. Только вот инвентарь, к сожалению, выдавали прямо на уроках. А как бы он сейчас пригодился... Меня прижимает к стене высоченный бугай. А эта закомплексованная мелочь с разбитым носом, стоит позади своего "защитника" в лице непосредственно близкого родственника. Этот идиот привёл на разборки старшего. А я... А что я? Думать раньше надо было, придурок. И теперь эта глыба возвышается надо мной сантиметров на тридцать. Вдруг небо рассекает свист и парень напротив призывно машет кому-то вдаль. Передо мной появляются ещё два парня, у одного в руках бита. – А вы знаете, – сипло, ничтожно, – что избиение несвершеннолетних это статья? Один из говнюков сдавленно хихикнул, а тот, с битой, с готовностью стукнул её об руку. – Ну, ты же покалечил моего брата. Я думаю, всяких мелких уродцев надо учить. И это один из тех немногих моментов, когда я зассал. Реально зассал. Три высоченных парня и мелкий, ни на что не способный, я. А если бы я был сильным, как Чэн, этого бы не произошло. Сердце проваливается в пятки, когда один из них хватает меня за ворот толстовки и тянет вверх. Держать лицо становится очень трудно, ведь страх быть избитым сковывает мышцы. Они что, серьезно... Визг тормозов неподалёку обрывает мой пульс. И запускает ещё быстрее. А я тем временем позволяю себе облегченный выдох. Всех трёх парней с их прихвостнем-недороском со сломаным хрюльником будто сметает с дороги, и в поле зрения появляется знакомое лицо. Родное. Сильные руки сгребают в охапку и тащат в чёрную машину. Меня до сих пор потряхивает, но я всё равно стараюсь не подавать виду. Даже перед ним. Хотя, страшно было капец как. Брат плюхает меня на переднее сидение и опирается рукой в спинку. Сейчас он очень похож на зверя, который вот-вот яростно зарычит, однако, впротивовес подобным мыслям, говорит на удивление тихо, сдержанно. Почти шёпотом. – Тянь. Могу я тебя попросить? Не успев очухаться, зашуганно поднимаю огромные серые глаза и запоздало киваю. Чэн доверительно наклоняется ближе, вперившись прямо в лицо. – Зажми уши руками, хорошо? И зажмурься крепко-крепко. Ты понял? В абсолютном ступоре смотрю перед собой, не в силах поверить, что всё уже позади. Я стану таким же как ты. И тебе не придётся больше защищать меня. А пока этого не случилось, всё, что мне остаётся, это... – Тянь? – Да... – Только, ни в коем случае не убирай руки, – берёт мои ладони и с силой придавливает к ушам, словно стараясь приклееть на невидимый клей, – И глаза. Не открывай, что бы ни случилось. Усёк? Снова киваю. На этот раз очень медленно, обмозговывая услышанное. Усёк. // Сейчас, спустя столько лет, ни для кого уже не секрет, что стало с теми чуваками. Он отпиздил их, разумеется. Даже через ладони были слышны глухие удары, вперемешку с матом. И нескончаемые стоны боли, повергшие меня в ужас. Тогда я начал понемногу осознавать, что процент чудовищности в человеке передаётся, очевидно, по наследству. И мне бы считать его монстром, да. Но, до сих пор меня мучает вопрос. Как? Когда? Я же не говорил, куда пойду...Как нашёл?! Видимо, эту тайну пиздюк унесет с собой в могилу. Он учился в старшей школе в то время и не было никаких навороченых примочек, связей и прочего. Чутьё у него, что ли, но... Он ведь искал меня. Сам. Когда-то, когда мы ещё были братьями... "...Чэн, это что, кровь?" "Где?" "На руке..." Горько усмехаюсь, потирая ушибленную скулу. Незаметно кошусь на брата. Актёр хуев. Пиздит как дышит. С того самого случая, и по сей день. "...Тянь, какой бред... В томатном соке испачкался. Не заметил просто..." "А где ты взял..." – ...томатный сок? Сам не замечаю, как оканчиваю мысль вслух. За долю секунды я уже успеваю проклясть свою дебильную способность порой видеть в простых вещах, совершенно к моим воспоминаниям не относящихся, что-то им до боли свойственное. Как этот вышеупомянутый предмет. – Что? – строго, не отрываясь от дороги. – Томатный сок, говорю. Откуда? – смиренно выдыхаю. Я мог бы сделать вид, что ему послышалось, только надо было раньше. И шанс благополучно проёбан. "Те трое одолжили. Его у них и так много...Было." Чэн поворачивается, краем глаза отмечая, как я потянул руку в сторону нераскрытой банки. Обводит меня нечитаемым взглядом. – Купил... Непрошенное разочарование крадется в голову. Ну, естественно. Что за бред. Конечно, ты не... – ...у тех трёх парней. Шесть лет назад, помнишь? Глаза сами метнулись обратно к его лицу. – Ты говорил, одолжил, – губы непроизвольно растягиваются в сдержанной улыбке. – Да, – лукаво покосился на меня, и тут же, обратно на дорогу, – Точно.

***

Это место никогда не начнёт мне нравиться. Перед взором — огромное высоченное здание, вспарывающее небо заостренной стеклянной крышей. За все семнадцать лет я так и не смог его полюбить. Хотя, здесь прошло пол жизни. Мы стоим на парковке рядом с этим прозрачным небоскрёбом. Брат с хлопком закрывает дверь машины, а после – облокачивается на неё корпусом и изучающе смотрит на меня. Вдруг резко прикрывает глаза и шумно вдыхает. Вот опять. — Тянь, ты... — Господин просит вас немедленно подняться к нему. Он больше не может ждать. Внезапно возникшая девушка – его ассистентка, испуганно икнула, поймав на себе лютый взгляд Чэна. Он очень не любит, когда его прерывают. Я киваю ей, чтобы ушла побыстрее, а то мало-ли. Говорю одними губами, мол да, сука, скоро подойдём. Хотя, была б моя воля, съебал бы отсюда незамедлительно. Писклявая мелочь с низким хвостиком тут же испаряется. Брат разминает шею, возвращая себе деловое положение. И тут же пытается возобновить нагло приостановленный разговор. —Так вот... Но я, разумеется, пресекаю всякие попытки... —Хочешь спросить, где продается самоучитель для хороших братьев? Чёт опоздал. Лет так на десять. Он гневно выдыхает, глядя на меня самым уничтожающим взглядом. Я равнодушно пожимаю плечами. Нехотя отрываю зад от насиженного капота и, пиная немногочисленные банки, лениво перебираю ногами в известном направлении, демонстрируя этим своим поведением абсолютную несерьезность восприятия ситуации. Брат, лицезреющий подобное, как бы невзначай похрустывает кулаками. Вдарить хочется? Мне и самому, если честно, хочется. Дальше мы идем молча, пока не оказываемся у входа в высоченную многоэтажку. Он нервно подкуривает, заходя в холл, а я медленно плетусь следом, даже не пытаясь гадать, чё там у них стряслось на сей раз. Дергали меня все время по мелочам и чаще это пустой трёп по бизнесу, который мне навязывают вот уже шесть лет. Так что, в этот раз просто иду. Мы на нужном этаже. Передо мной идеальный, сука, порядком заебавший лакированный чёрный пол, поблескивающий от света. Синеватые стены в длинном коридоре имеют сизый оттенок. Это говорит о многом, если самое интересное из предложенного — цвет. Хотя, да, красивый. На него я мог бы пялиться долго. Не так долго, как на Шаня, но все таки. И тут у меня происходит нечто, чего я сам не мог ожидать ни в коем разе. Не стану объяснять французские корни слова "дежавю" , поскольку сомневаюсь, что его значение может быть кому-то неизвестно. Оно и происходит. Абсурд полный, но... Синий длинный коридор. Впереди стеклянная дверь. Сука... Да, будь во сне дверь вместо стены, было бы куда проще. Мы смогли бы открыть её и... Соулмейт наверняка с удовольствием почесал бы кулаки об мою рожу. А я с удовольствием почесал бы его рожу об эту дверь. Баш на баш. К тому же, пар давно не выпускал. А с Рыжей неженкой попробуй, выпусти. Хотя, в свете последних событий, и он сгодится. Просто чтоб знал, чей он. Просто чтоб пометки в виде синяков и ушибов не давали забыть. По другому себя метить он пока не даётся. Не считая последнего раза, когда мы... Брат чересчур быстро тушит сигарету об урну, расположенную справа от ненавистного кабинета, и вдруг, громко несдержанно выдохнув, разворачивается лицом ко мне и хватает за плечи. — Что у тебя с тем парнем? И мысли клубившиеся в голове густым радужным дымом, в один момент испаряются. Его вопрос звучит чересчур резко. А я, по ощущениям, глотаю кадык. Конвульсивно прикрываю глаза, не веря в услышанное. Ну, блять, почему сегодня?! Рыжему имбецилу не стоило приходить! Как чувствовал, мать его! Очень хочется вцепиться в шею напротив и зарычать так громко, чтобы лопнули стёкла. Ты не должен был узнать! Какого хуя, мать твою?! Во рту резко пересыхает. Пару раз рефлекторно провожу по нёбу. Найдя в себе силы разомкнуть губы, выдаю, стараясь придать голосу насмешливый оттенок: — С каким парнем? — Не придуривайся, — Чэн придвигается и нависает грозной скалой, — с рыжим. Я попытался состроить невинно-удивлённое лицо. Хотя, от услышанного уже подкашиваются ноги, порядком мешающие строить из себя гениального актёра. — У меня что-то с рыжим парнем, — говорю намеренно медленно, пытаясь продемонстрировать Чэну всю абсурдность его догадок. А на деле, лишь подтверждаю для себя их абсолютную правдивость. Ему нельзя. Никому нельзя. Ни один человек не дожен знать об этом. Тем более, если он носит фамилию Хэ. —Да. У тебя. Что? Его упорство раздражает до предела. Но, несмотря на это, моя наигранная непринуждённость делает своё. Его бесит тоже. — Тебе лучше знать. Ты же у нас эксперт в любовных делах. Но, одно только, не волнуйся. Такого как у тебя с Цай Мэй у меня и в мыслях не было. Хотя...Вобще-то, было. — Ты спрашивал о нём... — Я спрашивал не о нём. — Я видел его у твоего дома сегодня. — Ну, поздравляю, у окулистов хлеб отнимаешь, со зрением в норме. Это всё?— за язвительным тоном лучше удаётся скрыть растущую нервозность. Мы переходим на громкий шепот. — Он уже второй раз в твоём районе! — Пацан не может гулять по городу больше раза?!— парирую я. — У него был засос. — Это не мой. Неожиданная тишина сама заткнула диалог. — А я этого, — глаза Чэна пронзительно сверкнули в полумраке, — и не говорил... Мысленно я уже ответил себе грандиозную оплеуху. Видимо, если мало спать, тупить начинаешь сильнее. И, сука, палюсь я капец как! — Чэн, иди в сраку. Я вытягиваю руку, уже приготовившись съехать с неудобной темы путём поднятия другой неудобной темы. Но уже не с ним. А с тем, кто сидит за дверью. Но, моя конечность самым наглым образом останавливается. Говнюк схватил за локоть. — Тянь, — вкрадчиво, — ты делаешь подобное с парнем, — непривычно обеспокоенно, — это ненормально. Пошёл ты. — Чэн, — передразниваю на манер, — вы с Мэй все время ебётесь. Это не нормально. — Ты что, — нервно оглядывается, затем наклоняясь так, чтоб было слышно только мне, — ты гей? Ой да, блять, в шесть утра так много народу. — А ты нимфоман? — равнодушно отвечаю. Отталкиваю брата, открывая не без скрипа чёрную стеклянную дверь. Мы появляется внутри и напряжения становится в разы больше. Он работает даже ночью. Нет, не так. Он работает в основном ночью. И поэтому с раннего утра уже здесь. Подпольные организации активны в это время. И твори, сука, что хочешь. Как сын главы и, по сути, "счастливый" наследник бизнеса, я не должен так говорить. Но, мне действительно омерзительно от одного лишь осознания того, что грандиозный бизнес дяди Яна осквернён отцовским вмешательством. Вообще, это просто что-то. Если не вдаваться в подробности всей этой мясорубки, выглядит как простая компания, что-то производящая и продающая. Одна из великих, несомненно, правда, изнутри гнилая. Но у меня нет времени терзаться обо всей этой фигне. Вместо этого я прожигаю гневным взглядом затылок Чэна, прикусившего язык ещё на входе, а сейчас — уютно расположившегося в кресле неподалеку от отца. Кабинет его, в отличие от остального здания, в абсолютной белизне. Не похож на обитель хладнокровного убийцы. И сделано это специально. На белоснежном столе такой же белоснежный ноутбук. Поблескивающий кафельный пол сливается с белыми стенами, а позади стола — окно от пола до потолка, открывающее вид на весь город. Как это место режет глаза днём. Настолько светло, мне кажется, только в раю. Хотя, даже там, навряд ли. И охрана, стоящая по бокам от его стола так же одета в белую форму. А я тут, собственно, для чего? Разбавить чернотой буйство разнообразия? Уж лучше красным. Как вариант, потянет? — Сынок, — дежурным тоном. — Я рад тебя видеть. Я напряженно перевожу взгляд на отца. А как же. — Не взаимно, — ничуть не мешкая выдаю. Не могу говорить иначе. Суббординацию я никогда с ним не соблюдал, так нехуй и начинать. Как бы не хотел я казаться равнодушным, в груди сидит чувство, словно кино идет само по себе, а я пришёл на фильм посередине. И вот когда главному герою подставляют пистолет к виску, я решаю узнать у брата, сидящего в соседнем кресле с попкорном, как всё до этого дошло. И сейчас этот мудень крайне неразговорчив. — Как невежливо, — отец достаёт красивый огранённый клинок из стола и, почесав им скулу, удобнее располагается в кресле. Ну, точно. Больной ублюдок. — С какой стати мне быть вежливым с тобой? Чэн предостерегающе смотрит на меня, но я, словно бы не замечая, расслабленно наваливаюсь на стену, сложив руки. — Ну ладно хоть, не со мной, — игриво крутит нож между пальцев, — в школе. Поговаривают, ты материшься. — Пиздят. Брат чуть слышно фыркает. Отец тем временем, резко замирает, зажав рукоять в руке. Это подарочный нож, насколько я знаю. Кто-то подарил его отцу давным давно. Но, бережёт словно семейную реликвию. Как привычка — постоянно держать его в руке. Даже на совещания вместе с ним ходит. И, в связи с этим, появилась даже особая кличка в его кругах. — Я не ослышался? — ласково-угрожающе. — Ты что, в уши долбишься? Если нет, то со слухом, стало быть, в норме. Один из охранников плотнее сжал губы, чтобы не выказать рвущийся наружу смешок. Никогда не думал, что звук отцовского лезвия, с треском входящего в деревянную поверхность стола, будет доставлять такое удовольствие. Я бы даже замурчал как кот, если умел бы. Он резко поднимается и ядовитая полу-улыбочка сползает с его худого лица. Обходит стол, явив миру абсолютно белый, как и этот ебучий кабинет, костюм. Он белоснежный весь, начиная от наручных часов, стоящих, наверное, дороже чем соседний ресторан, заканчивая лакированными туфлями с такой же белоснежной шнуровкой. И только чуть- загорелая кожа и смолистые волосы хоть как-то выделяют его силуэт в этом квадратном сугробе. По другому и не скажешь. Под пиджаком от напряжения перекатываются стальные мышцы. Он "плывёт" в мою сторону, не сводя изучающего взгляда. Стук шагов отсчитывает последние секунды моей жизни. Вопреки моим ожиданиям, вместо звонкого подзатыльника, его рука одаривает меня щедрым дружеским хлопком по плечу. Но, в нём — ни капли искренности. Лишь фальшь и словно бы, невысказанная злость. Он разворачивается и так же плавно движется к своему излюбленному месту, попутно выдирая клинок из стола и начиная вновь его крутить. А я в ступоре замираю, глядя на подобравшегося Чэна. . И тут случается пиздец. — Чэн рассказал мне о том парне. Душа дважды успевает пробежать марафон до пяток и обратно, в то время как я, всеми силами борясь с желанием воткнуть батин клинок брату в горло, сжимаю кулаки до побеления. Но, стою на месте в напряженном ожидании. Что ты ещё скажешь, сука? — Ему нельзя здесь оставаться, а потому, мы переправим его за океан...— до смертельного буднично. Внутри всё мгновенно сжимается в тугую пружину. Ты говоришь об этом вот так вот запросто? Словно человек — вещь и можно распоряжаться ей как угодно, совершенно не думая о чувствах и прочем. Я хочу возразить, я хочу наорать на него, хочу вцепиться в глотку и разодрать ее нахуй. Сегодня, идя в этот кабинет я и понятия не имел, что здесь отберут то, в чем я без задних ног нуждаюсь. И ведь это правда. Горькая, но правда. В том, что он мне нужен. Нужен, блять, сильно и не видеть его — словно ослепнуть вовсе. Воздух без него — отравлен, как и воздух с ним, но — по-другому. От этой отравы я ловлю невероятный кайф. И дышать просто рядом с ним одним кислородом для меня — уже сущее наслаждение. — ...как можно скорее, — отец тем временем холодно продолжает.— Там ему будет лучше. Ничего криминального, придумаем банальную отмазку, заплатим его семье побольше денег, всё как полагается. Он переедет в более комфортные уловия, — продолжает ровным деловым тоном, — по собственному желанию. Я сам не замечаю, как делаю тяжёлый шаг в его сторону. Охрана отзеркаливает моё движение. И че вы сделаете? Отшлепаете меня? Я вас умоляю. Чэн кидает грозный взгляд на батиных шестерок и те, трусливо переглянувшись, возвращаются в исходные положения неподвижных статуй. Я бы мог злорадственно выкинуть средний палец, или сделать нечто более полоумное. Но сейчас я не способен на ехидство. Мне не до этого, ведь во мне — ураган, цунами. Прочие стихийные бедствия, способные, наверняка разнести к херам этот ублюдский кабинет. Как смеешь ты распоряжаться чужими жизнями вот так? Кто он тебе, чтобы вести себя с ним подобным образом? Кто он мне... Пытаясь заглушить последнюю мысль в голове, нервно выплевываю: — И с чего это он должен? — Из-за тебя. Постепенно начинаю закипать. Решения моего отца, как правило, обжалованию не подлежат и всегда однозначны. Поэтому, тут нужно действовать рационально. И вот я, человек, до недавнего времени не видевший никакого выхода, ищу теперь тот самый выход. Рыжий придурок ещё никуда не уехал, а я уже представляю, как привязываю его к дивану у себя дома, разрывая в клочья билеты на самолёт. — В каком смысле? — Ты можешь проболтаться. А если он будет вдали от тебя, этого не случится. Комната пропиталась дорогими отцовскими сигаретами. Чэн, очевидно, на нервяке скурил уже вторую. — Я похож на болтуна? — Ты должен хранить семейный секрет в тайне, — отец, словно бы не заметив моего возражения, прожигает холодным полу-равнодушным взглядом, медленно выпуская дым в потолок. — В этом нет необходимости. — Как понимать? — Он знает. Я не знаю, нафига это ляпнул. От безысходности. Последняя зацепка, которая могла бы оставить Шаня здесь. Но, ляпнул, надо сказать, очень зря. Брат поперхнулся дымом и охуевше посмотрел на меня. В его глазах пиздец полный. Неописуемая ярость, безграничное удивление и...что-то ещё. Лицо отца в момент меняется, становясь каким-то мягким. Почти дружелюбным. И от этого даже у меня пробегают мурашки. — О, — осторожно шепчет, растягивая губы в ласковом оскале, постепенно слезая со стола, — тогда всё намного проще. Чэн по прежнему таращится на меня, держа в руках тлеющую сигарету. Отец тем временем кошачьей походкой направляется к телефону, задумчиво ведя лезвием по шее, чуть отклоняя голову вправо. Медленно подносит аппарат к уху. Открывает рот и говорит что-то... До меня не сразу доходит, что именно я услышал. А после — меня дёргает словно током и прошибает холодный пот. И я в момент понимаю, что означал этот Чэновский взгляд секунду назад. Звучат самые страшные три цифры в моей жизни. — Код один один шесть. Вызывай группу. Вся вселенная рушится по щелчку. В один миг. И сердце уже не ебашит, как ненормальное. У меня инфаркт. Вот так вот запросто. Всегда удивлялся, как физическая боль может выноситься часами, днями напролёт. В то время как слова, произнесённые в трубку ледяным голосом, парализуют всё тело, лишая его способности подчиняться разуму. Я знаю, что это за код. Доводилось слышать. Я в ту же секунду умер. Весь абсолютно. Изображение плывет перед глазами. Тут всегда было так холодно? Кости, кажется, мерзнут... Разве кости могут мерзнуть? Выхожу из секундного помутнения и рассеянность сменяется гневом. Ноги сами несут в сторону, откуда только что хладнокровно прозвучал страшнейший приговор. И я уже замахиваюсь для яростного удара, как передо мной, к моему огромному удивлению, вырастает Чэн, загораживая своей широченной спиной. — Мы так не договаривались! — Это единственный выход, — так же холодно, — ничего не поделаешь. Люди приходят и уходят, а бизнес, — это слово он говорит с каким-то особым грязно-приторным благоговением, — он вечен. Я слышу собственное тяжёлое дыхание, понимая, что только что спалился с потрохами. Но, мне насрать на это. По позвоночнику растекается нечеловеческий ужас. Хочется заткнуть себе рот. Хочется отмотать блядское время назад. Не приходить, сука, в этот несчастный кабинет! Отчаяние вырастает настолько, что я забываю, как дышать. Я убью тебя. Мой отец — псих. Человеческие жизни для него — ничто. Пользуется ими, как хочет, орудуя деньгами и лишь деньгами. Люди расслаиваются на высшие классы и на низшие. Так он говорил, да. И низшим классам необходимы деньги. Они как грязь — их слишком много. И лишь элита из высших классов может подарить им благо. "...Низших не жалко. Один или два, какая разница. Их жизни...ничтожны..." И Шань оказался из низшего класса. Меня трясёт. От злости или от ужаса, не ясно. В животе нарастает давящее ощущение и тело нещадно бьет озноб. Я буквально чувствую, как от головы кровь спускается к сердцу и покидает голову, делая лицо трупно-белым. Внутри мощнейший диссонанс, и пока я решаю, выбросить эту мразь из огромного окна, или вставить в горло ненавязчиво воткнутый в деревянную поверхность нож, отец выжидающе смотрит на Чэна. — Дава-ай. Брат с каменным лицом продолжает сверлить его взглядом. И вдруг начинает медленно мотать головой. — Это... — Ты хоть не расстраивай меня, Чэн. Необходимо решить проблему до приезда Яна. — Отец, — голос опускается, — ты... — На мне уже висит огромный грех. Так что, с пацаном — или без, нет особой разницы. Я перебью столько людей, сколько будет нужно. Если это встанет на пути у семейного бизнеса. Или, у тебя есть другие варианты? В эту секунду я чётко осознаю, что если брат сдвинется хоть на сантиметр, я разорву этого уебка. Насрать, что он подарил мне жизнь. Просто разорву, окрасив в багровый вечно белоснежный наутюженный пиджак. Разорву, но не позволю даже пальцем тронуть моё. Если бою быть, то это будет бой на смерть. Как смеешь ты, мразь?! Охрана напряженно переглядывается. Их глаза скачут от отца к Чэну, потом — ко мне. Руки то и дело касаются стволов, заткнутых за пояс. Они как цепные псы, ожидающие команды "ФАС". И сейчас это единственное, что могло бы остановить меня. — Если он знает, — батин голос звучит приторно-сладко, — он может донести. И выхода, кроме как убить... Хотя, нет. Даже это не могло бы. Последнее слово развязало мне руки. Я, не дослушивая дальше, подгоняемый неконтролируемым гневом и отчаянием, отталкиваю брата и яростно хватаю отца за ворот. Мне не хватает секунды, долбаного мгновения, как вдруг две пары сильных рук хватают меня под локти и отрывают от ублюдка. Я разочарованно выдыхаю под безудержный прокуренный хохот. Чэн стоит. Просто смотрит на отца, сгибающегося пополам от смеха, на меня, готового выпрыгнуть из собственного тела, сломать себе руки в попытках вырваться из цепких лап охраны, лишь бы выкинуть этого урода из окна. И молчу. Из-за ужаса не могу сформировать яростные мысли в целые предложения. Просто напряженно смотрю, из последних сил сдерживая рвущийся наружу крик тупой душевной боли невыносимой потери, сдавившей сердце. — Во чёрт, — он, вытирая выступившие слёзы, плавно подходит ко мне. Взглядом приказывает охранникам отпустить меня, — Удивил так удивил. Подростковая эмоциональность конечно естественна, но, это, — делает неопределенный жест в воздухе, — немного чересчур. Меня более никто не держит. И я могу дотянуться и воплотить в жизнь самые кровавые мысли с его участием. Но, на деле — стою на месте, периферическим зрением замечая приближающийся силуэт брата. Он бесшумно подплывает и я, выходя из ступора, медленно перевожу на него взгляд. Сильнее сжимаю кулаки, встречаясь с родными когда-то серыми глазами. У меня эмоциональный шок. Мне хочется выть от безысходности, хочется сломать нос Чэну, зачем-то ляпнувшему отцу про Шаня. Хочется сломать нос себе, ведь брат перед входом пытался...пытался, блять, поговорить, он хотел, а я... Истерия. Абсолютная. Неконтролируемая паника, заставляющая крепко стиснутые кулаки мелко трястись от напряжения. Я смотрю на него и не вижу. Словно пялюсь в пустоту. И в голове одна только мысль, в которую я сам до сих пор не верю. А брат вновь просто смотрит. Ровно стоит и наблюдает, как отец похлопывает меня по плечу. Неожиданно начинает вглядываться в моё лицо. И на секунду, совсем незаметно, вздрагивает. Я понятия не имею, как толковать это его движение, мне похуй. Это единственный раз на моей памяти, когда я не могу ничего делать. Я просто не знаю, что...Не знаю, как. И от этого желание что-то делать перерастает в желание сделать хоть что-то. Я не контролирую тело и отцовская рука на плече мгновенно выводит из анабиоза. Мой кулак резко впечатывается в его скулу. А ещё через секунду мне прилетает по затылку и под дых одновременно. С двух сторон. Я на автомате бью с локтя одному из охранников куда-то в челюсть. Урод опрокидывается на пол, а я тем временем — мочу второго. Того, что загораживает отца, возобновившего неистовый маньячный хохот. Он уворачивается, меня хватают сзади поперёк шеи, а в следующую секунду висок ощущает холод металла. И это чуть отрезвляет. Меня вновь держат два бугая, один из них, тот, что с разрисованной рожей, приставляет ко мне пистолет, а второй проверяет, цела ли челюсть. Я загнанно дышу, стараясь искренне найти выход там, где его нет. Отец медленно подходит вплотную, потирая кровоточащую скулу и нависает грозной скалой. — Шутки кончились, — пропасть чёрных глаз впивается в душу, — Чэн, — призывающее поворачивается к брату, вставая рядом со мной вместо одного из накачаннных арангутангов, — самый запоминающийся урок — урок от родного человека. Всяко лучше, чем в подворотне, верно? Чэн, не проронивший ни слова за все это время, угнетенно молчит. Отводит тяжёлый взгляд. — Контрольный на добивание, сынок. Он возвращает взгляд к отцу, коротко кивая. Подходит ближе, прожигая взглядом. Хрустит костяшками. И, сделав резкий выпад, наотмашь бьёт в лицо. Звук сломанного носа неожиданно режет слух. Не моего носа. И охуевшие лица охраны, придерживающей бессознательное тело.

***

Три дня спустя

На пустой улице светит слабое серо-золотистое солнце, лениво перебирая лучами между облысевших деревьев. — Почему? Чэн в ответ лишь слабо щерится, периодически поглядывая в сторону огромного здания, ограждённого высокой рабицей. — Потому, что никогда тебя таким не видел... — Каким? — и, немного подумав, — Не отвечай. Брат прикрывает глаза, медленно и с удовольствием вдыхая никотин. Ледяной ноябрьский воздух пробирает до костей, но мне совсем не холодно. Впервые за столько времени я проникся к нему глубочайшим уважением, на которое только был способен. Его поступок неоценим. Столько лет прошло, я знаю, но мама ведь говорила нам в детстве: никогда не поздно. И оказалась права. — Не было больше вариантов. — Что? — Вариантов. Не было... Чэн расслабленно курит, облокотившись на спинку лавочки, переступая с ноги на ногу. —... У головоломки не всегда одно решение. Иногда случается, что у тебя два варианта, оба из которых — верные. Оставалось лишь выбрать. — впервые смотрит на меня открыто, не равнодушно, как обычно, а так, словно понимает. Словно он не вырос и по-прежнему подросток, играющий с друзьями в собственной рок группе. Мечтатель и реалист, пиздюк старший, как я его называл. Тот, кто заставлял меня бегать по утрам. Парень, переебавший пол школы в нашей общей комнате. Последний уебок, что раньше, что сейчас, и, несмотря на профессию, по-настоящему добрый пацан. Просто Чэн. — И почему ты так выбрал? — погрузившись в размышления, гоню от сердца непрошеные тёплые чувства, — только не надо мне пиздеть, что совесть проснулась. — Совесть, — со смехом выдыхает дым, — не слышал о такой. Я подавил улыбку. Ты меня понимаешь. — Нет, — его лицо вновь каменеет, — не из тех соображений. — Из каких? — по непонятным причинам голос звучит особенно устало. — Ты придурок, мелкий, — сочная Чэновская улыбка, исчезнувшая на столько лет, озаряет на секунду вечно строгое лицо, — этот парень тебе важен. — Нихуя. Грубая рука ерошит растрепаные чёрные вихры. — Себе не соврешь. Нервно усмехаюсь, тряхнув головой, но рука никуда не делась. Себе не соврешь. Это точно. Но, тебе можно. Отца привели сюда под конвоем два дня назад. И за это время я не спал. Почти. Один раз сомкнул глаза, когда мы летели сюда и соулмейта, надо сказать, встретил. И, в ответ на некоторые вопросы, филигранно послал его. А хули мне ему объяснять? Сказал, что спать совсем нет времени. Так и было. И сейчас мы в неясных чувствах стоим около той самой тюрьмы, в которую упекли невинного человека несколько лет назад. И вина прожигает обоих. — Ты же знаешь, что должен теперь. И не поспоришь. — Знаю. Скрип огромной железной двери заставляет нас синхронно повернуть головы.

***

Ночь того же числа

Pov Мо Гуань Шань Это произошло всего лишь пять часов назад. Случилось слишком быстро, поэтому помню плохо. И в памяти остались только некоторые отдельные моменты. Помню, как медленно осел вниз, не сумев заставить ноги слушаться. Помню, как смотрел в одну точку, не решаясь поднять взгляд. И эта мелкая дрожь по всему телу. Эти родные глаза, которых меня лишили на столько лет... Помню, что было много слёз. Маминых, в основном, конечно. Мы же мужики, да, блять. И даже когда глаза позорно пекло, я не моргал, дабы не дать пролиться этой отвратительной солёной влаге. Сохранять стойкость, да. Так ты меня учил. Только как можно оставаться стойким, когда даже на твоём суровом лице с надбровным шрамом, проступает складка горечи? Как можно сдержаться, когда эти глаза, смотревшие всегда твёрдо и упорно, выглядят чересчур красными на этой белой коже?! Как ты предлагаешь это сделать?! Как?! Помню, что было много боли. Нашей общей. И каждого в отдельности. Её мы глушили весь вечер, опустошив все запасы алкоголя в доме. И мама даже разрешила мне наливать нам, потому как сама просто не способна была отлепиться от отца. И всё плакала, плакала. И мне впервые в жизни её слёзы доставляли невъебенную радость. И сладкое осознание того, что всё идёт именно так, как нужно. Он не рассказал ни о том, как он здесь оказался. Ни о том, почему его вдруг резко отпустили. Да и не хотелось бы знать. Он просто рядом. Просто здесь. И никуда не денется теперь. Его будто бы никуда и не отсылали. Словно он просто отлучился в командировку на неопределённый срок, но, хоть и говорил не ждать, не сказал "прощайте". И это главное. Эта любовь выдержала всё. Боль, кровь, слёзы. Моя мать после отца ни с кем не встречалась. Просто не могла. После долгих рыданий, обнимашек и отцовских подзатыльников, по которым я так сильно скучал, меня отправили спать, как бы смешно не звучало. Понятно, для чего. Я судорожно выпускаю воздух сквозь сжатые зубы, давя внутри ураган мурашек, щекочущих все тело. Лежу на кровати, слушая вскрики вперемешку со сдавленными всхлипами из их спальни. И улыбаюсь. И сглатываю счастливые слезы.

***

Холодный лунный свет отдаёт приятным лёгким теплом. На улице — сырость после недавней грозы. И в башке мимолетные воспоминания, кольнувшие слишком глубоко. Гроза. Мотоцикл. Скорость. И ты. Раздраженно тряхнул головой, плотнее засовывая руки в карманы. Нас нихуя не связывает. Все это было ошибкой, даже несмотря на мои чувства. Я убежал тогда. И сделал это с легким сердцем. И я в это действительно верю. Почти. Родители легли спать, а я, впервые за такое долгое время, вдохнул полной грудью. И вышел ночью на улицу просто так. Чтобы насладиться обрушившимся счастьем. Чтобы просто подышать ночным воздухом, пахнущим дождём с примесью каких-то сигарет... Его сигарет. Я рефлекторно поворачиваюсь в сторону запаха, натыкаясь на неподвижный силуэт. Что ты нахуй забыл здесь в такое время?! Хэ сидит на лавке и курит, втыкая в пустоту. Видать, я родился под счастливой звездой, раз он до сих пор не видит меня. Медленно отступаю назад, заходя за угол, стараясь не издать ни звука. Не. Поворачивайся. Звонок чужого телефона резко разрывает тишину и заставляет подпрыгнуть и плотнее вжаться в стену. Сука, я во второй раз, походу, стану невольным слушателем. Но и сдвинуться не могу, чтобы не вызвать скрипа. Хэ подает в трубку полусонный хриплый голос. А по моей спине уже галопом скачут мурашки. Он всегда был настолько низким? А я и отвык за несколько дней. —...Да?...Доставил. Мне на голову сверху капает что-то. Долбит по темечку и порядком раздражает. Поэтому я тихо накидываю капюшон, чтобы пробивало сначала ткань. На заднем фоне моей борьбы с теперь уже мокрым капюшоном, прилипающим к волосам, вновь звучит низкий голос Хэ. — Успокойся, Чэн...Нет...Какая разница? Кианг на месте, так что... Я в шоке замираю, не дослушивая. — Отьебись... Более чем уверен...Пока. Хэ сбрасывает звонок и, судя по звукам, чиркает зажигалкой, прикуривая второй раз. Холодные капли по-прежнему долбят по мозгам, но я этого не замечаю. Я не чувствую мелко подрагивающих ног, но осознаю, что они несут меня в его сторону. А крепко сжатая в кулак рука спазмотично разжимается, чтобы сжаться вновь на тлеющей сигарете и кинуть её на сырой асфальт, со всей силы выдавив носком поношеных кед. — Так это ты?! — единственное, что мне удаётся выдавить из себя сквозь нефильтрованный суррогат эмоций, — Это т...Это из-за тебя, блять?! Меня трясёт. И я не знаю, от чего. За один вечер случилось слишком много. И в голове бардак. И паника. И что-то... Чёрные глаза напротив впиваются в моё лицо, словно не узнавая. А после — меня сносит мощным ураганом по имени Хэ Тянь. И вот он уже прижимает меня к твёрдой стене, крепко прижимая ладонь к моему рту, блокируя поток путаных вопросов. — Тише, щас... Осоловело уставляюсь на него и просто таращусь, не моргая. Он, без намека на сарказм в лице и голосе, что-то беспорядочно шепчет, в полной уверенности, что я внимаю.. А я не могу. Всё пролетает просто мимо ушей. Потому что...что ты сделал...Как ты... Мне нравится твой голос, и вовсе не обязательно знать, что именно ты говоришь этим голосом. Он бесподобен и это мой личный фетиш. Говори что хочешь, и я буду просто слушать, наслаждаясь одним лишь звуком, потому что тембр, и эта едва уловимая прокуренная хрипотца просто сводят меня с ума. Но сейчас я начинаю вслушиваться и на меня обрушивается поток сбивчивого торопливого шепота. — Прости. Прости за все. За то, что был бездушным ублюдком, за то, что останусь им. А я останусь, не сомневайся, — его речь спонтанна, так словно не может одними словами выразить, что чувствует; и я не могу, — Я бы въебал тебе хорошенько, — рвано выпускает воздух, улыбаясь краем рта,— ведь ты меня оставил тогда одного, и обкончал, главное, весь живот мне и смылся такой...А ты в тот вечер так и шёл что ли? Стоп, не в то русло, — еле удерживаюсь, чтобы не закатить глаза на этой "трогательной" ноте, — ну так вот: и я хотел прибить тебя тогда нахуй, ибо какого черта ты удираешь не сказав ни слова... Я подаю голос и пытаюсь разомкнуть рот, но его рука прижимается ещё теснее. Моё напряженное загнанное дыхание рикошетит от горячей ладони. Огромные чернеющие глаза напротив засасывают все глубже. —...тшшшш. Не вырывайся, — второй рукой пригвождает к стене, — честное слово, прибил бы. Но недавно я осознал, что не смог бы. Ты спрашивал, в спальне, помнишь, когда лежал на мне,— нервный смешок непроизвольно вырывается из его сжатых губ, — блять, опять не в ту степь... Он задолбано выдыхает и резко впечатывается лбом мне в ключицу. Рука сползает с моего рта и подцепляет воротник. И мне непривычно видеть его таким. Он словно перегорел. Эмоционально. И в один миг погас, как старая лампочка. Ты весь соткан из боли. И я тоже. Насколько разными не были бы судьбы, я ощущаю твою боль всецело, словно она одна. На двоих. Я понимаю тебя и твои чувства, как свои. Но, ты для меня — словно толстая книга. И, прочитав последнюю главу, думая, что уже финал, я обнаруживаю новые и новые страницы. Ты — мудак. Хладнокровный ублюдок, жаждущий подчинения. Так что не так с тобой? Ты же не делаешь ничего и ни для кого. Эгоист до мозга костей, действующий исключительно по своей схеме с целью извлечения собственной выгоды. Тогда... — Зачем? — единственный вопрос, который вырывается наружу, опережая остальные неозвученные. Сильные руки резко сгребают меня в охапку. А я просто стою, без возможности поверить в происходящее. Осознаю лишь, что все, что ты делаешь, не поддается никакой логике. Ты калечишь меня, ломаешь, выворачиваешь наизнанку, привязывая к себе. А потом возвращаешь в мою жизнь дорогого мне человека, отнятого, блять...твоей же семьёй. Твоя гордость превышает самый возможный уровень, если уж не сказать, гордыня. И это я трусливо сбежал той ночью и повёл себя как козёл, но почему тогда ты...извиняешься. Ты, парень, о котором мечтает вся школа, прижимаешься к какому-то рыжему гопарю около его дома. Все твои действия не поддаются логике. Я, парень, ненавидящий гомиков, обнимаю в ответ, крепко стискивая руки, вцепляясь пальцами в чёрную куртку. И прячу мокрые глаза. Мои — тоже.